Любимый пес

      «Господи, неужели я дома!» – это первое, о чем хочется орать, когда Баки спрыгивает с трапа самолета на родную нью-йоркскую землю. Прикрывает глаза в наслаждении, но сзади поторапливает Брок: «Чего застыл?»       – Мы дома! – улыбается Баки широко. Хватает его за плечи, хотя особо не ухватишься – мешает огромный рюкзак, да и Брок обвешан сумками, еле идет. Взяли только самое необходимое – ага, в десяти коробках и вот в этих тюках ручной клади. Много у них скопилось вещей и многое пришлось оставить – не только вещи, но и воспоминания. Но Баки уверен, будут новые – и вещи, и воспоминания – главное, что они с Броком вместе, а они вместе. И теперь это навсегда. Теперь уж точно никаких препятствий, а все решения приняты давно и бесповоротно.       Баки счастлив, о чем он с воплем восторга сообщает уже не только Броку, но и Стиву, пригнавшему служебный минивэн, чтобы встретить их с коробками. Решено, что первые несколько дней они пробудут в Нью-Йорке, Стив уладит необходимые формальности с Броком и его статусом, а Баки навестит родителей.       Изначально Баки лелеял надежду остановиться не у Роджерсов, а дома. Даже Брок не возражал, бросил лишь: «Ты решай, мне все равно». Хотя Брок, возможно, не стал бодаться именно потому, что прекрасно знал: не остановятся они у Барнсов. И да, прощупывая почву в разговорах с родителями, Баки быстро понял, что Броку там будут не рады, прямо никто так не говорил, конечно, да и Баки прямо не спрашивал, но ясно почувствовал по полунамекам. Хотя мама хотела, чтобы Баки пожил дома, он и сам хотел, но идею приехать самому, а Брока поселить у Роджерсов Баки даже не рассматривал. Либо вместе, либо никак. Потом, они освоятся, и он приедет в Бруклин навестить маму с отцом. В конце концов, они же теперь будут в Америке постоянно, можно хоть объездиться.       Брок его восторгов по поводу возвращения не разделяет, сидит мрачнее тучи, но Баки и не требует от него хорошего настроения – спасибо, что в целом тут сидит, лишь бы сидел. Но Брок привыкнет, Баки уверен. Это ведь и его родная страна тоже, Брок прожил здесь всю жизнь и тоже скучал. И Баки думает, что, на самом деле, глубоко в душе Брок тоже хотел вернуться. Боялся, но хотел. Им обоим нужны были перемены или возвращение к истокам, называй как хочешь, но и Брок, несмотря на кислую мину и мысли о грядущих трудностях, возвращению по-своему рад. И в первый же свободный вечер вытягивает Баки в ресторан, «про который как, блять, ты не слышал, сейчас все пишут!».       Но это их последний пафосный ресторан на долгие годы вперед, о чем Брок ему за ужином и сообщает. Баки фыркает и смеется, не разделяет этого пессимизма, да и не особо нужны ему эти рестораны. Брок вроде бы тоже шутит, но Баки улавливает в его взгляде безнадежную тоску. Для Брока это серьезно. И дело не в ресторанах, конечно. Баки догадывается в чем, но, наверное, до конца не может и не сможет Брока понять – много всего намешано. Ему вот нужны были перемены, а Брок наверняка заебался что-то менять. Всю жизнь скитался из штата в штат, менял места и квартиры, все у него вечно рушилось, он бегал ото всех и бегал от себя и только все устаканилось, жизнь вошла в привычное русло – и снова все с нуля, спасибо, Баки.       Брок этого не высказывает, конечно, но и без слов понятно. И жили ведь они в Индонезии очень комфортно, могли позволить себе все – а сейчас все их сбережения направлены на несколько конкретных целей и свободных денег в общем-то нет. Учитывая, что в их паре Брок всегда был главным, этот факт его как минимум тревожит, а в вопросе финансов он на Баки не рассчитывает нихуя. Баки намерен доказать обратное, но на данном этапе в голове у Брока Баки в расчет не берется вообще – разве что в качестве дополнительной статьи расходов. Плюс добавится же еще статья в виде ребенка, которого они хотят, и Брок хочет, утверждено. И вот тот сидит и думает обо всем этом сейчас и наверняка даже чувствуют вину за то, что не сможет больше «развлекать» Баки как прежде. Абсурд – да, для Баки это не важно и не нужно, он сам хочет теперь «развлекать» на равных, но Броку не докажешь, не объяснишь, потому что тот привык быть главным, для него это важно.       И Баки не лезет, молчит. Он докажет поступками, а не словами, что и на него можно опереться, не надо все тащить самому. Брок просто однажды это почувствует и поймет.       Но вот все равно, видя тоску в его глазах, хочется поддержать, сказать что-то из серии «у нас все получится», «будут еще эти ебучие рестораны, что ты нагнетаешь?» – но это все шелуха, да и Брок не воспримет. Поэтому Баки просто берет его руку в свою и говорит, что любит. Брок хмыкает, улыбается отрешенно, все еще в своих страхах и тревогах, но главное – любит в ответ. А большего и не нужно. Со всем остальным они справятся.       И, конечно, первое время очень тяжело. Им обоим. Причем не только в финансовом плане – во всех. Нужно устраивать быт, жилье, искать работу, налаживать отношения с соседями, приводить в порядок документы, таскаться в репродуктивные центры – мало того что все дорого, так еще и ни черта не понятно, за что хвататься и с чего начинать.       Баки нанимается в ветеринарку, но с его «потрясающим» резюме и опытом работы это пиздец мероприятие. Сначала его не хотят брать. Потом берут, но платят гроши и используют не по специальности, а в качестве «принеси-подай». Он злится, устает, параллельно устраивается на учебу повышать давно утраченную квалификацию – времени и сил не хватает ни на что.       Броку не легче, тоже начинает с нуля. Покупает какой-то ресторан, но все идет тяжело, текучка сотрудников, смена концепции. Брок бесится, не получается, хотя Баки не слишком в курсе деталей, потому что весь в своих делах и проблемах. И если когда-то казалось, что они перестали видеться и общаться из-за ебучего бара, то тогда Баки вообще не знал, что такое «не видеться и не общаться». А вот теперь узнал. Они действительно месяцами встречаются, кажется, только во сне.       Но вот парадокс: вроде бы они оба уставшие, злые и заебанные вконец, но эта злость – на обстоятельства, а не друг на друга. А те редкие моменты, которые удается провести вдвоем, полны нежности и любви. Удивительно даже, но эти трудности их сплачивают, а не разделяют. Появляется цель, к которой они оба идут и к которой хотят прийти вместе.       Они играют свадьбу. Это необходимая формальность, но раз уж на то пошло, решают устроить небольшой праздник, для самых близких. Отец Баки не приезжает, но приезжает мать. Впрочем, с Броком она не общается, ее приезд, скорее, просто желание увидеть сына, чем одобрение его выбора. Родители Брока так и не приняли, и Баки от этого по-прежнему тяжело. Мама снова вздыхает о внуках, которых не будет, и на этой волне Баки решает поделиться: они с Броком планируют. Она радуется, искренне радуется, но в своей радости говорит одну очень жестокую вещь, причем не стремится обидеть, это выходит спонтанно, естественно и оттого еще более жутко: «Это же будет твой ребенок, от тебя, да?».       Но первым рождается Фрэнк, и он – Брока. Нет, он их общий, конечно, но биологически это сын Брока. Они сделали это специально, хотя Брок в целом говорил, что это же Баки важно, давай у нас будет один, посмотрим, как справляемся, и пусть это будет твой. Но Баки уверен, что они справятся, и хочет он не одного, а их разницу в возрасте в данном случае все же стоит учитывать – поэтому появляется Фрэнк.       Баки отчетливо, до мельчайших деталей помнит момент, когда впервые берет сына на руки, и это удивительное непередаваемое чувство в груди, к которому он далеко не сразу привыкает. Не верится, что это крохотный малыш – их. Баки держит Фрэнка осторожно, мягко укачивает и не верит, долго как будто не верит. Смотрит, как Брок с ним нянчится и сюсюкается, и не верит вдвойне. И это такое абсолютное счастье, которое Баки раньше и близко не испытывал.       И, конечно, появление малыша добавляет в их жизни проблем. Брок настаивал, что еще рано, нужно подождать пару лет, денег нет, мы дома не бываем. Но зная этого перестраховщика, который всю жизнь готов ждать подходящего момента, если не подтолкнешь, Баки толкал неумолимо. Поэтому Фрэнк появился так быстро и да, финансово они были не слишком готовы. И безусловно проблем добавилось, но, кажется, это и не проблемы вовсе, а появление Фрэнка стоило всего. А уж эта его улыбка – чем больше малыш взрослеет, тем больше становится заметна эта особенная улыбка уголком рта и хитрым прищуром, унаследованная от Брока. И Баки просто обожает моменты, когда эти двое сидят вместе и так вот, не сговариваясь, хитро улыбаются, поглядывая на него.       Три года спустя появляется Бекка – формально Бакина дочка. Но по факту Брок настолько в ней души не чает, что вот она именно что «папина дочка», где «папа» вообще не Баки. И это просто лютый тандем выходит, Бекка не слезает у Брока с рук, со спины, с шеи, всегда вертится рядом, всегда апеллирует к Броку, когда Баки ругается или запрещает, а она та еще проказница, Баки-то все ее уловки раскусывает, сам таким был, а Брок ведется, и такое ощущение, что вообще не может сказать ей «нет».       С Фрэнком Брок, конечно, другой. Нельзя сказать, что его Брок любит меньше – нет, он сына обожает, гордится им, поддерживает всегда, а уж когда тот родился, Баки вообще впервые в жизни увидел у Брока слезы на глазах. Но Фрэнк – мальчик, и тут у Брока свои стандарты воспитания: не избаловать и вырастить «нормального пацана».       И, честно говоря, у Баки вначале были некоторые опасения, что Брок может перегибать палку – все-таки у самого детство было тяжелым, отец его очень жестко воспитывал. Но Брок будто сам в себе этого боится и контролирует максимально. Иногда когда злится, когда заносит, просто зовет Баки решить проблему. Или советуется с ним, не слишком ли суров. Но это что касается Фрэнка, зато вот Бекка – «папина принцесса». И тут уже Баки сам лезет с увещеваниями, чтобы Брок не шел у маленькой манипуляторши на поводу, но в данном случае его советы Броку не нужны, балует он ее безмерно и это не остановить. Будто вот ей, дочке, можно додать ту нежность, которую не дали когда-то ему. И это настолько на каких-то травмах и инстинктах, что бороться бесполезно. А может, и не нужно.       Дети растут, у Баки наконец складывается карьера. Настолько, что удается помимо основной работы еще и собственную клинику открыть. Брок же, наоборот, ставит все на тормоза. Был момент, когда он задумывался о расширении бизнеса, о сети ресторанов, но отходит от этого, говорит, устал, отшучивается, что Баки же хотел работать, вот пусть и работает, а он ответственный за быт. И Брок действительно во многом берет на себя детей, все заботы, воспитание, нянь, кружки, их проблемы и болезни. Он держит маленький ресторанчик, но больше для души, прибыль тот, конечно, приносит, но не такую, как мог бы, да и Брок не стремится, больше не вкладывается, как раньше, физически, эмоционально, днями и ночами пропадая на работе – делегирует. Видимо, действительно устал. Или приоритеты сменились.       Что не изменилось – у Брока остается его паранойя. Баки еле отговаривает его от возведения бетонной стены вокруг участка, упирая на то, что это как раз и будет делать из их дома самую примечательную мишень для кого бы то ни было на фоне типовой застройки. А растить детей за городом и за колючей проволокой – так себе идея.       Тут Баки, конечно, сильно помогает дружба со Стивом, который стал охренеть какой шишкой в ЦРУ, а может где-то покруче, а волшебные три буковки называет так, для прикрытия и общего обозначения сферы своей деятельности. Стив проводит с Броком беседы, и только Стиву тот и верит. Брок всегда относился к нему с уважением, а теперь так тем более. И если Брок может сомневаться в симпатиях Стива лично к себе (хотя зря), то в родственной дружбе Стива и Баки не сомневается ни на минуту, как и в том, что их дети для Роджерсов как свои – о них Стив позаботится, а большего Броку и не надо. Поэтому глобально он с паранойей справляется, но вот все равно в моментах та вылезает.        Иногда это выливается в какие-то забавные вещи: например, Брок берет фамилию Барнс, и эту же фамилию они дают детям. Наотрез от двойной отказывается. А Баки нравится дразнить его «мистер Барнс».       Но есть и куда менее безобидные проявления: например, оружие у них в доме. Причем, у самого Брока даже разрешения на оружие нет, ему запрещено. Но Баки пришлось получить – его стараниями и уговорами, конечно же. А еще у них в доме есть тайные комнаты и запасные двери, и дети проинструктированы, как там прятаться и куда звонить, если вдруг что. Особенно Фрэнк, который «мужик» и «должен отвечать за сестру».       Баки не то чтобы все эти мероприятия сильно радуют, но это то, с чем он вынужден мириться, выбрав этого человека. Да и в целом вреда особо нет, дети воспринимают все как игру, Брок учит их самообороне, даже малышку Бекку, и это единственное, в чем он не дает ей спуску. Фрэнк так вообще, ощущение, что проходит курсы спецназа для семилеток. Может, это в чем-то даже и хорошо, полезно, смогут за себя постоять и не увяжутся за незнакомцем на улице. В любом случае Баки это не побороть.       Хотя в целом Брок с годами все-таки становится спокойнее. Пистолет хранится в сейфе, а не под подушкой. Фрэнк со скрипом, но все же получает разрешение бегать с соседскими мальчишками без присмотра, а Баки ухохатывается, наблюдая, как в Броке в этот момент борется ебучая гиперопека с установкой «из него должен вырасти нормальный пацан».       Зато ежедневный обход периметра перед сном, проверка, все ли закрыли двери, и ор, если вдруг нет – по-прежнему добрая традиция. Но при всем этом сторожевого пса Брок завести наотрез отказывается, хотя это как раз было бы логично, тем более, подросший Фрэнк очень просит собаку. Но даже подосланная Бекка не спасает ситуацию – Брок остается непреклонен.       На очередное Рождество Стив и Пегги задаются идеей собрать ребят из кафе, в которым они все когда-то работали вместе, отпраздновать семьями, узнать, кто как и где, да просто даже посмотреть друг на друга, в конце концов – двадцать лет не виделись. Баки подтверждает: они с Броком будут. Брок само собой ворчит, что никуда не поедет, но послушно пакует детей и чемоданы в Бруклин.       Роджерсам действительно удается собрать всех: приезжает Сэм с женой и близнецами, свежеразведенный Уокер жалуется всем на жизнь, Лемар приезжает с подружкой, Шерон с дочерью – так странно видеть их всех сквозь года, повзрослевшими, изменившимися и в то же время во многом такими же, как были. С детьми, в которых угадывается что-то знакомое, но уже новое совершенно.       И вот переобщавшись со всеми, поперезнакомив детей, они садятся втроем, как раньше: Баки, Сэм и Стив – вспоминают работу в кафе, ржут на Уокером, обсуждают Шерон и Лемара, остальных ребят, детей, работу, семьи, предаются общим воспоминаниям, и о Броке тоже, конечно. Баки и его дикая история любви тогда будоражила всех. Стала легендой в своем роде. Но никто и не думал, что это выльется во что-то серьезное. Никто и представить не мог. Баки и сам не мог, пожалуй. «Охуеть не встать», – выражает Сэм общее мнение. Потому что вот он Брок – стоит там, на кухне, меряется с Пегги кулинарными талантами (и побеждает, тут он непобедим) и тем, кто там у кого из детей быстрее заговорил, кто читает какие книжки и на какие ходит секции. Тем более у Роджерсов рождается третий ребенок – Крис, чуть младше Фрэнка по возрасту, так что обсудить есть что. Но вот сама картина – Брок в свитере с оленем (усерался на эту тему пиздец, но они тут все в таких, это дресс-код), поседевший, с дочкой наперевес, учит Пегги Картер-простите-уже-давно-Роджерс тонкостям кулинарии – и правда, будто какой-то сон. Самый счастливый сон. Хотя сном Баки уже кажется их прошлое – стершееся из памяти кафе, глупые ссоры, ревность, прости-господи БДСМ, вечные качели, драмы, расставания – все это такое далекое, иллюзорное, покрытое туманом. А настоящее вот здесь. Во всех смыслах настоящее. Счастье.       И только один момент это Бакино счастье несколько омрачает – родители, которые по-прежнему существование Брока как будто не признают. Хотя с внуками общаются прекрасно. Баки каждый год приезжает с детьми, и сначала он, кстати, очень переживал, когда впервые приехал с Фрэнком. Родители тогда настойчиво пытались узнать, чей тот сын, Баки неизменно отвечал «наш». И хотя сейчас дети подросли, и во Фрэнке отчетливо угадываются черты Брока, родители уже воспринимают его своим внуком, для них он тоже «наш», различий между ним и Беккой бабушка с дедушкой не делают, обожают обоих – чему Баки рад несказанно. Но вот существование Брока почему-то игнорируют по-прежнему. Даже на свадьбе мама к нему не подошла.       И в это Рождество должно случиться долгожданное знакомство. Баки так планирует, и это была идея Роджерсов в том числе. Стив знает, как Баки переживает, что связь так и не налажена, пытается помочь. Барнсы-старшие приглашены, само собой. И не могут не прийти, Стив для них как родной. Баки знает, что родители придут, Брок тоже предупрежден, и все равно Баки нервничает пиздец. Постоянно смотрит на дверь, ожидая, пытаясь предугадать, как все пройдет. Сцены устраивать точно никто не будет, но мало ли мама что-нибудь ляпнет, не подумав, или отец откажется Броку руку пожать – причем, Брок и глазом не моргнет и даже после ничего не выскажет. Но Баки просто сам настолько устал от этого немого непринятия со стороны своих самых близких людей, что вот – они приходят, он идет навстречу, обнимает отца и маму, поздравляет с Рождеством, сзади слышит, как Брок говорит Бекке «пойдем поздороваемся с бабушкой и дедушкой», Фрэнк и сам уже мчит – а Баки почему-то предчувствует катастрофу.       Катастрофы не случается. Брок подходит, передает дочь в руки Бенджамина Барнса – «смотрите, какая у вас выросла принцесса», вежливо приветствует миссис Барнс, все друг другу кивают про Рождество, воцаряется неловкое молчание, и Брок отходит. Катастрофы не случается – да, но и стыковки тоже. Родители по-прежнему не понимают, не принимают, Баки видит по их лицам. И это не злоба, не вредность, это именно глубинное непонимание, которое они, может, и хотели бы, но почему-то не могут преодолеть. И, наверное, не смогут никогда. Но и это то, о чем Баки знал, выбирая Брока. Раз так, то пусть будет так. Баки все равно с ним счастлив. И уж точно о своем выборе не жалеет.       После рождественского ужина дети разбегаются. Подросшая Пэтти строит малышню, и Баки останавливается невольно, поражаясь тому, как она выросла, совсем взрослая уже, красотка, в старшей школе. Ходит, командует, помогает матери убирать со стола. А Баки помнит, как таскал ее на руках совсем малышкой. А теперь вот она кружит над полом Бекку.       Эд, Фрэнк и Крис вместе с близнецами Уилсонами носятся по двору, играют с Кэпом – огромным роджеровским голден-ретривером. Кидают мяч, бесятся, валяются в снегу. Вышедший покурить Брок смотрит на них с улыбкой, время от времени покрикивая, чтобы не мучили пса. А Баки прям предвкушает, как их ждет новая порция нытья от Фрэнка «ну, папа, давай купим собаку». Подходит, накидывает Броку на плечи куртку, потому что свитер с оленем тот снял, видимо, посчитав: раз официальная часть закончилась, имеет право.       – Лучше мерзнуть, да? – говорит Баки укоризненно, в ответ получая коронную улыбку с подмигиванием:       – Можешь меня согреть.       Баки прижимается к нему, приобнимает за талию. Не планирует подлость, но в последний момент почему-то не может сдержаться: пробирается ледяными пальцами под рубашку. Брок отталкивает его с недовольным и очень искренним «да блять!». Благо дети увлечены игрой и не слышат. Зато слышит Пегги, тут же высовывается и смотрит многозначительно. Брок жестом сигнализирует, что «все, сорри, я молчу». И дает Баки пендель от души, от которого при всем желании не удается увернуться. «Как дети малые!» – выносит Пегги свой вердикт, скрываясь за дверью.       Баки делает примирительную попытку Брока приобнять, но тот уже увиливает, смотрит с подозрением. И приходится поуговаривать, убеждая, что «все», «да, успокоился», «да, пришел в себя», «больше не буду».       И вот они стоят в обнимку, смотрят на бесящихся в снегу детей и роджеровского пса, и невозможно не предаться воспоминаниям:       – Помнишь, как мы так же бегали с Солдатом. На то первое Рождество, когда я остался у тебя. Ты еще тогда так говнился, пиздец.       Брок улыбается, кивает, а Баки подначивает:       – Повторим?       – Нет, я уже слишком стар для этого.       – Ты и в сорок так говорил.       Брок хохочет.       – Да, тогда я представить не мог, что через двадцать лет смогу еще что-то сказать.       Не нравится Баки этот юмор, но Брок всегда так шутил. Пессимистичненько. Что-то тревожное колет под сердцем на мгновение, но Баки гонит эти неясные мысли прочь. Весело перехватывает у Брока сигарету, как всегда делал раньше, хотя сам уже давно не курит. А Брок смотрит со смесью шуточного укора и неконтролируемой нежности. Тоже как раньше, когда Баки курил его сигареты. Точь-в-точь.       Выходит Стив загнать домой Кэпа и детей. Справившись с этой миссией, присоединяется к Баки и Броку, стоит с ними какое-то время, тоже выкуривает сигарету – стрессовая работа приучила. Делает это тайком от Пегги, громко загоняющей детей по спальням, и успевает избавиться от улик, когда та выходит разогнать и их компанию. Но если у Стива выбора нет, то Брок остается докурить и Баки с ним.       И вот они сидят одни в темноте на крыльце и столько в этом моменте знакомого прошлого. Баки прикрывает глаза, вновь на мгновение представляя себя двадцатилетним мальчишкой, сидящим в той уже не существующей пристройке, а лает как будто не Кэп, а Солдат, а Брок пахнет все так же сигаретами и одеколоном, тем самым, до сих пор.       И притираясь носом к его шее, Баки шепчет в блаженстве:       – Хочу тебя.       Брок смеется и отшучивается, как и раньше делал, говнюк. А Баки это так бесило и бесит, и заводит бесконечно.       – Возбуждает публичность? Тут полный дом людей, детей и твои родители через стенку.       – А если тихо? – шепчет Баки, не открывая глаз. И на ощупь проводит рукой вдоль его бедра, подтверждая серьезность намерений.       – Ты не умеешь тихо.       – Когда мне надо, я все умею.       – А тебе надо?       – Очень.       Брок смотрит на него с сомнением, но Баки свое получает в итоге. Пожалуй, идея действительно не слишком здравая, можно было бы потерпеть до дома, потому что кровать скрепит нещадно, как бы они ни старались делать это тише, медленнее, менее ритмично. А вместо слов любви Баки то и дело слышит шепот Брока о том, как Пегги Картер их убьет. Звучит не очень возбуждающе, но и его собственное сдавленное хихиканье вряд ли задает нужный тон.       Баки в итоге оставляет идею нормально потрахаться до дома, но все равно так хочется этой близости, так хочется обнимать Брока и ласкать, что Баки не может оставить его в покое, целует, не отпускает от себя, притирается и жмется рядом. Вся эта рождественская атмосфера всколыхнула в нем так много воспоминаний, что он зависает где-то между прошлым и настоящим, желая быть везде и сразу, обладая Броком всегда и во всех временах.       – Поверить не могу, что я тебя все-таки заполучил, – шепчет Баки счастливо. Настолько нереальным это казалось тогда. Насколько же нереальным сейчас кажется, что могло быть иначе. Не могло.       Что Брок и подтверждает, смеясь:       – Шансов устоять у меня не было.       Сажает Баки на себя, любуется, нравится ему эта поза. И хотя Баки уже давно не тот тонкий звонкий паренек, восхищение в глазах Брока и нежность в его прикосновениях остались прежними.       – Когда ты впервые это понял? – спрашивает Баки лукаво. Пригвождает его руки к постели, в шутку обозначая, что не отпустит без ответа.       Но Брок не может не повыпендриваться, переспрашивая:       – Понял что?       – Что не сможешь устоять. Что я пришел в твою жизнь и уже не уйду. А ты не отпустишь. Как бы ни хотел, уже не сможешь отпустить, – нашептывает Баки ему в ухо. – Когда понял, что влюбился? Навсегда и бесповоротно.       Но этот говнюк лишь глаза закатывает:       – Ты спрашивал уже. Миллион раз.       – Ответь в миллион первый.       Отвечает. И Баки знает, конечно. Он действительно спрашивал миллион раз, а ответ всегда был один:       – На «лодочках». Это было лучшее свидание. Я до сих пор вспоминаю.       Да, Брок все не может эти «лодочки» забыть. Хотя были же и другие крутые свидания у них. Например:       – А как же каток?       Баки ржет, а Брок рычит, тут же скидывает его с себя:       – Это я предпочитаю не вспоминать.       – Бекка чуть подрастет, научу ее кататься на коньках. Фрэнк, кстати, умеет в отличие от тебя. Это он от меня унаследовал. А от тебя улыбку, – говорит Баки, нежно очерчивая ладонью его подбородок.       – Улыбку?       – Ну да, ты же улыбаешься так.       – Как? – не понимает Брок. И кажется, искренне не понимает.       И Баки обнаруживает вдруг, что ведь ни разу не говорил ему об этом. За всю жизнь – ни разу. Хотя всю жизнь, с самой первой их встречи, сердце плавилось от этой его особенной улыбки. Но почему-то Баки ни разу не говорил – а Брок и не знает, выходит, как улыбается.       – Уголком губ. Вот так. Одним, – Баки показывает на себе, хотя что там Брок видит в темноте. – И такой еще прищур хитрый. Ты как взглянул вот так на меня, в тот первый вечер в машине, улыбнулся вот так – и я пропал. На всю жизнь, видишь.       Брок утыкается ему в шею. Он не любит вспоминать их знакомство.       – Прости за все моменты, когда я делал тебе больно. Если бы я мог переиграть…       – Не надо ничего переигрывать, – улыбается Баки, обнимая его. – Все сыграно. Прекрасно. Я люблю тебя таким, какой ты есть. В каждом моменте. В каждом воспоминании. Какими бы ни были те моменты в прошлом, без них не было бы этого, настоящего. А значит, я люблю их все. Они все были важны. Я люблю тебя в каждом моменте. В каждой секунде. Сейчас и всегда.       – И я тебя люблю. Сейчас и всегда.       Похоже на их новую клятву взамен старой «столько, сколько тебе нужно». Потому что ясно уже, что им обоим нужно сейчас и всегда. Без оговорок и сомнений. Без условий и стоп-слов. Все это осталось в прошлом. А их любовь – сейчас и всегда. И навсегда.       И Баки кажется, это счастье будет длиться вечно. Он, Брок, дети, нытье Фрэнка о собаке, ворчание Брока, проказы Бекки – все идет своим чередом, движется в привычном русле, и Баки так привыкает к этому ежедневному рутинному счастью, что кажется, уже и не может быть иначе. Обо всем договорились, всего достигли, и так оно и будет. Сейчас и всегда.       Но наступает день, перевернувший все. Всю жизнь Брок ждал подвоха от своего прошлого, и он его получил, но совсем не оттуда, откуда ждал. Никто его не выследил, никто за ним не пришел, но прошлое настигло иначе.       Баки помнит этот день в деталях. Обычный был день, похожий на многие. Брок играл с детьми на лужайке, таскал на плечах Фрэнка и Бекку – и все было хорошо. Баки помнит, как вечером они вместе засыпали. И помнит, как Брок его разбудил.       Умаявшийся на работе, Баки не сразу отозвался на свое имя, хотя слышал, как Брок зовет. Раз на третий разлепил глаза, сонно спрашивая:       – Ты чего?       – Вызови «скорую», пожалуйста.       И вот на этом Баки просыпается. Тут же. Включает ночник, смотрит ему в лицо, и Брок весь белый, будто из воска, капли пота на лбу и висках, а у Баки стойкое ощущение, что тот сейчас исчезнет, как свечка догорает – и он потеряет его навсегда в этой темноте.       – Что случилось?       – Спина болит… Адская боль. И я не чувствую ног.       Баки подрывается мгновенно. Плохо помнит события той ночи, тех первых дней – помнит, как вызвал «скорую», как вернулся к Броку, попытался сказать что-то успокаивающее, хотя тот сам стал успокаивать его.       Потом Баки вспомнил о детях – с кем их оставить? Ему нужно будет поехать с Броком, тот будет отказываться, но Баки нужно быть рядом, но что делать с детьми? Он звонит няне – нет, та не может. Рандомно набирает учителей из школы, в которую ходит Фрэнк – нет. Потом вспоминает про миссис Стэн, бодрую старушку, живущую через дорогу, ругавшую Фрэнка за то, что тот повыдирал ее гортензии. Брок тогда отправил хулигана искупить вину и работать у старушки личным садовником – и в отчаянии Баки звонит ей. Она откликается. Приходит практически сразу, посреди ночи, хотя Баки предлагает разбудить детей, привести к ней, но миссис Стэн входит в положение полностью: «Не нужно их будить, испугаются, пусть спят».       Но дети все равно просыпаются, когда приезжает «скорая». Брока кладут на носилки, Баки видит, что ему больно, но тот пытается не издать ни звука, потому что из-за двери высовывается перепуганный Фрэнк. Баки подходит к сыну, целует, обнимает, говорит, чтобы шел спать, просит присмотреть за сестрой, а если что – внизу будет миссис Стэн, сделает им завтрак, просит слушаться ее и не расстраивать, пока Баки не вернется. А он скоро вернется. Все будет хорошо, беспокоиться не о чем. И с папой тоже все будет хорошо, а пока ему нужно уехать с ним.       Хватая наспех собранную сумку с вещами, деньгами и документами, Баки запрыгивает в машину «скорой».       – Только если я не смогу ходить, то лучше убейте меня, – слышит он шепот Брока.       И тут же обрывает резко:       – Брок, прекрати!       Пожалуй, чересчур резко выходит. Но Баки напуган. Напуган до жути. Особенно этими словами.       А Брок как будто и не ожидал, что он здесь. Говорил не ему, и от этого лишь страшнее. Что там у Брока в башке? Впрочем, сейчас вряд ли что-то кроме боли. Но все равно первое, что тот спрашивает:       – С кем дети?       – Миссис Стэн подошла, не переживай.       – Хорошо.       Баки берет его руку, но Брок хоть и пытается, не может сжать его ладонь в ответ – и это пугает. Мозгами Баки понимает: ему вкололи обезбол, Брок где-то между явью и сном, смутно различает реальность – но его слабеющая рука, ощущение пальцев, которые пытаются схватиться, но не могут – прожигает страхом до костей.       Баки боится, с ума сходит от этого страха. В голову лезут самые жуткие мысли. Почему-то вспоминается так ярко, как пару дней назад Фрэнк в очередной раз канючил, что хочет собаку, Баки тоже вступил в спор, что «ну хватит, Брок, ну в самом деле, ты же сам любишь собак, давай заведем пса», и Фрэнк, получив поддержку, начал канючить с удвоенной силой. А Брок психанул тогда и бросил зло, как вот он умеет: «Только через мой труп». Баки не знает, зачем вспоминает об этом сейчас. И почему прокручивает вновь и вновь, сам себя затягивая в петлю бесконечного ужаса.       Так странно, он всегда думал про их разницу в возрасте в контексте общественного мнения, в контексте собственного затянувшегося взросления, в контексте сложностей ужиться с закостеневшим характером Брока, в контексте грядущих проблем в сексе, которые так и не настали, потому что жизнь оказалась куда больше того самого секса, казавшегося таким важным в молодости и ставшим совершенно другим и о другом сейчас. Но вот о чем Баки не думал никогда и с чем вдруг сталкивается лицом к лицу так резко и неожиданно – это то, что двадцать лет разницы между ними могут отнять у него Брока на двадцать лет раньше. И да, это условности, и да, жизнь непредсказуема – но страшное осознание этой зловещей стороны их разницы в возрасте накрывает Баки именно в этот момент. И накрывает так, что он не может прийти в себя. Сжимает ладонь Брока, молясь всем богам, чтобы тот ответил, сжал его руку в ответ – но ничего не происходит, рука Брока остается мягкой и безжизненной. Да, он спит, обколотый обезболивающим, – говорит разум. А проснется ли? – орет глубинный ужас. И что вообще будет? Что теперь будет?       И Баки винит себя, потому что Брок и раньше жаловался на проблемы со спиной – ну как жаловался, Брок не жалуется, у него всегда «все в порядке». Но Баки видел, что не в порядке. Но не придавал значения, когда Брок иногда морщился, растирая пальцами позвоночник, когда менял позицию в сексе или просыпался ночью и долго не мог заснуть. Раз «все в порядке», то Баки думал, значит, ничего серьезного. Но оказалось все серьезнее некуда – о себе дала знать старая травма, полученная Броком в двадцать лет, когда тот разбился на мотоцикле, а собирал ему позвоночник тот самый Джек, к которому Баки когда-то так ревновал. Тот человек давно растворился в прошлом, а вот чертова травма – нет, вот она, здесь, настигла.       Баки просиживает днями у больничной койки, и действительно не факт, что Брок сможет ходить, говорят врачи. А Баки просит их ни в коем случае не говорить это Броку. Потому что сам Баки это переживет, любые трудности они вытянут, найдут выход, но вот Брок – Баки боится, что тот может упереться в тупик. И не захотеть выход искать. Но Баки отбрасывает эти мысли. Слишком страшно. Слишком страшно.       И когда Брок приходит в себя, Баки счастлив невообразимо. Первое, что он чувствует, это легкое подрагивание пальцев – Брок все еще не может сжать его ладонь, но впервые за эти долгие дни есть хотя бы отклик.       И Баки не верит сначала, думает, что кажется. Но вот Брок приоткрывает глаза, медленно-медленно фокусируется, поворачивает голову, а Баки замирает где-то между счастьем и ужасом, потому что Брок наконец с ним, здесь – но здесь ли он? О чем думает, что чувствует? А вдруг ему больно? А вдруг? А вдруг? И что Баки должен делать? Бежать за врачом или остаться? Что делать?       Баки замирает в этих противоречиях, а Брок роняет голову набок так, чтобы смотреть на него, видит, узнает, улыбается даже с усилием. Баки кусает губы, лишь бы не разрыдаться. А Брок остается верен себе и первое, что спрашивает:       – С кем дети?       – Моя мама приехала.       – Хорошо.       Закрывает глаза, успокаиваясь. Будто это единственное, что его волновало и заставило проснуться. И вот, получив ответ, можно снова расслабиться, не тратить силы, которых и так нет.       Но Брок в сознании. Баки не знает, как и почему, но уверен, что Брок в сознании. А его самого буквально разрывает: не хочется Брока тревожить, пусть спит, отдыхает, но Баки так невообразимо соскучился и так счастлив, что тот наконец очнулся и здесь, снова с ним, что не может удержаться и ласково проводит пальцами по его впавшей заросшей щетиной щеке, радуясь тому, что теперь Брок чувствует прикосновение.       – Как ты?       Баки даже не рассчитывает на ответ. Просто так хочется что-то спросить, так долго он с ним не говорил, а были моменты, когда казалось, будто вообще больше никогда, а вдруг…       Но вот Брок приоткрывает глаза и отвечает:       – Не знаю… Странно. И я не чувствую ног. Хотя я в общем-то вообще ничего не чувствую…       Он кривится и совершенно точно чувствует боль.       Баки подрывается мгновенно:       – Позвать врача?       – Нет, потом. Просто посиди со мной. Долго сидишь?       – Сегодня или вообще?       Брок хмурится. Очевидно, в его сознании это все те же сутки, когда его увезли из дома. Баки боится, что Брок сейчас задаст главный вопрос – что дальше? Какие прогнозы? Будет ли он ходить? А Баки не знает, что отвечать. Потому что прогнозов нет, никто ничего не знает.       Но Брок не спрашивает. Возможно, настолько же боится спрашивать, насколько Баки – отвечать. И Баки сглатывает невольно, вспоминая, как Брок сказал в машине «скорой» – «лучше убейте». Сжимает его руку, парализованный страхом и этой тишиной, и зовет врача. Лишь бы не сидеть в ужасающей неизвестности.       Когда приходят врач с медсестрой, Баки стоит поодаль, вжавшись в стену, и ловит каждый звук, каждое слово. И молится мысленно, чтобы медперсонал не сболтнул ничего такого, что может разрушить хрупкую надежду – его или Брока, тут уже не важно. У них надежда одна на двоих.       Брок отвечает на вопросы, проходит все необходимые процедуры, слушает рекомендации, кивает, но сам вопросов не задает, в том числе и самый главный, хотя Баки уверен, только о нем думает – но не задает. Врачи тоже обходят тему восстановления стороной, выражаются максимально туманно и обтекаемо. Никто не может дать никаких гарантий, конкретика замалчивается, тонет в терминах, названиях лекарств, периодичности процедур, но встанет ли Брок на ноги в итоге – никто не решается сказать, и никто не решается спросить.       Когда врач и медсестры уходят, Баки вновь садится рядом и, хотя время поджимает, приемные часы заканчиваются, намерен сидеть до последней секунды, просто сидеть, лишь бы с ним.       – Я так скучал по тебе.       Брок чуть улыбается, не открывая глаз. Едва ощутимо сжимает руку. Ему тяжело или больно. Или вкололи что-то. Но Баки счастлив, что теперь есть хоть какой-то отклик. И одновременно страшно до жути. Потому что Баки понимает, это еще не конец, а только начало – и чем все закончится, не ясно вообще.       Хочется по привычке поделится своими страхами и переживаниями с Броком, найти в нем опору, которой тот всегда для Баки был. Разрыдаться как мальчишка, прижаться к нему, рассказать обо всем – как скучал, как боится, как было плохо и тяжело – Брок всегда принимал его со всеми эмоциями, страхами и метаниями, примет и сейчас: откроет глаза, сожмет руку из последних сил, утешит, успокоит, а Баки так это нужно, так нужен Брок…       Но Баки молчит. Давит собственные страхи и нытье, не позволяет себе. Потому что Броку его поддержка нужнее. И спокойствие нужнее. Со своими тревогами Баки разберется сам. Теперь он будет опорой. Спокойствием. Уверенностью. Выстоит, не будет сейчас уходить в собственные эмоции, как бы ни переполняли. Настал его черед быть сильным, и последний момент слабости, который Баки себе позволяет – аккуратно опускает голову на подушку рядом с головой Брока, притулившись лбом к его щеке, и лежит вот так, рядом, в спокойствии, будто все хорошо. И все будет хорошо. Баки повторяет себе это каждый день.       Впрочем, Баки не один. Один бы он точно не вывез, но он не был один. Мама приехала сразу же, взяла на себя детей. Стив постоянно на связи, тоже предлагал помощь, они с Пегги могли бы забрать детей на время, но Баки не захотел. Ему проще было выдерживать этот кошмар в окружении семьи. Один бы он точно рехнулся. С детьми и с мамой было проще, тем более, та в целом Брока уже приняла. Даже отец звонил, интересовался его самочувствием – впервые в жизни. Так странно и страшно: Баки всегда мечтал о моменте, когда родители Брока примут, и вот они принимают, лед тронулся. Но причиной тому стали страшные обстоятельства, которых Баки совсем не желал и которые совсем не стоили того. И тем не менее, именно они, как последний паззл, сделали его семью семьей.       Брок набирается сил, и они приходят навестить его все вместе – с Фрэнком, Беккой и миссис Барнс, потому что Баки планирует пробыть в больнице чуть дольше, а мама заберет детей. Ее присутствие сначала кажется Баки такой технической деталью, настолько он привык к тому, что Брок и его родители – это две параллельные, между которыми Баки маневрирует, но которые никогда не пересекутся. Но неожиданно мама готовит Броку свой коронный лечебный бульон, которым кормила самого Баки в детстве, когда он болел, собирает яблоки и апельсины, а в палате общается с Броком, как с дорогим сыном – Баки глазам и ушам не верит. Брок очевидно тоже сомневается в ясности собственного сознания, совершенно не ожидавший таких нежностей со стороны миссис Барнс. А мама еще и отцу звонит, и тот тоже по видеосвязи сообщает, как они все переживали, как рады и желают Броку скорейшего выздоровления и возвращения домой. И это правда, отец действительно звонил все это время, интересовался – но Баки все равно в ахуе. И само собой счастлив.       Брок, кстати, тоже. Забавно, Баки всегда казалось, что тому похуй совершенно, любят его Барнсы-старшие, не любят – вообще не ебет. Брок, собственно, это и декларировал всегда – то ли чтобы Баки не расстраивался, то ли в принципе потому что он мистер-меня-ничто-в-этой-жизни-не-может-задеть, но вот задевает. И похуй ему, как оказалось, совсем не было. Потому что сейчас вот это звонок отца и забота миссис Барнс его трогают аж до скупой слезы, которую тот быстро смахивает, но Баки успевает заметить. Возможно, эффект лекарств, состояния Брока в целом, но оказывается, ему это важно. Всегда было важно.       И, конечно, Брок особенно и безмерно рад видеть детей, как и они его. И если Фрэнк ведет себя нормально, просто обнимает отца за шею, аккуратно, осторожно, то Бекка в своем репертуаре, лезет, капризничает, устраивает истерику, когда ее пытаются отодрать от Брока, а тот не хочет отдавать – в общем все в своем репертуаре и все счастливы.       Но несмотря на то, что Брок рад видеть детей, Баки не может не заметить, что тот как будто стесняется, не слишком хочет, чтобы дети видели его таким. Для Брока это, конечно, очень тяжело – чувствовать себя беспомощным. Баки не может не отметить грустной аналогии – Брок ведь всегда боялся этого больше всего: беспомощности, зависимости от другого. Те самые веревки, которыми он Баки пугал, а Баки все не мог понять, что в них такого страшного. А вот страшно. Брок сейчас весь в этих условных «веревках», в полной зависимости и обездвиженности, и шага не может сделать сам. А развязать его никто не в силах. И не таких стоп-слов. Прогнозы врачей сдержанные. Никто не берется сказать, сколько займет времени восстановление и восстановится ли Брок вообще.       Причем в больнице Брок держался достаточно бодро, видимо, имела место некая иллюзия – пока я здесь, мне хуево, но вот меня выпишут и все будет хорошо. Его выписывают, но «хорошо» не наступает. Причем, врачи, кстати, довольны его результатами – у Брока получается садиться на постели, он вполне может выполнять какие-то простейшие бытовые действия и прекрасно сам пересаживается в коляску. Но сам факт наличия этой коляски Брока бесит, и он, кстати, долго не может в нее сесть – не потому, что физически не может, а вот морально – не может смириться с тем, что передвигаться самостоятельно для него теперь только вот так. «Это на время, необходимый этап реабилитации», – уговаривают его и Баки, и врачи. И уговаривают в итоге, Брок садится, приспосабливается, управляется с коляской, причем весьма ловко, но при каждой возможности, Баки видит, пытается встать. Через боль, как угодно – пытается. Но не может.       Сначала Баки радует его упорство – лишь бы не сдавался. Потому что кажется, что если Брок будет верить, то все получится. Но временами Баки, наоборот, начинает одолевать страх, что так только хуже, все это зря – вся боль, старания, надежды, и смирился бы Брок уже, так было бы легче, все равно они все его любят, что это меняет. А еще как-то в одну из таких попыток встать Брок чуть не падает, благо Баки каким-то чудом оказывается рядом. И ругаются они тогда знатно. Баки орет от страха, чтобы Брок прекращал эти тупые попытки, не смел, так только хуже, чего он добивается, вообще, что ли, хочет слечь. Брок молчит, но на лице красноречиво бегущей строкой «ори, сколько хочешь, я буду делать, как делал».       И он делает. Через адскую боль продолжает пытаться вставать, делает гимнастику, не получается, он злится, но продолжает пытаться. Баки просит его быть аккуратнее, иногда весьма агрессивно просит, но пытается совладать с собственным страхом, потому что в этих попытках, как бы Баки за Брока ни боялся в моменте, есть жизнь, в этом есть Брок, его характер, его упрямство. Куда страшнее, когда попыток нет, Брок замолкает, погружается в апатию, не хочет вставать с кровати, не хочет бороться, просит Баки забрать детей, которые часто играют у его постели или лежат рядом, пока тот читает им книжки или рассказывает истории, а уж в историях Брок мастер. Но вот бывают моменты, когда замолкает и все. И вот тогда Баки становится по-настоящему страшно. Брок варится в своей беспомощности, а Баки в своей – не может помочь ему никак.       И пусть уж действительно лучше Брок пытается. Баки извиняется, признается, что просто боится, до жути боится. И в который раз просит быть аккуратнее, делать все эти попытки, когда он рядом. Но Брок и его как будто стесняется в этой беспомощности. Баки это злит, обижает, кажется абсурдным, он вечно пытается донести: «Тебе не надо быть сильным рядом со мной. Ты еще не понял за двадцать лет? Не смирился?» И в целом Брок смиряется, конечно. Выхода нет.       И хотя этот период – испытание для них всех, тяжелое испытание – оно сближает. Сложно, неприятно, тяжело, но сближает. Раньше Брок редко просил у Баки помощи, даже в каких-то мелочах, вроде «сделай мне кофе», «принеси то, это», когда самому лень идти и хочется, чтобы кто-то позаботился – Баки этим, наоборот, порой злоупотреблял, а Брок в быту так никогда не делал, хотя готов был помочь и предугадать, но сам никогда не просил. А вот теперь пусть вынужденно, но просит. А Баки рад, что он просит, и рад позаботиться. И надеется, что Брок поймет, что иногда можно просить этой заботы, ничего страшного, это приятно. И надеется, что даже когда чудо случится (а оно непременно случится) и Брок снова будет ходить, эта способность просить заботы в нем останется.       Чудо случается в конце лета. Или не чудо вовсе, а результат ежедневных усилий, но Брок все-таки встает и даже доходит до двери спальни, замирая у косяка. Причем делает это сам, говнюк. Несмотря на все просьбы, уговоры – делает сам. А Баки, стоявший на кухне внизу, видит его, причем случайно замечает, проходя мимо лестницы, и орет больше даже испуганный, чем обрадованный: «Ты что творишь?». Взлетает наверх и то ли хватает Брока, чтобы не навернулся, не дай бог, то ли обнимает, переполненный счастьем, что наконец, наконец-то! И схватившись уже, только радуется, смеется, не знает, что сказать, эмоции зашкаливают, но улыбается Баки во весь рот. Брок тоже улыбается, но тут же морщится и обмякает в его руках, послушно дает отвести себя обратно к постели – эти несколько шагов забрали у него все силы. Но Брок прям светится, доволен собой.       Эти первые успехи дают ему силы бороться дальше, а Баки дают надежду. Постепенно, шаг за шагом Брок начинает передвигаться по дому, пока медленно, с тростью, хоть и кривится от нее, но рад отказаться от коляски.       И теперь прогнозы врачей самые оптимистичные. Брок внимательно слушает рекомендации, выполняет беспрекословно, а уж самодисциплины ему не занимать, и эта ежедневная рутинная гимнастика, разрешенная физическая активность дают результаты. Уже и трость ему не нужна, хотя ходит Брок пока все равно медленно, быстро устает и по городу передвигается только на машине и на пассажирском. Баки просит его быть осторожнее и детей просит отдельно, особенно Бекку, хотя она маленькая, как ей объяснишь, когда та с детской непосредственностью спрашивает: «Папа, ты когда возьмешь меня на ручки?». Брок теряется, не может ей ответить и уже руки, блять, тянет по привычке. Баки пресекает это мгновенно и, пожалуй, слишком грубо говорит дочери: «Прекрати. Ты уже большая». Стоило бы, конечно, быть мягче, но Баки сам уже не всегда вывозит.       В один из вечеров вернувшись с работы, он застает Брока с детьми внизу. Сидят на диване, смотрят какую-то передачу, едят пиццу. Бекка, конечно же, у Брока на коленях, хотя миллион раз Баки просил. Тут же орут, чтобы Баки шел к ним, ему тоже пиццу оставили. Баки принимает душ и пристраивается рядом. Треплет за щеку Бекку, целует Брока в висок, гладит по голове Фрэнка, в котором так угадывается Брок, что больно. Баки замирает с куском пиццы в руке, и дыхание будто перехватывает. Вроде бы все закончилось, все хорошо. Вот они сидят все вместе, как раньше. Но в самом Баки что-то перевернулось тогда. Перевернулось и никак не встает на место. Он снова смотрит на Фрэнка, затем на Брока, кладет обратно кусок пиццы, так и не притронувшись, поднимается с дивана и уходит прочь, не говоря ни слова. Знает, что ведет себя странно, но эмоции накрывают и нужно переждать. Баки научился пережидать и давить их в себе.       День еще, как назло, выдался дурацкий. К ним привезли пса, старого, безнадежно больного, но любимого. Начали отказывать внутренние органы. Хозяйка была в слезах, обещала любые деньги, но Баки не смог спасти, да и шансов толком не было – старость, смерть забирает свое. Время неумолимо. Шансов нет ни у кого. И это больно. Очень больно. И Баки понимает, что к этой боли не готов. Панически не готов. И что с этим делать, а главное, как теперь перестать об этом думать, он не знает. Как снова стать счастливым, если это страшное так близко, так рядом – чем дальше, тем ближе.       – Все в порядке?       Брок приходит за ним, а Баки по привычке вытягивает руку, чтобы его подстраховать. Или чтобы обнять?       – Устал на работе. Была тяжелая операция, а спасти все равно не удалось.       – Хочешь побыть один?       – Нет, – вдруг понимает Баки. – Я хочу побыть с тобой.       – Тогда отправь детей спать, тебя они лучше слушаются.       Парадоксально, но это так. Никогда Баки не думал, что будет выступать в роли строгого родителя, но вышло, как вышло.       Пока он укладывает детей, Брок возвращается на диван. Но стоит спуститься, как тут же поднимается на ноги, хотя ему это тяжело, но вот все равно порывается разогреть для Баки пиццу, чтобы поел. А Баки не хочет, чтобы Брок вставал лишний раз:       – Сиди, я сам.       А Брока бесит его опека. Хотя конкретно в данный момент Брок даже не слишком бесится, просто шутит:       – Не надо меня хоронить раньше времени.       И Баки знает, что он шутит. Но не знает, что вдруг происходит с ним самим в эту секунду и почему вдруг он орет на пределе легких в каком-то аффекте:       – Не надо так говорить!       – Тихо, Баки, ты чего?       Брок в ахуе, Баки и сам в ахуе, еще и дети высовываются и смотрят сквозь перила. Брок кричит им, что все в порядке, папа просто устал, идите спать, и те уходят.       Баки и сам понимает, что прошли те времена, когда можно было орать и истерить. Нужно держать себя в руках, хотя бы ради детей. Но эти последние несколько месяцев дались ему настолько тяжело, что он будто весь рассыпался, рассыпается сейчас. Держался так долго, а теперь поехал на полнейшей мелочи. Но это не мелочь. Вообще не мелочь для него теперь.       Но орать все-таки не стоило.       – Прости, я…       – Да, тяжелый день, я помню, – мягко улыбается Брок, раскрывая объятия. – Иди ко мне.       И Баки идет. Послушно и счастливо. Забирается на диван, обмякает в его руках, но облегчение не наступает. Нет ничего – ни слов нет, ни слез, ни истерик – ничего. Какая-то внутренняя пустота.       – Мне кажется, тебе надо отдохнуть. Столько на тебя свалилось. Возьми отпуск. Съезди с детьми в Бруклин. Повидайся со Стивом.       Все эти предложения иррационально пугают, потому что самого Брока в них как будто и нет. А Баки, наоборот, хочет максимально быть с ним, не хочет от него отлепляться. Кажется, что время бежит так стремительно, что его и не остается совсем.       А Брок все продолжает:       – У Фрэнка скоро каникулы, как раз самое время.       – А ты?       – Я прекрасно справлюсь сам, не переживай. Хотя, если твои родители не будут против, можем все вместе съездить.       – Они не будут против. На Рождество все вместе поедем, они звали.       – Ну хорошо. Давай на Рождество.       Чувствуя его напряжение, Брок отстает, больше ничего не предлагает. Просто сидит рядом, гладит его по голове, а Баки жалеет, что давно не носит длинных волос, потому что сейчас вдруг так скучает по тому ощущению, когда Брок пальцами перебирал, натягивал пряди, заправлял за уши.       И Баки вдруг решает:       – Я возьму отпуск. Сейчас. На две недели. Отвезу детей в Бруклин, а сам вернусь. К тебе.       – Родной, я, правда, в порядке и не нуждаюсь в сиделке.       – Зато я нуждаюсь в тебе. И хочу побыть с тобой вдвоем.       Баки так и делает. Отвозит детей, а сам возвращается. Они действительно давно не были вдвоем. Дети, все эти перемены были прекрасными, но теперь особенно после болезни Брока Баки ловит себя на мысли, что ему не хватает вот этих моментов вдвоем. Мучительно не хватает и не хватит. И он пытается набрать их как можно больше – воспоминаний, моментов – насытиться тем, чем насытиться в принципе невозможно.       И это прекрасные две недели. Они вместе готовят, ходят в кино и по ресторанам, сидят по вечерам на крыльце, что-то обсуждают, что-то вспоминают или просто молчат в объятиях друг друга. Баки с ним все хорошо – и болтать, и молчать. Но почему-то он совершенно теряет способность быть счастливым, даже в эти моменты, вдруг обнаружив, что любое счастье конечно. По независящим ни от кого причинам. Просто конечно. Неумолимо.       В один из дней они едут в парк. Гуляют там неспеша, Брок опирается на его руку, потому что долго ходить ему все еще тяжело. Баки думает пройтись вдоль главной аллеи, чтобы его не переутомлять, и возвращаться в машину, но замечает озеро и больше даже в шутку, просто не может удержаться, предлагает:       – Прокатить тебя на лодочках?       А Брок возьми и согласись:       – Прокати.       Баки успевает пожалеть о своем предложении, глядя с каким усилием Брок садится в эту чертову лодку, а та скрипит и шатается, кажется ненадежной пиздец. Баки сам успел стать параноиком за это время.       – Хорошо, что грести мне теперь больше не нужно, – смеется Брок.       А Баки не понимает, искренне ли тот смеется, что можно наконец «передать весла», или это, наоборот, такое замаскированное сожаление. Или вообще Брок, в отличие от него, не вкладывает в эти слова никаких скрытых смыслов, а просто наслаждается моментом, как Баки когда-то рядом с ним – просто наслаждался, ни о чем не думая. Вот они и поменялись ролями. Брок как будто действительно расслабился и «весла отпустил», а Баки цепляется так, будто от этого зависит жизнь. Но на середине озера Брок все-таки уговаривает его перестать грести и дрейфовать по течению.       Баки разминает спину, оглядывая тусклый осенний пейзаж. Серое озеро, куцые деревья, старые скрипучие лодки. Падающие листья и увядающая природа.       Брок кутается в пальто, он теперь сильнее мерзнет, за время болезни сильно похудел, черты лица стали острее. И все равно он самый прекрасный. Смотрит куда-то вдаль так расслабленно и умиротворенно. Баки залипает, как раньше. И смотрит, смотрит, пытаясь запомнить, запечатлеть момент. Потому что все забывается. Затирается. Остаются пятна, эмоции, чувства, обрывки слов, а вот картинка тускнеет. Все такое быстротечное и хрупкое. И Баки никак не может принять эту неизбежность. Двадцать лет, да больше уже, пролетели в одно мгновение. И сколько еще таких мгновений осталось? И как быстро они пролетят? И почему их разделяют эти чертовы двадцать лет? Баки так они нужны. Эти лишние двадцать лет. Которых у них не будет.       Брок смотрит на него удивленно:       – Ты чего?       Баки вытирает предательски защипавшие глаза, а заодно и тут же потекший нос. Пожимает плечами:       – Я не знаю.       Отворачивается, но Брок мягко поддевает его подбородок, заставляя посмотреть на себя:       – Нет, ты знаешь. Да и я догадываюсь. Хватит молчать. Как же твой лозунг: «говори, не молчи»? Ну? Давай. Что случилось?       Баки качает головой. Не хочет он говорить. Ему даже думать об этом страшно, а тут – говорить. Никогда и ни за что. Тем более, раз Брок и так понял.       – Баки. Я не отстану.       Как и раньше. Когда Брок цеплялся со своими вопросами намертво. «Я не отстану». Неужели настанет момент, когда…       И Баки прорывает:       – Просто… это были всего несколько недель без тебя, и… Я не смогу без тебя. Мне так страшно, так было страшно. И мне до сих пор страшно, еще больше страшно. Потому что я не смогу без тебя. Как это будет? Без тебя! Я не смогу.       Баки размазывает по щекам слезы, а Брок смотрит на него и улыбается:       – Ну я же здесь. Иди ко мне. Давай попробуем лечь. Как тогда.       – Медведя нет.       Баки ждет шутки «да ты сам, как медведь», но Брок сдерживается. Да и раз он хочет «как тогда», Баки должен лечь на него. И Баки опасается, честно говоря, хочет, чтобы Броку было комфортнее. Но одновременно так малодушно хочет «как тогда» побыть маленьким мальчиком в его объятиях. И Брок берет его в объятия. Они скидывают толстовки, шарфы, чтобы мягче, накрываются одним пальто на двоих, а Бакину куртку Брок подкладывает себе под голову. И лежат так. Лежат, и Баки так хорошо и тепло. И хочется остановить момент. Тогда хотелось и сейчас хочется. И он даже затрудняется выбрать, какой лучше.       – Помнишь, мы когда-то спорили про собак?       – Нет, – мычит Баки ему в шею.       – А я помню. Я тогда доказывал, что если не привязываться, не любить, то и боли не будет. А ты говорил, что если не привязываться и не любить, то какой смысл жить вообще? Выходит, будто и не живешь, а только боишься. Пусть будет больно потом, да, это неизбежно, но зато сейчас у тебя есть время быть счастливыми, так используй его. Зачем жить страхами, пока можно быть счастливыми, верно, Баки? Твои слова?       Баки смутно помнит. Впрочем, это очень похоже на него двадцатилетнего. И, наверное, Брок прав. И тот Баки был прав. Но как давно это было, что вот он и не помнит уже. И слезы катятся снова.       – Ну ладно тебе, Баки, прекращай. Тебе сорок лет, а ты рыдаешь?       А Баки только сильнее выносит, когда он вдруг понимает:       – Мне сорок один, как тебе, когда мы познакомились.       Брок смеется:       – Жаль, что мне не двадцать, как тебе тогда. Хотя…       – Хотя?       – Ну я иногда думал, почему так несправедливо вышло, что между нами такая пропасть, двадцать лет разницы, и как хорошо было бы, если бы мы были ровесниками.       – Да, я тоже часто об этом думаю…       – И к какому выводу приходишь?       – В смысле?       – Ну я вот прихожу к выводу, что не будь этой чертовой разницы в двадцать лет, мы бы и не были вместе. У тебя же мерзкий характер.       – А ты ангел, блять? – возмущается Баки, тут же забывая и о собственной драме, и о чем вообще они там говорили.       Но Брок продолжает свою мысль:       – Ну так вот! Зато благодаря моему жизненному опыту, накопленной с годами мудрости и терпимости я смог выдерживать твой мерзкий характер.       – А, может, я твой мерзкий характер выдерживал исключительно потому, что у меня в силу возраста не было мозгов и вообще взгляд на мир и на тебя в том числе был через розовые очки? – не остается Баки в долгу.       Брок улыбается:       – Может быть. Одно я знаю точно: я бы не хотел ничего менять. В том числе и эти двадцать лет между нами. Именно так как есть – самое идеальное сочетание. Не находишь? Мм, котенок?       Брок молчит, ожидая реакции, и, не дождавшись, уточняет:       – Злишься?       – Нет. Люблю, – выдавливает Баки, хлюпая носом под его ржач. И кутается в его объятия.       Ему жаль, что их так разделил возраст. Или не жаль. Иначе бы они не встретились. Иначе бы Брок не стал терпеть его закидоны. Иначе бы не было ничего. И это счастье, каждый прожитый с ним день стоит всего. Что бы ни было дальше, это было прекрасно. И есть прекрасно. Нужно ценить момент. Сейчас. И всегда.       Впрочем, в проникновенной проповеди Брока «про собак» есть одна нехилая такая несостыковочка, о которой Баки ему напоминает, когда они уже едут домой в машине:       – Ты, блять, философ херов, сам собаку-то так и не завел.       – Ты меня «на слабо» берешь?       – А если и так?       – Ладно. Поехали заведем собаку.       – Серьезно? – переспрашивает Баки с сомнением, ожидая, что Брок сейчас начнет увиливать, типа дождемся Фрэнка, пусть тот выберет, это же он хотел. А потом Фрэнк вернется и найдется еще миллион причин, почему не сейчас, потом, через сто лет.       Но на удивление Брок отвечает серьезно:       – Да. Тем более, я уверен, у тебя в силу профессии есть кто-нибудь на примете.       У Баки, и правда, есть. Причем Брок, знает, что у них с Фрэнком появился любимчик. И раз Брок выходит на этот разговор, значит, действительно настроен серьезно.       И Баки такая теплота накрывает в этот момент, потому что вот Брок не хотел, для него это тоже такой тяжелый внутренний момент, не хочет он переживать смерть еще одного пса, но, видимо, как-то хочет Баки поддержать – «смотри, даже меня ты убедил в своей философии счастья в моменте, так сам-то чего раскис, а?»       – Я сейчас разверну машину, и мы поедем за этим псом. Готов?       – Разворачивай. Едем.       Баки заприметил этого щенка сразу. К нему часто обращаются всякие волонтеры, зоозащитники, сотрудники приютов для животных – вот и с этим пришла знакомая девчонка-волонтер, нашла его на улице, у помоек. Щенок явно домашний, хотя не породистый, смесь, такой дурной, лохматый и очень контактный, поэтому он Баки так и запомнился, ласковый. Хромал на одну лапу, напоролся на какую-то железку, Баки помог вылечил, денег брать не стал. Как раз Фрэнк в тот день сидел у него, Баки забрал сына после бассейна и вернулся в ветеринарку из-за щенка. Снова началось нытье про собаку и, хотя Баки и сам был очарован щенком, Фрэнка он строго одернул, просто зная, что Брок будет против. И Брок был против, Баки вечером уточнил. Он даже сам Брока просил, прям попросил подумать. Брок сказал: «Подумаю», что Баки воспринял как стопроцентное «нет». Хотя, выходит, Брок действительно думал, раз сейчас тоже вспомнил про этого щенка. И внутренне, наверное, уже даже был готов. Возможно, и так бы сломался. Но сегодняшний разговор окончательно подтолкнул его «принять решение».       Баки звонит девчонке-волонтеру, и это судьба: щенка никто не забрал, хозяева так и не нашлись, у нее. Хоть сейчас приезжайте, она на месте, покажет. И они приезжают.       Щенок узнает Баки сразу. А, может, и не узнает, просто вот он такой ласковый дурашка, всем рад – Баки будто видит в нем себя в собачьем обличии. Какого-то далекого и юного себя. Брок тоже рад повозиться со щенком. Он вообще обожает собак, но вот этот глупый страх «он умрет, а мне опять переживать» вечно его сдерживал. Но в итоге Брок сдается перед обаянием – щенка или Баки уже не так важно.       А уж Фрэнк, конечно, просто вне себя от счастья. Причем они заранее ему не говорят. Вернувшись с детьми из аэропорта, Баки паркует машину на заднем дворе и сам уже видит, как щенок, которому они пока не дали имя, оставив эту прерогативу Фрэнку, мчится к ним на всех порах и лает, что пиздец. А Фрэнк не замечает. Сидит в наушниках, играет в телефон, может, и слышит лай, но и подумать не может, что это у них. А затем выходит из машины, видит – и как понимает вдруг. Такой ор самого искреннего счастья стоит.       Сначала Фрэнк, конечно, кидается благодарить Брока, что логично – тот же в итоге согласился. Брок обнимает сына, соскучившийся после разлуки, но с благодарностями переадресовывает к Баки – «он меня уговорил». Фрэнк кидается обнимать Баки, но больше всего, конечно, обнимает щенка. Бекка подключается тут же, забыв даже Брока обнять, что прям-таки нонсенс. Но она потом свое доберет, Баки уверен.       – Как назовешь? – спрашивает Брок сына, пытаясь перекричать эти визги восторга и собачий лай.       – Солдат, – расплывается в улыбке Фрэнк, не задумываясь ни секунды.       Баки сгибается пополам от хохота, а Брок с трудом сдерживает свое «блять», закрываясь фейспалмом. Ну а чего он хотел? Постоянно рассказывал детям про своего Солдата – первого и последнего. Так Брок от этого бежал, что вот еще одного получил.       – Цени момент, – ехидно вставляет Баки, толкаясь локтем под ребра. Брок улыбается ему тепло-тепло, притягивает к себе и говорит:       – Ценю, – вполне серьезно. – Благодаря тебе научился.       И вот они стоят вдвоем, обнявшись. Смотрят на этого щенка, на детей, узнавая в них свои черты, черты друг друга. Солнце светит, осень искрится яркими красками – Баки запоминает момент. И знает, что будет еще множество прекрасных моментов. Будет и есть. Сейчас и всегда.