Любимый пес

      Наташа уезжает, но Баки продолжает с ней переписываться. Он не знает зачем – от скуки, наверное. И безусловно ее внимание и подкаты льстят, поднимают настроение. Впрочем, сам он никогда первым не пишет, не провоцирует, а, когда она сама заигрывается, напоминает о своем партнере. Но общение не прекращает. Почему? Да вроде обижать ее не хочется. Да и нет ничего такого в этой переписке. Дружеское общение, иногда легкий флирт (исключительно с ее стороны), обмен фотками (исключительно пейзажей) и иногда селфи, окей – но исключительно приличных, как обмениваются друзья-приятели.       Словом, ничего такого. И хотя мысленно Баки иногда ударяется в размышления, как бы все могло сложиться с ней, это все не более, чем праздные фантазии. Ее образ затирается, да и переписка становится все менее насыщенной, их разводит расстояние и ежедневная рутина, своя у каждого. Баки уже почти и не вспоминает о ней, но тот последний разговор вечером на набережной нет-нет, да и всплывает в памяти.       «Поговори с ним» – сказала она и повторяет иногда в переписке, когда разговор заходит о Броке. А у Баки иногда заходит, потому что эта тема болела и болит – без подробностей, но хочется выговорится, а Наташа всегда готова слушать. Но она неизменно повторяет «поговори», а Баки каждый раз раздражается от этого призыва. Потому что ее «поговори», такое простое и логичное в теории, в реальности совершенно неосуществимо.       Баки ведь пытался с Броком говорить и не раз. Про возможность переезда, например. И что в итоге? Стало только хуже. Тогда между ними прошла огромная трещина, которая все расползается.       Но и молчать он тоже устал. Всю жизнь уговаривал Брока не молчать, а теперь вдруг молчит сам. Знает прекрасно, что разговор ни к чему хорошему не приведет, но и молчание убивает. Отношения между ними портятся совершенно, они уже просто как соседи, редко в принципе разговаривают, даже не трахаются – Брок не делает попыток, Баки тоже. Хотя хочет его, смотрит на него иногда и прям хочет, но приблизиться как будто боится.       И, кажется, оно уже не тлеет, а догорело. И, может, пора перестать бояться катастрофы? Потому что так тихо и незаметно, но та давно свершилась. А молчание теперь видится хуже любых последствий любого возможного разговора. Если тот еще в принципе возможен.       И Баки все-таки решается. Поговорить. Будь что будет. Он больше не может молчать. С ума сходит от этого молчания.       Вернувшийся после ночной смены, Баки заходит в дом, который встречает тишиной. Давно уже здесь только тишина и пустота. Снова вспоминается Солдат, когда-то радостно выбегавший навстречу на своих трех лапах. Боже, как давно это было. И как быстро пролетело время. Как все изменилось и не вернуть. Баки вспоминает множество светлых радостных моментов, прожитых в этом доме, на этом острове, и не понимает, почему и как все прошло, и почему вдруг теперь так пусто и нерадостно.       Охватывает невыносимая тоска. Эта пустота, одиночество – они вроде и вместе с Броком, но, на самом деле, нет. Уже давно нет. Раз даже поговорить с ним вдруг становится проблемой, растянувшейся на долгие месяцы.       Баки устало опускается на диван в гостиной с тоскливым, но четким ощущением, что больше так не может, не хочет. Прикрывает глаза в темноте, и в полудреме его снова одолевают призрачные смутные мечты о том, как все могло бы быть.       Он видит себя, бегущим по аккуратно подстриженной американской лужайке, с собакой, с детьми, их очертания неясные, расплываются, четче всего сами ощущения – счастья, радости, веселья. Какой-то наполненности. И ему хочется рядом с собой в этом моменте видеть Брока. Он не видит рядом женщину, не видит кого-либо другого, он видит рядом Брока, но и не видит одновременно, представляет, но не может представить – Брок хмурится в своем «я тебя не держу», и больше нет ни лужайки, ничего нет. Фантазия обрывается с горечью. Как бы Баки ни желал, оно никогда не случится. Брок на это не пойдет. И надо что-то выбирать, как-то выбирать, а для Баки этот выбор невыносим.       Спустя пару часов приезжает Брок, сквозь дрему слышны его шаги. В гостиной зажигается свет, и Баки вздрагивает, распахивая глаза. Брок тоже невольно дергается, не ожидавший увидеть его внизу.       – Я думал, ты спишь. Не спится?       Баки уже открывает рот, чтобы сказать: «Я хочу с тобой поговорить», – но слова буквально застревают в горле. Он не может, не может их произнести. Боится панически, что, если начнет говорить, то все разрушит. Хотя вроде бы что уже рушить? Но он боится все равно. Вдруг, как тогда летом, Брок скажет ему проваливать, раз так невыносимо здесь – а Брок скажет непременно. И Баки с ужасом понимает, что, если сейчас услышит это вновь, то что-то в нем перемкнет и все, конец: он действительно соберет вещи и уедет. И да, это будет решением, хоть каким-то выходом из тупика, но пугает панически.       И вот Баки сидит, парализованный страхом, с полуоткрытым ртом, жаждущий сказать, но слова не идут.       – Все в порядке, котенок?       Баки моргает от неожиданности. Давно Брок так его не называл. Впрочем, Баки сам отучил. Был период, когда прям бесило, он злился, всячески пытался заставить Брока прекратить. Брок злился в ответ, сопротивлялся, но называть в итоге перестал. А Баки потом иногда жалел, что тот перестал. Но сейчас Брок говорит вот это «котенок» из далекого-далекого прошлого, и столько моментов любви и близости вспыхивает между ними.       Брок настороженно ждет его реакции: примет или не примет. Баки принимает. Котенок из него уже, конечно, сомнительный, по факту целый котище, но с Броком это как-то, будто он всегда котенок. И, может, не всегда это плохо?       – Мур, – говорит Баки басом, и они оба хохочут. Но это такой грустный смех в звенящей тишине: столько они всего растеряли и сейчас будто осталась одна тончайшая нить, которая вот-вот порвется.       Брок подходит к нему, прижимает его голову к своему бедру, поглаживая за ухом, перебирает волосы и говорит вдруг:       – Я люблю тебя.       С чего бы? Но Баки прям прожигает.       – И я тебя люблю, – отвечает он глухо и грустно. Потому что кажется вдруг, что еще секунда и все закончится, несмотря на их обоюдное «люблю».       – Так же, как и раньше? – шутливо копирует Брок его вопрос, заданный летом.       Баки приоткрывает рот, но сказать нечего. Потому что все не так, как раньше, все вообще не так.       И кажется, момент настал:       – Брок, мне нужно поговорить с тобой. Я давно хотел, но все никак не мог решиться.       Тот кивает, будто только этого и ждал. Садится напротив, спокойный, настроенный слушать, а Баки думает о том, что все, это конец, точно конец. Но и молчать дальше просто не может:       – Я тебя люблю, очень люблю, но я действительно, наверное, вырос и изначально, наверное, не до конца понимал. Я тебя любил и люблю, но… я хочу семью. Детей хочу. И больше не могу, не хочу здесь жить, и так жить я устал. Хочется чего-то серьезного наконец… Видимо, повзрослел, – Баки усмехается грустно и отворачивается не в силах смотреть Броку в глаза. Хотя тот смотрит на него внимательно, не отводя взгляд.       А Баки теперь говорит в сторону:        – Просто мое видение счастья – оно вот такое. Как-то так. И я не буду счастлив без этого. Я не знаю, что с этим делать, но продолжать я так больше не могу. Прости, – выдыхает он в бессилии, не зная, что еще сказать и как вообще говорить.       Толком ничего не вышло, никакого решения Баки не предложил и сказать какую-то ключевую фразу вроде «я уезжаю» или «нам надо расстаться» он не может, не уверенный в принципе, что способен уехать или расстаться. Просто какой-то ебаный тупик.       Он все еще избегает смотреть на Брока, но краем глаза замечает, что тот тоже отворачивается, задумчиво растирая ладонью лицо. И теперь Баки еще больше боится на него смотреть, зная, что по одному выражению лица все поймет, а он не хочет ничего понимать. Не хочет знать, что это конец, хотя вроде сам же к нему привел.       Они долго молчат, каждый в своих мыслях. Но мяч в любом случае на стороне Брока, ему нужно что-то теперь сказать. И наконец тот говорит:       – Знаешь, я ведь готовился к этому разговору. Множество раз в голове прокручивал, как я должен отреагировать, что нужно сказать и как лучше поступить, но сейчас я все равно… как будто абсолютно не готов.       Сглатывает. Видно, что слова даются ему с трудом.       И Баки сам уже хочет пойти на попятную:       – Можем поговорить позже.       «Или вообще не говорить. Давай забудем», – малодушно твердит внутренний голос.       Но Брок качает головой:       – Нет, давай уже с этим закончим. Если ты принял решение, – хотя Баки нихуя не принял, – то давай сейчас до конца договорим.       И снова воцаряется молчание. Впрочем, на этот раз Брок нарушает его куда быстрее:       – Как я сказал, я этого разговора ждал. Безусловно я видел, к чему все идет, но как-то пытался оттянуть, не замечать – конечно, замечал, но хотел не замечать, чтобы все оставалось, как прежде. Пытался выиграть время, наверное. Надеялся, может, все это не так серьезно, но раз серьезно, то… – он разводит руками и начинает уже новую мысль:       – Я все понимаю, это должно было случиться. Не сказать, что я… Ладно, мне хуево, но в любом случае спасибо тебе за то время, что мы были вместе. Это стоило того. Это были прекрасные тринадцать лет, – Баки невольно улыбается, удивленный, что Брок ведет отсчет их «вместе» с момента знакомства. – Я, может, даже и не думал, что что-то из этого выйдет и будет продолжаться так долго. Спасибо тебе за это.       Брок прощается. Он все-таки прощается. И Баки невыносимо это слышать. Наверное, в каких-то своих глубоко потаенных мечтах он надеялся, что Брок хотя бы попытается прийти к компромиссу, но нет, для него это прощание. Однозначно.       – Продадим бар, разделим, я отдам тебе половину, все честно.       Баки хмурится и смотрит на него вконец пораженный. При чем здесь, блять, этот ебучий бар? И снова злит вот эта подачка, желание о нем позаботиться там, где не надо. К этому бару Баки отношения не имеет, это не его бизнес, Баки туда ни цента не вложил, но Брок, как обычно считает его беспомощным ебланом, который не сможет устроиться сам. Это злит невероятно. Тем более, разговор вообще не об этом ебучем баре, будь он неладен!       – Брок, мне не нужны твои деньги и твой чертов бар! – говорит Баки резко. Но в ответ на его агрессию Брок лишь закатывает глаза, всем своим видом давая понять: папочка знает лучше.       – Перестань, Баки. Тебе понадобятся деньги, нужно будет устраивать жизнь на новом месте.       – Я справлюсь сам, – отрезает Баки холодно. И вот сейчас хочется уехать как никогда, чтобы доказать, что он действительно справится. А он справится.       Но Брок в него не верит. Усмехается демонстративно, а затем вдруг выдает нечто вконец странное:       – Ты поговори сначала с будущей женой. Думаю, у нее будет иное мнение на этот счет.       Баки моргает, совершенно не понимая, с хуя ли он должен говорить с какой-то гипотетической будущей женой, которая не факт, что будет. И разговор сейчас вообще не об этом. Что за бред?       – В смысле?       Брок выдерживает его взгляд, глаза не отводит:       – В смысле я знаю про ту девушку. Глупо было рассчитывать, что я не узнаю. Тут все на виду. Да и ты не особо скрывался.       Первые пару секунд Баки просто моргает в прострации. Не понимает. Искренне. Далеко не сразу сопоставляет одно с другим, потому что и думать забыл про эту чертову Наташу, будь она неладна, не было у него ничего с ней – он ее не помнит, хочет уже возмутиться и спросить, какая к черту девушка, что Брок вообще несет – но осекается на полуслове. Понимание настигает неумолимо и разом. Теперь Баки сопоставляет одно с другим. Вспоминает про чертову Наташу, будь она неладна. И ведь не было у него ничего с ней! Но как это Броку теперь докажешь?       – У меня с ней ничего не было!       Отлично, Баки. Браво.       Брок ожидаемо не верит. Весь его вид говорит о том, что «Баки, нахуя врать уже? Я же просил тебя не делать этого за моей спиной». А если еще добавить тот факт, что Баки уже попадался на подобной хуйне (да, формально они тогда расставались и не встречались, но Брока это не ебет) – ситуация хуже некуда. А Баки при этом не виновен вообще! Но как заставить Брока в это поверить?       И откровенно говоря, Баки в ужасе.       – Я тебе клянусь! Всем на свете клянусь: у меня с ней ничего не было!       – Окей. Я тебе верю.       Но Брок не верит. Нихуя он не верит. И почему вдруг занимает такую позицию, Баки не знает. Почему «окей», если не окей ни разу? Причем в этом «верю» нет сарказма, это не вызов на разговор, наоборот, Брок будто пытается уйти от выяснений, от деталей и подробностей. И Баки странно видеть его таким. Не сказать, что спокойным – нет, Брок не спокоен вообще. Скорее, он… убит? Выпотрошен абсолютно.        Баки всегда думал, что в подобной ситуации Брок убьет его – фигуративно, конечно, но он ожидал гнева, ора, оскорблений, выяснения отношений – с собой, с объектом ревности, с мирозданием. Казалось, Брок в гневе будет страшен пиздец. Но нет. Вот это его молчание, вот это странное молчаливое принятие оказываются пиздец страшнее.       А самое обидное, что ведь не было ничего. Но как докажешь? И узнать бы, что там Брок себе надумывает. Или кто что там надумал за него – что вероятнее.       – Кто тебе и что сказал? – спрашивает Баки, понимая, что там ведь явно кто-то сильно приукрасил. Неудивительно, если эта сука Бонни.       Но Брок отрицает:       – Я сам вас видел.       Пиздит. Точнее, может он и видел, выследил. Но там видеть было нечего – Баки с этой Наташей даже не целовался, да и не то чтобы обнимался особо. Потанцевали они на пляже один раз, ну да. Но что там еще можно было увидеть? Кто-то что-то Броку наплел. Явно.       – И что ты видел? Там нечего было видеть, потому что ничего не было.       Брок закатывает глаза, не хочет говорить, не хочет вспоминать. И его явно бесит, что Баки спрашивает. Уверен, что Баки врет и просто делает из него идиота, не желая признаваться в содеянном.       – Я видел тебя и ее. Ночью на пляже. И в первый день видел, как ты с ней уехал. И сейчас я вижу, что она тебе пишет. Давай ты не будешь… – Брок не заканчивает фразу, выдыхая. Но вот по-прежнему: ни злобы, ни гнева, одно отрешенное бессилие.       И несмотря на весь ужас ситуации, Баки не понимает одного:       – Но, если ты видишь, Брок, что я якобы переписываюсь – хотя там нет ничего в этой переписке! – то почему ты молчишь? И тогда, если ты меня с ней видел, почему не подошел или потом мне не высказал? Почему ты молчал? Почему молчишь сейчас?       Брок отворачивается, задумчиво постукивает пальцами по колену, и видно, что говорить об этом ему тяжело:       – Я думал, может, это не очень серьезно. И, наверное, тянул время.       Баки медленно и шумно выдыхает воздух, которого, кажется, вдруг стало слишком много. И не знает, что говорить, пораженный совершенно. Он прекрасно помнит, как Брок с самого начала их отношений внушал ему: изменишь, расстанемся сразу же, я не прощу. И именно так Баки себе это и представлял, зная Брока, зная его характер. Представлял грандиозный скандал и мгновенное кардинальное решение. Да и с его ревностью Баки сталкивался не раз – это всегда было жестко, пресекалось сразу и на корню, Брок не стеснялся прилюдно подойти и обозначиться. Даже тогда, когда вообще не было причин.       А тут что случилось-то? И где вдруг все его «ты мне нахуй не нужен, справлюсь без тебя, проваливай»?       И Баки вдруг понимает где. Брок, кажется, действительно испугался его потерять. Сколько бы ни повторял свое «нахуй не нужен», как мантру, столкнувшись лицом к лицу с реальной перспективой, Брок не смог. Понял, что готов заткнуться, даже гипотетическую измену (которой не было!) проглотить, мучился все это время, молчал – просто из страха Баки потерять. И это выжигает. Насквозь.       – У меня с ней ничего не было, – повторяет Баки снова, в ужасе от того, к чему привело их обоюдное молчание. Проклинает себя за то, что сам не рассказал Броку всю эту историю с Наташей, сразу надо было рассказать, но она казалась незначительной, забылась, а Брок все это время накручивал, мучился. И только сейчас до Баки доходит, почему тот так отстранился, почему так странно вел себя в некоторых моментах…       Пиздец. Просто пиздец. И как ему докажешь теперь? И хотя все это время Баки ни черта не считал себя виноватым (потому что не было ничего с ней!), сейчас он готов вымаливать прощение. Потому что вот надо было рассказать, надо было, а как теперь? Как теперь?       Не зная, что делать, в полнейшей панике Баки сползает с дивана и падает перед немало охуевшим Броком на колени. И невзирая на протесты и попытки себя поднять, хватает за руки и тараторит в каком-то аффекте:       – Я тебе клянусь, всем на свете клянусь: не было у меня с ней ничего, прогулялись пару раз, я тебе в отместку это делал, потому что ты сказал, что я нахуй ей не нужен, потому что постоянно зависаешь с Бонни и своими серферами, потому что…! – Баки не знает, что говорить и как заставить его поверить. – Да, блять, не было ничего! Мы потанцевали тогда на пляже и все! Это ты видел? Так и не было ничего больше, я тебе клянусь! И закончилось все тем, что я сказал ей, что я гей, у меня есть ты, и я тебя люблю! И в переписке я ей это тоже повторял, я готов тебе показать хоть сейчас! Ничего там нет! Брок! Я бы так с тобой не поступил! Ты хоть в это веришь? – восклицает Баки в отчаянии.       – Я верю! Все, хватит! Я верю!       Брок все-таки затаскивает его обратно на диван, но Баки совершенно не уверен в том, что ему поверили взаправду.       – Почему ты молчал? Почему не спросил меня прямо? Все это время! Почему ты…?       – Я уже ответил на твой вопрос, – перебивает Брок, хмурясь. Растерянный и злой на самого себя за эту слабость и уязвимость. Он наверняка мысленно себя проклинает, что промолчал, что не спустился тогда на пляж, не устроил Баки разнос… Хотя, может, так только кажется. Потому что Брок вдруг говорит:       – Да и глобально: какая разница? Верю я или нет. Сказал бы я или нет. Все это и не важно уже. Ты же неспроста начал разговор про семью, детей. Я понял, что ты хочешь другой жизни, момент настал, ты повзрослел, это нормально. Хочешь девушку, пусть даже не эту, но жену, детей, семью, как у Роджерсов твоих любимых. Я все это прекрасно понимаю и точно так же понимаю и то, что я не могу тебе этого дать, – Брок замолкает и будто бы хочет сказать что-то еще, но не решается. Баки замирает в ожидании, и все-таки тот говорит:       – Я тебя очень люблю. Мне будет без тебя невыносимо. Но все проходит и это пройдет. И меньше всего мне нужна твоя жалость. Если ты больше не хочешь быть со мной, то, думаю, лучше нам все это закончить. Устраивай свою жизнь, Баки. Ты повзрослел, наши пути расходятся. Но должен сказать, что мне было с тобой хорошо. Спасибо тебе за… все. За все эти годы.       Очень тяжело он говорит. Очень тяжело ему это дается. Но он рвет. Все-таки рвет.       И, наверное, Баки тоже должен поблагодарить, «с тобой было хорошо и бла-бла-бла». Но он не может. Молчит, отвернувшись. Не может на Брока смотреть, пытается справиться с эмоциями и катастрофически не справляется.       И разу терять уже нечего, раз все кончено, то можно и спросить, хуже не будет:       – А ты не хочешь?       – Чего?       – Семью, детей.       Брок усмехается, будто Баки спросил полнейшую глупость:       – Как ты себе это представляешь?       – Я прекрасно себе это представляю.       – И кто из нас родит, прости, пожалуйста?       Господи, ну что за бред?       – Есть разные способы. Суррогатное материнство, например. Многие однополые пары это практикуют.       Они снова смотрят друг на друга и снова молчат. Но раз они уже зашли так далеко, то стоит идти до конца:       – Нет, серьезно, Брок, ты бы хотел детей? И нормальную семью? Потому что я действительно этого хочу. Хочу семью, хочу блядский домик в Америке, стабильную пятидневку, пиво с друзьями по выходным, подстриженную лужайку, цивилизацию, нормальную зиму и… семью. Детей. Я не буду счастлив, если у меня этого не будет. Для меня это важно, как оказалось. Но я точно так же не буду счастлив, если это будет с кем-то другим, а не с тобой.       Ну вот Баки и сказал. И откровенно говоря, сказав это, ни на что особо не надеется. Слишком много «но» и слишком хорошо он знает Брока. И вроде бы Баки поставил сейчас ультиматум (поставил ли?), но не уверен, что сможет все-таки сделать выбор. Это так мучительно невыносимо. И зачем-то – хотя вроде бы они расстаются и уже не надо – но вот он со всей нежностью накрывает ладонью его руку. Знает, что Брок сейчас пошлет его ко всем чертям – мило, «спасибо за все», «люблю», но пошлет. Цели не бьются и ничего не сделаешь. Но все равно Баки жизненно необходимо сейчас схватиться за его руку. И Брок сжимает его пальцы в ответ.       Но молчит. Не говорит ничего. И Баки кажется, это самые долгие секунды в его жизни.       А затем неуверенно:       – Блять, какой из меня отец?       И Баки не верит своим ушам. Потому что по одному тону его голоса понимает вдруг: лед тронулся. Брок не осаживает, он пытается разговаривать, пробираясь сквозь собственные страхи и загоны:       – И я не могу вернуться в Америку.       – Стив говорит, что с ГИДРОЙ давно покончено, все тихо, и он может…       На этом месте Брок перебивает его, как и всегда. Но без прежней злости, скорее, в какой-то надуманной безысходности:       – Да ничего он не может знать, Баки! И гарантировать ничего не может!       Есть и другие варианты:       – Окей, давай уедем на юг, ближе к Мексике.       – Еще хуже.       – На север? В Сиэтл?       Тоже не подходит.       – Ну, окей, давай в Европу?       И все равно Брок качает головой:       – Там с моими липовыми документами будет проблема. Ладно, давай я сам поговорю со Стивом, хорошо? Мне нужно время подумать, как все это лучше сделать. А ты пока можешь заняться темой детей, раз тебе так надо.       – А тебе не надо? – переспрашивает Баки, напрягаясь. Потому что если Броку не надо, если это просто уступка его «блажи», то…       – Честно?       Баки готовится услышать гадость. Но Брок задумчиво поджимает губы и говорит:       – Мне даже страшно об этом думать. Я, может, и хочу. Но мне страшно. Тем более, если придется вернуться. Но и это место, конечно, не для воспитания детей. Я подумаю, что можно сделать, Баки. Дай мне время.       И вот так вот буднично Брок встает с дивана и уходит наверх. Только что они расставались навсегда, но, кажется, так и не расстались. Катастрофа миновала, кажется. Но была настолько близка, что Баки сидит оглушенный и поверить не может. И даже обрадоваться не может толком. Да и радоваться в общем-то рано, Брок еще будет думать, это далеко не конец. Но, возможно, начало? Чего-то нового. И Баки догадывается, что Брока шатнет еще не раз, им обоим надо переварить сказанное и услышанное, но все же… Все же они смогли, ведь так? Преодолели?       Но определенно остается один момент, который, Баки не уверен, что они преодолели. Скорее, замяли. Но Баки не хочет это так оставлять.       Поднимается наверх и ждет Брока в спальне, не ложится, хотя спать хочется пиздец. Тяжелый был день и этот разговор, но Баки не сможет заснуть, не поставив точку в истории с Наташей. Не убедившись, что Брок верит ему взаправду. Баки не знает как, но не успокоится, пока тот не поверит. Тем более, ничего и не было!       Брок возвращается из душа, и Баки поднимается ему навстречу. Не давая одеться, обнимает со спины, с наслаждением скользит пальцами по влажной теплой коже, по всем этим шрамам, выученным наизусть – но снова получает все ту же реакцию: Брок не отталкивает, но и ответить не может, будто что-то мешает.       Притираясь к его шее, Баки шепчет:       – Прости, что сделал тебе больно. Я не думал, что вот так все обернется, и, правда, у меня с ней ничего не было. Пару раз прогулялись по острову, накупил ей сувениров и все. Да, мне определенно льстило ее внимание, но не более того. И я хотел тебе сразу рассказать, похвастаться даже типа, что еще пользуюсь популярностью, но… как-то момента не представилось, а потом она уехала, это все забылось и вообще стало неважным. А ты, оказывается, все это время накручивал…       Баки пытается мягко развернуть Брока к себе, но нет, не хочет, сопротивляется. Окей. Баки продолжает обнимать его со спины, гладит плечи, грудь, живот, пальцами рисуя замысловатые узоры по подсыхающей коже.       – Ты зря молчал. Одно твое слово, и я прекратил бы все сразу же. Или просто вместе бы пошли, погуляли с этими русскими. Мы с ней только гуляли и болтали, больше ничего, я клянусь. Могу чат показать, хочешь?       Брок качает головой.       – Не надо. Я верю. Но не могу сказать, что наличие чата меня радует.       – Твои чаты с Бонни и Густавом меня тоже не радуют, – отвечает Баки, шутя. И Брок тоже, кажется, пытается пошутить, но вот как-то не шутливо выходит:       – Ну ты мне мощно отомстил.       – Да блять! – на этом Баки все-таки разворачивает его к себе. – Это была не месть! Перестань! А ты, дурак, ты должен был со мной поговорить! Что ж ты молчишь все время?       Хотя Баки и сам молчал. О многом молчал. И хорошо, что они все-таки поговорили.       – Я хоть сейчас этот чат снесу, удалю и заблокирую ее номер!       Баки хватается за телефон и, хотя Брок ворчит: «Что за детский сад, Баки? Успокойся», – Баки это делает. Попутно демонстрируя Броку эту ниочемную переписку, чтобы доказать свою невиновность, но тот смотреть не хочет – видимо, сам факт переписки триггерит. Ничего не было, но, возможно, было бы в будущем – так, наверное, думает Брок. Но вот Баки все удаляет, и за этим Брок, кстати, наблюдать не отказывается. И хотя отмахивается своим «детским садом», Баки уверен: внутренне доволен. Так надо было сделать. Изначально надо было.       Бросая телефон на кровать, Баки возвращается к Броку. Просит грустно и даже как-то жалобно, просто не зная, что делать:       – Не отталкивай меня.       Это действует. Брок обнимает, гладит, но он не с ним, все равно не с ним. И сам не рад, но что-то внутри ему мешает.       И вдруг становится ясно что:       – Я и тогда не хотел отталкивать, но ты прям пах ее духами.       Брок морщится от воспоминания, а Баки краснеет невольно, кусая губы в злости на самого себя. Стыдно и больно.       – Тебе надо было сразу сказать, – повторяет Баки в миллионный раз. – Тем более, если ты нас видел на пляже, почему не подошел? Устроил бы мне разнос. Честно говоря, я всегда думал, что так оно и будет, случись подобное.       – Драмы захотелось, да? Скучно тебе стало?       – Нет.       – Да.       Баки фыркает:       – Ну окей, предположим. И что? Ты решил мне принципиально драмы не давать?       – Да нет, – Брок пожимает плечами. – Я не знаю. Сам не знаю, почему тогда не подошел. Я потом, кстати, жалел, что этого не сделал. Не устроил скандал. Не сказал тебе, что ты охуел делать это за моей спиной и ты обещал так не поступать. Ты обещал сказать честно, если такое произойдет. Я хотел тогда подойти и все высказать, но…       Брок замолкает и отворачивается. Баки ждет, а затем мягко проводит по его щеке, заставляя снова на себя посмотреть:       – Но?       Брок то смотрит на него, то не может, но все же говорит:       – Понял, что слишком боюсь тебя потерять. Просто не могу ничего сделать. Как парализованный. У нас и так все держалось на соплях, а тут эта девчонка, еще один скандал. Я подумал: да хрен с тобой, она уедет, а ты… может, это просто короткий роман – окей, я переживу. Хотя, когда ты прижимался ко мне, пахнувший ее духами – это, блять, было…       Больно. Разрывающе больно. Баки понимает. Обнимает его и шепчет:       – Прости. Но не было с ней ничего, я клянусь.       – Но ты хотел, – упорствует тот.       – Нет.       – Врешь.       – Ну есть некоторые инстинкты, но на самом деле – нет. Я хотел тебя. А ты мне не дал. Отомстил, в расчете?       Брок не отвечает на шутку. И ясно, что то была не месть. А боль и обида. Интересно, а сейчас, что Брок чувствует? Хочет ли Баки или все еще в своих страхах и обидах? И пока кажется, что да. Не откликается на ласку, больше закрывается. Ему больно. И хотя Баки ничего такого не сделал в реальности, но вот молчал и в мыслях и Брока все произошло. Нужно было сказать, конечно. Нужно было.       – Брок…       – Мм?       – Я тебя люблю.       – Так же, как и раньше? – пробует пошутить тот, но как-то грустно выходит.       – Еще больше. Вообще не сравнимо ни с чем. Влюбляюсь каждый раз. И каждый раз все сильнее.       Молчит.       – А ты?       – А мне не надо влюбляться заново каждый раз. Обновлять эмоции. Устраивать драму. Я и не переставал тебя любить.       – Но перестал об этом говорить, – не может сдержаться Баки, раз уж пошло вот это язвительное. Но лучше бы сдержался, потому что Брок огрызается тут же:       – И ты нашел, где тебе скажут, да?       Впрочем, огрызается Брок вяло, без злости. Да и Баки, хотя и не понимает, в чем проблема говорить что-то ласковое и нежное хоть иногда, не собирается эту тему развивать. Ссориться и что-то выяснять никто из них сейчас совершенно не хочет.       Баки вновь притирается носом к его шее и нашептывает между поцелуями:       – Ну все, прекрати. Не надо ничего говорить. Можешь действиями доказать. Меня вполне это устраивает, – сообщает он игриво. Прижимается бедрами, всячески демонстрируя, каких действий ждет. Но тут же спохватывается и добавляет:        – Если хочешь.       Потому что Баки не знает, не уверен, как Брок отреагирует. Настроен сейчас или нет. Может, ему еще нужно время?       Но, кажется, не нужно. Брок буквально сгребает его в объятия, прижимает к себе крепко-крепко, будто надышаться не может, будто поверить не может, что Баки еще здесь, они еще вместе.       Баки и сам не до конца верит, что это реальность, когда слышит ответное:       – Я хочу. А ты?       От этого жаркого «хочу», от его близости, от его прикосновений пробирает так, как давно не было. Баки уже почти забыл, как это может быть, как это было раньше с ним и только с ним – но вот оно вспыхнуло снова, с какой-то новой поглощающей силой.       – Хочу. Не переставал хотеть. И любить не переставал.       Баки говорит его же словами и, наверное, лукавит немного, что не переставал, ведь были же эти периоды сомнений, метаний, он помнит. А вроде бы и нет. Вроде бы и не помнит. Вроде бы и не было как будто, не могло быть. В эту секунду кажется, что он не мог перестать Брока любить и хотеть. Как это возможно вообще? Невозможно. И эти странные месяцы кажутся дурным сном. А сейчас все начинается заново и совершенно по-особенному. Как и должно быть.       Брок подхватывает его под бедра, как любил делать когда-то. Баки помнит, как всегда мечтал, что они поменяются местами, он раскачается и будет вот так же таскать Брока на себе – так и случилось, он тоже теперь может так же подхватить его под бедра, таскать на спине, но все же есть особое очарование в том, когда именно Брок так делает. Сколько бы Баки в себе этому не сопротивлялся, ему это нравится. Это часть их отношений – навсегда. Их разница в возрасте породила немало трудностей и противоречий, но одновременно с этим связано и множество прекраснейших неповторимых моментов. Как сейчас, например. Когда Брок держит его на руках и, наклонившись, можно его целовать, обхватив шею, взъерошивая волосы, целовать и целовать.       Они оба устали, вымотанные работой и тяжелым разговором, и это короткий торопливый секс, без долгих прелюдий, будто они встретились после долгой разлуки и хочется просто быть вместе без всякой мишуры, лишних движений и разговоров – просто быть. Вспомнить, как это – быть.       И важнее, наверное, оказывается не сам секс, а вот эти минуты после, когда они лежат расслабленные, переплетенные и не хотят разлепляться – и это и есть близость. Та самая зашкаливающая близость, которой Баки, кажется, никогда не чувствовал настолько остро, как сейчас.       Баки лежит у Брока плече, ощущая абсолютное счастливое спокойствие и умиротворение. Брок медленно перебирает его волосы, глаза слипаются, и тут вдруг:       – У тебя точно с ней ничего не было?       Блять. Баки аж подскакивает. В прямом смысле подскакивает, нависает над ним, упирается в плечи и повторяет все то же в который раз:       – Я клянусь! Брок! Что мне сделать, чтобы ты поверил? Клянусь!       – Ладно, я верю. Успокойся, – хохочет тот, скидывая Баки с себя. И кажется, уже просто троллит. Баки хочет разозлиться, выбеситься, но смотрит на Брока и понимает, что не просто, не просто для него это все. Поэтому притихает, думает уже улечься обратно в излюбленную позицию у него на плече, но Брок встает с постели и идет к окну курить.       Баки не идет за ним. Но и не спит. Смотрит, ждет, когда тот вернется.       – В целом, – вдруг говорит Брок, даже не ему, а окну в полуобороте. – Я же знаю, когда ты врешь, это всегда видно. Врать ты особо не умеешь, так что… Но ты, блять, Баки, ты же еще переписывался…!       – Так ты тоже переписываешься! И флиртуешь! – вскакивает Баки в праведном гневе. Потому что извиняться и каяться (в том, чего не было!) ему надоело, а этот мудак тоже не безгрешен, мягко говоря. – Или что, «это другое»?       Брок разворачивается и припечатывает жестко:       – Да, это другое. Додумай сам почему.       – Додумал.       Додумать несложно. Уязвимое место. Возраст. Брок так самоутверждается. Баки понимал это и раньше, но:       – Но мне все равно неприятно.       – Хорошо. Я тебя услышал, – медленно говорит Брок, тушит сигарету и возвращается в постель.       Баки сразу же прилипает к нему, хотя не особо верит в его «услышал», но это и неважно. Раз так надо ему для поднятия самооценки, то хер с ним, пусть…       – Прости, что не слышал раньше, – вдруг добавляет Брок, и Баки аж замирает от того, как это сказано.       – И еще, знаешь, за что прости, – продолжает тот. – За то, что не сказал тогда, что ты мне нужен.       Когда? Баки припоминает что-то смутно. Впрочем, в его памяти Брок постоянно выбирал позицию «нахуй ты мне нужен», может, и не прямо, но намеками, это было всегда, Баки смирился и не то что не обижался – обижался, конечно – но принял для себя, что это не так. Брок может выдать вот эту хуйню в пылу ссоры, но по факту все свидетельствует об обратном.       Но сейчас Брок очевидно имеет в виду какой-то конкретный эпизод:       – Все это время я думал о том, почему я не сказал тогда. Ведь я хотел сказать. Ты ждал этого от меня и многое можно было решить тогда. Но я не сказал. Стал, наоборот, говорить, что не держу и… Хотя это не так. Ты мне нужен. Даже не то что нужен, это просто непередаваемо, как ты мне нужен, и, наверное, это меня и пугает, я будто сам себе пытаюсь доказать обратное. Но, на самом деле, я тебя люблю и потерять тебя невыносимо – и я не сейчас это понял. В смысле не перспектива тебя потерять открыла мне глаза. Да, я многое сейчас почувствовал острее, но я знал всегда, чувствовал всегда. Но почему не говорил? И тогда сказал вот эту мерзость. А ты так смотрел на меня… Я до сих пор помню твой взгляд. И так часто прокручивал в памяти тот момент. Видел в нем причину всего. Будто если бы я сказал тогда, что нужен, люблю – ведь я именно это и чувствовал. Но почему-то не сказал. И не говорю, видишь…       Баки приподнимается на локтях и целует его.       – Я не помню этого, Брок. И даже если ты не сказал и не всегда говоришь, я знаю, я чувствую все, о чем ты молчишь. Ну стараюсь. Понимать без слов. Телепатически. Вроде, получается. Вот уже сколько лет, – резюмирует он с улыбкой.       Брок ничего не отвечает. Только улыбается в ответ, сжимает его в объятиях, и Баки действительно чувствует все и так.       И есть, конечно, некоторые опасения, что воцарившаяся идиллия быстро закончится, а эти чары рассеются к вечеру: Брок начнет увиливать с переездом в свое «подумаю», искать препятствия, а их действительно объективно много, это правда. Баки и сам не знает с чего начать, но начинает. Потому что если он предъявит Броку результаты своих изысканий, то и тот, возможно, начнет что-то делать.       Но опасения оказываются напрасными: Брок своему слову верен. Не проходит и недели, как Баки звонит Стив, немало удивленный тем, что Брок вдруг вышел с ним на связь, расспрашивал про ГИДРУ, про ЩИТ, про программу защиты свидетелей. Стив обещал помочь, узнать. И не перестает удивляться, с чего это Брок позвонил. А Баки счастлив.       И так странно. Еще пару месяцев назад, он думал, что все, это конец. И выхода не видел. Казалось, все прошло, угасло между ними, но теперь все даже не просто заново, а даже больше. Их чувства, они сами будто выросли, переродились. Это нечто новое и настолько глубокое, будто они заново влюбились друг в друга, но это уже не страсть, не единение плоти, а какое-то единение душ. И страсть на этом фоне, кстати, только выигрывает.       Для них это действительно начало нового этапа – и в чувствах, и в жизни. И хотя формально период не самый простой – много объективных трудностей с документами, с переездом, с продажей бара и дома. А еще очень тяжело покидать это место, могилу Солдата, их пляж, где они сидели вечерами, где Баки сделал Броку предложение – они оставляют это все, зная, что не вернутся. Вопрос в деньгах – дом нужно продать, они финансово не вытянут. Вопрос в документах – Брок больше сюда не въедет. Баки жаль. Грустно покидать это место       Одним из вечеров, практически перед самым отъездом, он замечает Брока во дворе, тот стоит у маленького холмика, где они похоронили Солдата. Баки спускается к нему, обнимает. Хочется что-то сказать, утешить, поддержать, и Баки выдает: «Мы же можем оставить дом, не продавать, приезжать иногда». Зачем он это говорит? Они не могут. Брок объяснил ему все. А своим «мы можем» он сейчас только делает больнее. Вот если Броку иногда не стоит молчать, то Баки, наоборот, во многих моментах следовало бы заткнуться.       Брок ничего не отвечает. Думает о чем-то своем. Курит, тушит сигарету о землю и тихо подытоживает: «Я не хочу больше жить прошлым. Он меня поймет и простит».