Игрушки для взрослых и детей

Человек в кресле пошевелился и пошевелил угли в камине. Обернулся, не спеша оглядел комнату, по которой в сгущающихся сумерках отплясывала вызванная языками пламени его гигантская тень, и самому себе усмехнулся. На даче он был один, и только дождь шуршал по гравию, покрывавшему дорожки осеннего сада. Усмешка его не была горькой, скорее в ней таился легкий оттенок грусти. Все правильно, он и должен быть один. Это его карма, или если угодно, наказание за его преступление. За все надо платить. Он совершил преступление и должен быть наказан. На самом деле, одиночество - это не большая плата. Странно. Психологи утверждают, что любое происшествие забывается через пять лет. Прошло уже почти десять, а он помнит весь тот день чуть ли не по минутам. Или психологи правы, а ему только кажется, что помнит? В тот день тоже шел дождь. Все утро, тоже, кстати, осеннее, он ходил по кабинету, и, так как не мог думать ни о чем другом, кроме того, что совершалось где-то по его приказу, то и дело смотрел в окно на мокрый сквер, где под тополями прятались целующиеся парочки. Он сам когда-то школьником сажал в нем деревья, его подъезд был совсем рядом, в доме напротив, и когда мать была жива, они каждый вечер, даже зимой, выходили прогуляться – непременно под ручку, или просто посидеть на лавочке и вот такие же парочки умиляли их. В то утро он ненавидел и сквер, и всех на свете счастливых любовников, и желтые занавески своего окна. Он ненавидел, и все равно не мог прекратить подходить к окну, и все утро внутри его головы, разрывая ее на части, метался голос Егора, его последние слова, сказанные в этом самом кабинете: "Нет уж, или я, или ты". Уши резало, и он пытался закрыть их руками, и случайно перевел взгляд вниз, и увидел, что занавески внизу, у самых ножек стола, совсем грязные, почти черные. Он обрадовался тому, что нашел дело (хотя и так весь стол был завален бумагами), вызвал завхоза и долго на него орал. Потом завхоз в невыносимом удивлении от его крика, поспешно ретировался, и почти сразу же вошел его зам и неловко остановился на пороге, избегая смотреть ему в глаза. И тогда он сам понял, что все. ВСЕ. После работы он, как всегда, пришел домой. Он не пил в этот день (он и тогда почти не пил), но был будто пьяный и никак не мог согреться. Жена стояла на пороге. Она открыла дверь сама, не дожидаясь, когда он достанет ключи. Он прошел мимо нее, но, в конце концов, не выдержал и обернулся. У нее были большие, глубокие, синие глаза на смуглом вытянутом лице со слегка отвисшей нижней губой. Неприятные, злые глаза. Порой он недоумевал, как мог жениться на женщине с такими злыми глазами. Слава богу, дети на нее не похожи. Как же она тогда сказала? Человек еще раз оглянулся, словно кто-то мог подслушать его мысли, и, поежившись от холода, поднимающегося по спине, поворошил угли. "Ты его убил?", спросила она с ударением на ты. И замолчала. "Я всегда знала, что ты гнида и дерьмо", - так, кажется, она сказала. О, эта женщина всегда знала, как ударить его побольней. Благодаря ей с годами он оброс такой броней, что стал практически нечувствителен к ударам. В бизнесе это хорошо помогало. Может быть, и решение относительно Егора он принял потому, что уже ничего не чувствовал. Зато потом почувствовал. Как следует. Если бы он знал, что будет так х…во, он бы еще подумал раз двадцать, а, может, и больше. Подумал, и, пожалуй, все равно бы это сделал, усмехнулся человек, складывая руки на животе. Он даже не пытался ей ничего объяснить. Это было бесполезно. Он только почувствовал бы себя еще более виноватым перед ней. Всегда, сколько он помнил ее рядом, он помнил и свое чувство вины. Гадкое, склизкое чувство вины, закладывающее уши и стесняющее грудь до того, что невозможно дышать. Оно пришло и тогда, когда она умерла. Как будто не она сама приняла эти таблетки, а он их в нее впихнул. Интересно, написала ли она про Егора в своем дневнике? И что с ним стало, с этим дневником? Милиция нашла только предсмертную записку. То есть, милиции милостиво разрешили найти только записку: он-то тогда уже занимал свой пост. "В моей смерти прошу никого не винить". Она даже в этом была банальной до ужаса. Сожгла она все-таки свой дурацкий дневник или не сожгла? Ему казалось, что она должна была его именно сжечь, не выбросить в мусорное ведро, а сжечь, может быть, даже по листику на свечке, со слезами и прочей чепухой. Он тогда перетряхнул все ее вещи, и нигде ничего, никакого намека... Человек в кресле зевнул. Пламя в камине постепенно угасало и комната тонула в густом сумраке. Дождь прекратил свое существование, и только ветер иногда постукивал тихонько мокрой веткой в окно: тук-тук. Это было странно, но когда жена умерла, он почувствовал себя брошенным. С того времени прошло уже несколько лет, он давно живет в другом городе. С тех пор в его жизни были женщины, красивые и стильные, пахнущие дорогими ароматами, и поголовно мечтавшие его на себе женить. Он избавлялся от них очень быстро. Вручал какой-нибудь соответствующий случаю дорогой подарок, и уходил на дно. Он бы и не вылезал оттуда, из своей уютной раковины, если бы не какие-то дурацкие юношеские мечтания, возникавшие, когда он очаровывался очередной красоткой. А потом он как-то понял, что это и есть его наказание - быть одному. И все встало на свои места. За все надо платить. Одиночество - это просто наказание. Последнее полено прогорело, и комната погрузилась в темноту. Человек в кресле спал и насмешливо улыбался во сне, и только его ровное дыхание вторило ритмичному похлестыванию листьев по стеклу.