Корзина с черепками

Человек мерил комнату тяжелыми шагами. Маленькое пространство, условно называвшееся домом, пахло пылью, серостью и тревожным ожиданием. Жизнь в ожидании — сейчас станет лучше. Жизнь в ожидании — каким-то чудом среди безликого картона нарисуется живой человек. Жить в ожидании — в собственном воспалённом нутре что-то произойдёт, что монохромная картина перед глазами мгновенно обретёт цвет. Создание, оно тоже было чёрно-белым. Оно должно было быть радостью, но стало чёрно-белым. Оно должно было спасти Человека, но стало чёрно-белым. Оно должно было отблёскивать неподкупной благодарностью и участливостью через мутный пластик нелепо-выпуклых глаз, но стало… — Да к чёрту, — рука не тянулась за ядами, смысл любых ритуалов терялся, а жизнь смешивалась в нелепую спайку «сегодня» и «вчера». «Вчера» затянулось так долго, что страшно было выглядывать в окно: и серость стала серее, и последние надежды повисли, точно верёвка над ущельем… Мерзкое жалкое зрелище. Однообразные ноты, забытые к этому дню любым душевно здоровым человеком — последнее, чем шевелился атрофированный разум, и тем печальнее было вспоминать, что погоня за стабильностью и была главным изменением. Бродя туда-сюда, Человек внезапно приметил, как из дыры в сетке слишком заинтересованно выглядывает Создание. Если сейчас оно окажется в помещении — его невозможно будет вернуть в состояние покоя. Вернее, у Человека не было на это сил и желания. — Замри, — Создание не послушалось и рванулось с места тут же, как поняло, что к нему тянется рука. Рука успела схватить его за шкуру над хвостом и прижать к полу. Частое шкрябанье когтей по полу сопровождалось жалобным ворчанием. Созданию явно было больно от схвативших его за шерсть пальцев, но выбраться оно никак не могло. Грубо развернув Создание и дождавшись, пока то рванётся внутрь, Человек закрыл сетку. Ощутив прилив странного жара, смешанного со стыдом, Человек испугался и отошел на шаг назад, тут же упершись в стену. Иррациональный страх… Даже не искренне навредить, а что-то изменить вокруг. …Создание было глупо-бесполезным, не к месту и не ко времени. Хотелось быть счастливым тогда, не сейчас. Тогда «сейчас» ещё не существовало, как не появилось и в это самое мгновение, тем не менее, потеряв призрачно греющее «тогда». Создание тоже было тогда. В скомканных записках и смутных ночных кошмарах, но было. И сейчас, по естественным законам времени — создания столько не жили — оно было уже мертво. Зачем держать у себя труп и дышать ядами? — Ну что ты, маленькое? — Человек протянул горячую дрожащую ладонь к Созданию. То топнуло лапкой и насупилось. Совсем как обиженный маленький Человек. С собой уже что-то делать было бесполезно. Последней живой его частью осталось Создание. Вот оно, жевало свою еду, лупило глазки и блаженно ничего не понимало. Человек смотрел на Создание, терзаемый смешанными чувствами. Создание жило своей жизнью и не думало о Человеке, начиная суетиться вокруг только в моменты голода. Создание, отвлекаясь от еды, неловко поковыляло в угол. Повредилась лапа, пока оно ими дёргало. И в этом не было вины Человека. — Давай взгляну, — голос страшно-ласковый. В очередной раз пожаловавшись на своём языке, Создание далось в руки Человеку, — тебе больно, больно. У него шкурка жирненькая, ухватить легко. Ничего не было постоянного, а оно останется навсегда. Обычно он держал его под лапы, а теперь схватил в кулак за шкирку. Круглые мутные глаза смешно выпучились, а во всем тельце появилось неестественное напряжение. Человек на дрожащей руке поднёс Создание к глазам и со слезами улыбнулся, прежде чем бросить его на пол с высоты собственного роста. Никаких стремлений что-то доказать. Никаких стремлений отомстить кому-то, выместить злость или что-то доказать. Какие-то примитивные желания за гранью человеческого, о каких не принято говорить и какие чувствуются лишь в моменты глубочайшего отчаяния. Человек вернулся с ножом. Мир глухой и он глухой. В ушах не стоял мерзкий животный писк, только билась кровь внутри. Первый надрез как-то смазался, нож как-то быстро оказался поодаль. Прямо руками, до боли в вечно каменных мышцах. Создание истекало кровью и извивалось, будто в блаженстве, а не в боль. Вовсе не глупое. Безумно нужное. Предложить жертву легко, сложно подгадать, как больно будет, когда её не возьмут. Не возьмут. Не возьмут. А он возьмёт, он большой и добрый. Оно зависело от него, но его не любило, и только так, через мировые алые слёзы — могло быть, кем должно было. Вся жизнь крутилось вокруг Создания, как оно сейчас крутило головой с хрипло-визгливыми криками. Страшно. Конечно было страшно от себя, но хуже был бы холодный расчёт, к которому Человек уже не один раз приходил мыслями, но всяческий раз отказывался от воплощений. Слишком буднично, неискренне, уничтожая последнюю живость. Нежная кожа, покрытая густой мягкой шерстью, скрипела, разрываясь и отходя от тела, сливаясь с человеческими рыданиями. Никогда ещё не было так хорошо. Никогда ещё не было так неправильно и ощутимо мерзко — своими руками, какими ласкал, уничтожить то, во что было множено так много сил. Оно же не понимает. Оно же не понимает. Оно же часть его. Шкурка лежала в стороне. Он выпустил. Создание мерзко попискивало, тряслось, и сочилось мутной жижей с голой кожи. Жалкое, уродливое, умирающее. Остался пух только на лапах и на морде — этими частями Создание прикасалось к Человеку, когда тому было тоскливо, и эта тоска так и налипла на них, не уродуя и не украшая, но строго напоминая о своих долгах. Человек почувствовал резкое головокружение и то, как странно-приятно зудит где-то у основания черепа, так, что захотелось чихнуть. Дыхание сбивалось, а на сердце колотилась непонятная тревога, отдалённо похожа на восторг. Что-то, у чего нет причины, но должны были быть последствия. Гадкое шуршание целлофанового пакета оглушало. Осознание того, что всё закончилось, делало больно, но самым большим и важным было счастье. Счастье, что ещё жив, пока больно. С высокомерным омерзением человек поднимал ещё дрожащую и скулящую тушку и складывал в мешок для мусора. Завязал, вынуждая ещё целые лёгкие обдаться, как кипятком, отвратительным химическим запахом дешевого нефтепродукта, пнул напоследок с глухим смешком, наслаждаясь остатками живости, и выбросил. Вернувшись, Человек переступил через сетку, сел на пол и заплакал. Спустя несколько дней Человек, как смог, высушил шкурку, чтобы положить под дверь помещения и вытирать об неё ноги. Вытирал и чувствовал, как в сердце отдаёт жалостью к себе и ещё какой-то неназванной гадостью, как о битое стекло. Человек думал о том, что будет больше Созданий.