О горячей ярости и холодной мести

В этом охотничьем домике прекрасных дам отродясь не бывало. Только прекрасные юноши и уж конечно красавцы-мужчины постарше. Причем отнюдь не все из них даже знали, что из себя на самом деле представляет сей особняк в лесной чащобе подальше от людских глаз, дом надежней иной крепости. Где никого шибко не удивляло, когда кто-нибудь, изрядно опьянев не от одного чистейшего воздуха, упоенно целовался с представителями своего пола, за неимением противоположного, само собой. Все свои, было б кого чиниться. Юный граф Сергей Разумовский, мот, поэт, а еще шалопай, каких поискать, был здесь впервые. Как и Игорь фон Громм, серьезный государственный муж, слишком молодой для занимаемого им важного поста, но что было поделать иным завистникам при его несомненных заслугах, оспаривать которые кто пытался, так ни с чем и оставался. Они были родственниками друг другу, столь отдаленными, что седьмая вода на киселе и та бы показалась в сравнении валящей с ног наповал брагой, родной крови на данный момент в вышеупомянутых представителях своих родов не осталось ни единой капли. О чем никто вокруг не задумывался, ибо все кругом знали, что Разумовские и Громмы друг другу родня. И никого не смущала глубокая близость между молодыми людьми, видная во всем не вооруженным взглядом. Братья же они друг другу. Так что частые их объятия, для примера, объятья братские, не извольте сомневаться. Никто и не усомнился ни разу. К большому счастью для Сергея с Игорем. Были же они на самом деле друг для друга куда ближе, чем если бы были у них одни и те же родители. Они были друг другу любовниками. Понимающими, конечно, но каждым по своему, что вечно так, как в благословенном сейчас, к несчастью, продолжаться не сможет, что с каждым днем к ним все неотвратимее приближается тот, когда им предстоит расстаться. Раз и навсегда. Переживая это в самой глубине души, внешне никто из них никак не проявлял смерти подобных чувств, мучительно сдавливающих в груди больно леденеющее при мысли о неминуемой разлуке сердце. Оба были веселы, для чего никому из них не нужно было притворяться, кроме как если они были не вместе и не наедине с собой, что случалось нечасто. Ведь Игорь и Сергей были влюблены, а разве можно в такое время пребывать не в постоянном ощущении радостного вольного полета вне земной сферы, целиком предаваясь своему счастью. Сережа, как созданье более юное, переживал все острее уже познавшего ядовитую горечь сердечных потерь Игоря. И хорошее так переживал, впервые, и плохое. Оба они были немало наслышаны об этом уединенном местечке для избранных Роком. И вот решили посетить. Любопытно же. Юного Разумовского мгновенно закрутило и завертело происходящее, что им виделось словно разом из зрительного зала, но одновременно из-за кулис, зная то, что простым зрителям остается неведомо. Тем мужчинам и юношам, которые в самом деле прибыли сюда поохотиться на лис да волков, а потом набраться до бровей без осуждающего присутствия кривящего прелестные личики дамского общества. Увидев, как свободно и легко вдруг поцеловались первые на его глазах двое мужчин, Сережа обомлел и чуть было не схватился за просто чудом каким-то не выпрыгнувшее наружу, пробив ребра, сердце. Уж он-то сразу с кристальной ясностью увидел, что было это То Самое, а просто пьяное лобзанье, каких под вечер в любом трактире хватает. Лично для него оставалось загадкой другое, как этого не видят достаточно многие остальные, чьи лица не отразили ровным счетом ничего, что отчетливо прочиталось, Разумовский был уверен и в этом, на его зардевшемся лице тоже. Во вспыхнувших глазах, чувственно приоткрывшихся губах, не имеющих сил удержать потяжелевшего дыхания и руке, невольно потянувшейся к ним, чтоб прикоснуться. Так долго и сладко не целуется никто, если тот не таков же, как он. Или как страстно любимый им Игорь. О котором Сергей, к немалому своему стыду, напрочь позабыл, весь целиком отдавшись сладостно потрясшему его морально и физически зрелищу; вспомнил не раньше, чем ощутил яростный голод по его губам и поцелуям, его касаниям, теплу, запаху, тяжести. Поискав возлюбленного продолжающим жарко пламенеть, малость помутившимся от неги взглядом и не сразу его найдя, Сережа натолкнулся на столь скучающе-безразличное выражение любимого лица, что невольно протрезвел в чувственном плане, тоже самую малость, следом за чем разозлился. Ну и черт с тобой! Если тебе такое не нравится, это вовсе не означает, что оно просто обязано не понравиться заодно и мне. Мне все нравится, в отличие от тебя, представь себе, и я не собираюсь пропускать этого! Может быть, так мне будет легче однажды расстаться с тобой… Наверняка затем будут другие, у тебя, у меня, те, с кем никто не потеряет от любви рассудка и сможет сохранять надлежащую осторожность, равнозначную жизни, а не смерти. К тому трижды клятому дню, когда кто-то из них первым якобы счастливо женится и все в таком роде. На что ни у кого из них не достанет духу пойти, если они останутся вместе. Все или ничего, только так. Иначе не получится. Может, у кого-нибудь другого, но не у них двоих точно. К графу Разумовскому кто-то обратился, сказанных ему слов он не понял напрочь, как если бы с ним заговорили на чужестранном, не известном ему языке, продолжая целиком пребывать в не высказанных им вслух собственных. Но приятной глазу формы, беспечно улыбающиеся ему губы собеседника буквально толкнули его под локоть сделать с ним то, чего ему не удалось вкусить с тем, с кем только что этого хотелось больше самой жизни. Жутковатое было ощущение. От того еще более захватывающее! А на ноющую боль в душе, целиком отданной в руки другого человека, того единственного, кто был ему нужен во всем белом свете, Сережа решил не обращать внимания. Вскоре все и само прошло. Поцелуе где-то на третьем-четвертом, бог знает с кем, и это не имело никакого значения. Значения имел только тот, кто продемонстрировал ему кислую мину, после чего вообще нарочно покинул пределы его видимости. И черт с ним! Не сегодня, так завтра, расставаться все равно придется. Уж лучше тогда поскорей отмучиться. Со всяким новым все более опьяняющим поцелуем, с которыми Сергей чуть ли не накидывался на тех, кто был только счастлив оказаться его добычей, все дальше отступала душевная боль, до тех пор, пока не исчезла совсем, постепенно, незаметно и бесследно. Глядя со стороны, не один из нашедших сегодня приют в далеко не простом охотничьем домике, не увидел ничего, кроме не научившегося пока пить юнца, которому хмель слишком сильно ударил в голову. Завтра проспится и не вспомнит ничего, да и никому другому тут вспоминать не о чем. Кроме того, кому стало невыносимо больно видеть это, и он почти сразу ушел, продолжая видеть словно воочию то, что было, заодно с тем, чего не было. Он еще никогда и никого так сильно не желал и не любил. Еще никому не удавалось причинить ему хотя бы четверти той боли, которая обрушилась на него молотом безжалостных древнейших богов, стоило Игорю увидеть, как не для него взволнованно приоткрылись Сережины губы. Из них двоих, осенённых Роком - или Фортуной, тут уж как кому угодно оценить - будучи человеком более зрелым и сдержанным /по крайней мере, считая себя таковым!/ Игорь Громм, увидев вольное поведение потерявших голову влюбленных, впечатления свои сумел практически не выказать. Плевать со шпиля Исаакия он хотел на чужие лобзания! Что там увлекательного, право слово, когда мечтания о собственных объятиях гораздо более горячи и желанны? Однако Громм еле сумел сдержаться, очутившись враз на грани душевных сил и возможностей, когда узрел вдруг ошалело-восторженное выражение лица взирающего на эти самые лобзания драгоценного Серёженьки. Попробуй тут, останься безразличным, когда бриллиант твоего сердца вспыхивает словно порох от искр чужого удовольствия и, позабыв о твоем существовании, завороженно глядит на откровенный и очень заманчивый, видимо, для него поцелуй! Да он глазел на этих бесшабашных смельчаков, раскрыв рот и едва ли не пуская слюни! Словно уже расстался с Игорем и примерял на себя нового возлюбленного, будто недавно пошитый модного кроя сюртук! И все же Громм бы, наверное, справился - и с раздирающей сердце в клочья ревностью, и со жгучей обидой. Сцепив зубы сейчас и, безусловно, высказав потом свое негодование, а, возможно, даже разбив что-нибудь из фамильного фарфора, разругался бы вдрызг с любимым и столь же бурно впоследствии с ним примирился. Вот только Серёжа любованием чужой страстью не ограничился... Смерив Игоря необъяснимо отчаянным и обреченно-яростным взглядом, он впился неожиданно и жадно в губы первого подвернувшегося ему под руку смазливого юнца! И это оказалось только началом... Сколько этих поцелуев насчитывалось впоследствии, и чем закончилось столь бурное взаимодействие, Игорь уже, простите великодушно, оценить не соизволил. Потеряв голову, он вылетел прочь из наполненной похотью, раскаленной атмосферы озаренного свечами зала, незамеченный большей частью занятых собственными делами расслабленно-хмельных мужчин, и рванул куда глаза глядят, невзирая на мерзкую погоду и окружающие лесной особняк дремучие дебри. Граф Разумовский - его Сереженька, ласковый и беззаботный, словно котенок - внезапно коварно и жестоко вонзил в сердце Игоря отравленный кинжал. И Громм не понимал, за какие прегрешения с ним так поступили?! Это было невыносимо больно и горько! Это было безгранично обидно и унизительно, как никогда в жизни не бывало прежде! Хотя последнее, учитывая равнодушно-снисходительную слепоту высшего общества и тайну, охраняющую их не по-родственному близкие отношения, показалось бы объективно-холодному разуму не слишком логичным. Ведь он мог бы сделать вид, что его это не трогает и таком образом сохранить лицо. Но, Господи помилуй, о какой холодности и разумности может идти речь, когда в душе клокочут невероятного накала эмоции, вырываясь сквозь стиснутые зубы надрывными хрипами вперемешку с несдержанными ругательствами, адресованными не столько виновнику своего отчаяния, сколько себе самому, невзирая на опыт прошлого, снова наивно поверившему в то, что любовь все же существует, и может быть подарена бескорыстно и искренне такому, как он. Безоглядно мчась сквозь чащу и сбивая о подвернувшиеся вековые стволы костяшки стиснутых в кулаки пальцев, Игорь и сам не заметил, как оказался на берегу неширокой медленной реки, в которую едва не рухнул, потеряв всякое самообладание и, как следствие, ориентацию в пространстве с координацией движений ловкого обычно тела. Гибкий прут тальника, вырвался из охапки, обхваченной для удержания равновесия побелевшей ладонью, и обжёг шею хлестким жгучим ударом, на секунду облегчившим сердечные страдания. Жаль, что только лишь на секунду. Ах, если бы боль физическая смогла преодолеть его душевные терзания! Громм не колеблясь встал бы сейчас под плети к позорному столбу на Дворцовой площади, чтобы забыть и забыться! А если повезёт, то даже и умереть - нет исцеления вернее и надежнее, чем это... Однако топиться в илистой тихой речке из-за неразделенных чувств и предательства, как какая-то простодушная селянка, он посчитал вовсе уж недостойным мужчины и дворянина. И всю свою боль - яростную и глубокую - эмоционально выплеснул в схватке с окружающими его зарослями. Это был тоже не самый достойный, а вернее даже, по-детски глупый и в высшей степени импульсивный поступок, не принесший Громму ничего, кроме десятка ссадин на руках и лице и целого вороха обломанных ивовых ветвей, павших жертвой его необузданного гнева. Раздражённо посмотрев на этот взъерошенный сноп, Игорь многозначительно прищурился и, словно одумавшись вдруг, встряхнулся и решительно направился назад в особняк, прихватив с собой толстый пук тонких и гибких прутьев и обрывая по пути с них остатки листьев. Любимым ведь положено дарить букеты, не так ли? А каковы чувства, таковы и цветочки, уж не обессудьте, граф Разумовский! А тем временем Разумовский еле заставил себя в предпоследний момент очнуться и прекратить творить и вытворять такое, чего бы он сам себе впоследствии не простил. С улыбкой пробормотав парочку извинений на французском, чтобы вышло не так грубо, как на родном, и с грехом пополам выпутавшись из объятий уже даже не двоих, а троих «охотников» (когда только к ним успел присоединиться в интимной полутьме кто-то третий?), он поскорей покинул укромный закуток, отправившись на поиски Игоря. Со все более тяжелым и все быстрей леденеющим от страха сердцем, по мере того, как не находил его нигде, где тот мог бы быть. Как будто это не он сам вдруг в диком раже принялся собственными руками рвать то, над пеплом чего грозили теперь в любую минуту пролиться безутешные слезы, толку от которых – мертвому припарки. Ждать конца стало для него невыносимо. Захотелось положить конец мучительному ожиданию неминуемой смерти, как если ты ранен так, что не одному, самому искусному лекарю, не остается ничего, кроме как незаметно развести руками и насквозь лживо подбодрить, что дескать идете на поправку, больной. Если даже он, при всей своей молодости и с отуманенной первой любовью головой, отчетливо понимает, что будущего у них нет, этого не может не осознавать человек более взрослый и умудренный жизнью. Это, и еще дюжина, сотня, тысяча всевозможных причин, все из которых на данный момент перестали иметь хоть какое-то значения в сравнении с тем, как он метался сейчас по особняку и не находил Игоря нигде. - Какой же я дурак. – в отчаянии простонал Сережа, хлопнув себя ладонью по лбу, после чего чуть ли не бегом помчался в занятую ими с фон Громмом общую спальню на двоих. Братья же они, если кто-то неким удивительным образом не в курсе того, что все остальные знают. Комнат на одного вообще было здесь немного, как нарочно, и как и было задумано, исключительно ради поддерживающей охотничий дух спартанской обстановки, не извольте сомневаться. Но когда Игорь не обнаружился и в их спальне, у Сережи подломились колени. Буквально. Он бы наверняка упал, не успей ухватиться за каминную полку. Уехал… Бросил его тут одного… Бросил его! За спиной послышался звук открываемой двери и Сергей запретил себе оборачиваться, как не рванулся на него всем своим существом. Но ведь это же не Игорь… не может быть он, в этой жизни чудес не бывает! Об этом можно лишь помечтать миг-другой, прежде чем бесповоротно выяснится, что это кто угодно, но не он, не он!.. Однако, как не сложно было в это поверить, как не страшно, боясь разочарования и крушения в прах самой последней надежды, это был Игорь фон Громм собственной персоной. Сережа понял это еще до того, как все-таки наконец обернулся, сияя счастливой улыбкой. Хотел кинуться к нему на шею, умоляя о прощении, абсолютно искренне уверяя, что сам не знает, что за блажь на него вдруг нашла, и заверяя его в своей к нему безграничной, всеобъемлющей и огромной любви. Сперва его остановил испуг, из-за невесть откуда взявшихся ссадин на лице Игоря. Что случилось?! На ногах стоит вроде твердо, но с ним точно все в порядке? А затем то, что он увидел у него в руках. Игорь увидел только то, как неимоверная радость на буквально засиявшем от счастья лице его Сереженьки сменилась чувством прямо противоположным, стоило тому обернуться и увидеть, кто пришел. Изумительно! Он что, еще и свидание кому-то прямо тут успел назначить?! А потом слух Игоря, подобно смертоносной стали, полоснул звонкий Сережин смех. - Ты шутишь? – продолжая смеяться, спросил Сергей, кивнув на толстенный пучок розг. Он и впрямь принял это за шутку, и у него сразу же стало так легко и светло на душе, так спокойно и хорошо. Потому что не изменилось ничего, Игорь вернулся, а верней даже не думал уходить! - Похоже, что я шучу? – помрачнел Громм еще больше, черней тучи, как только молнии во все стороны не посыпались. Граф Разумовский неопределенно дернули плечом и застыли на месте, ожидая продолжения, Сережин взгляд нехорошо потемнел и заметал искрящиеся молнии в ответ. Очень страшно – хмыкнул про себя Игорь и задвинул на двери засов. - Ты издеваешься? - Так это я, по-твоему, издеваюсь? Сережа вспыхнул, но лишь заносчивее вскинул голову. - Последняя бутылка без сомнения была лишней. Или две? Или три? - Могу сказать то же самое, о чем-то гораздо похуже. – шагнул к нему Громм, тем заставляя Сергея машинально отступить, и наоборот побледнеть. - Игорь, я… - Что? Скажи это, мысленно взмолился самый несчастный в этот момент молодой человек на земле, скажи, что тебе жаль, что тебе стыдно, что ты раскаиваешься и не хочешь никого, кроме меня! Тогда я смогу сказать, как сильно люблю тебя, как пережил искушение утопиться в местной вонючей луже подобно пастушке из дурной пасторали, как мне было страшно больно из-за того, что ты делал прямо на моих глазах, нисколько не думая о моих чувствах, но теперь, после того, как ты попросил прощения, я снова стал счастливейшим из смертных, стал подобен богам – потому что меня любишь ты, только меня! Скажи это, Сереженька, котенок мой ласковый… Но Серёжа, ведущий себя столь дерзко и вызывающе, лишь презрительно кривил надутые капризно /а точнее, бесстыдно припухшие от чужих поцелуев!!!/ губы, которые так сладко было целовать когда-то в прошлой, как будто бы и несуществующей ныне жизни. И своим поведением сейчас как никогда напоминал Игорю избалованного до безобразия ребенка, наигравшегося вдосталь и отшвырнувшего прочь надоевшую забаву. Избавляясь от него, словно от опостылевшей, вышедшей из моды тряпки! Будто от привязчивого и лизучего докучливого... щенка! Это было невыносимо горько и унизительно. Вот только пенять и обижаться бессмысленно. Ведь детям, в их эгоистично-жестокой наивности, невозможно понять непреложной истинности слов об ответе, за тех, кого они приручили. Однако, если ведёшь себя, как дитя - так по-детски и отвечай! Выпороть мальчишку, чтоб неповадно было! Тем более и розги уже припасены. Что-то однажды твёрдо решив, Игорь сомнениями уже не мучился. А потому, долго не думая, схватил вчерашнего возлюбленного в крепчайшие, но отнюдь не ласковые объятия и сорвал с него одежду - не только штаны, чего бы было вполне достаточно, но и не полностью застегнутую рубашку, как было, когда он его видел в последний раз. Что еще успел так запросто себе позволить этот… этот… Слова не подберешь, кто! Лучше даже не задумываться об этом… Потому-то, от этого нового беспощадного удара, Игорь и увлекся слегка, следует признаться, ведомый как злостью и желанием наказать, так и неизбывной жаждой полюбоваться тонким белокожим телом, более ему не принадлежавшим, в самый последний раз... С тайным, но оттого не менее сильным сожалением оторвав от себя полностью обнаженного и возмущённого Серёжу, Громм толкнул его на постель, прижал к подушке ладонью рыжую голову /растрёпанную чужими похотливыми руками!/ а коленом - выгнувшуюся поясницу. И, выхватив из тальникового веника гибкую лозу, хлестнул от всей души поперек выпяченных ягодиц стремящегося вырваться Разумовского. Раз, другой! И тут же еще - размашисто и безжалостно. Захлебнувшийся вздохом Серёжа выгнулся от боли и закусил судорожно ладонь, чтобы не закричать, даря тем самым богатую пищу для пересудов тех, кто мог его услышать. Не дай Бог, общество узнает: графа Разумовского секут розгами за безобразное поведение, как какого-то шалопутного дворового мальчишку - такого позора ему ввек не пережить! *** - Я ложусь спать. – холодно бросил Сергей, принимаясь без стеснения раздеваться, прожигая любовника неотрывным взглядом, как будто перед ним не стоял человек, угрожающий ему унизительной поркой, для которой как раз раздеться и лечь и следовало. – Тебе тоже советую. М-да, а Игорь уже такого успел надумать… Ошибившись, впрочем, не принципиально. Сереже стоило неимоверных усилий скрыть дрожь в пальцах и удержать в глазах слезы ужасной обиды. Да как он смеет, он ему что, мальчишка?! Какие-то девять лет разницы! Игорь еле удержался от того, чтобы дать окончательно распоясавшемуся мальчишке отменную затрещину. Это он ему советы раздавать будет?! Так, все, хана тебе, дражайший граф, неделю будешь передвигаться пешком, в седло сесть при всем желании не сумеешь. Как и говорил, Сережа с демонстративной неспешностью забрался под одеяло и поскорей отвернулся к стене, пряча до невозможности расстроенное лицо, с которого слетела безжизненным листом с дерева пренебрежительная маска. У него успела мелькнуть мысль, что совсем уж Игорь разошелся, если вовсе не подумал о том, сколько ненужного внимания он к ним привлечет такими не обходящимися без характерного шума действиями. Успел подумать и о том, что никто не обратит на это особого внимания – старший брат поучает младшего. Мгновение спустя не для каких мыслей в его голове более не осталось места. Когда Игорь сдернул с него одеяло, рывком перевернул на живот, грубо вдавил голову лицом в подушку и с размаху стегнул точно острым лезвием полоснувшей розгой поперек им же самим беззащитно обнаженных ягодиц. Черт, доигрался! Сережа вертелся как уж на сковороде, стараясь освободиться, одолеть цепкий захват и даже укусить противника, ещё вчера касавшегося стройного тела только с самыми нежными намерениями, а сегодня сурово вымещающего на нем всю свою нешуточную злость. Но сопротивление оказалось тщетным. Игорь всегда был крепче Серёжи, а теперь, распаленный гневом, словно стал сильнее втрое. И оставалось лишь терпеть и судорожно извиваться под обжигающими все сильней ударами, глотая всхлипы и крики, дрожа не столько от жалящей боли, сколько от бессильной ярости и безграничной обиды: "Как он может?! За что - вот так, как с сопливым мальчишкой! Ненавижу!!! Никогда! Никогда ему этого не прощу!!!". А Игорь, измученный ревностью и невыносимой сердечной болью, осыпал возлюбленного хлесткими ударами, безудержно и безоглядно, до тех пор, пока рука не отнялась. И он осознал, что сорвался и хватил через край лишь когда вусмерть измочалил гибкий прут о Серёжины ягодицы - ещё вчера молочно-белые, трепещущие под ласками его загорелых пальцев и жадных губ, а сейчас напряжённо поджимающиеся, страшно истерзанные до кровавых ссадин. Отбросив орудие наказания, Громм обессиленно упал на колени и прижался подрагивающими ладонями к выпуклым половинкам, щедро изукрашенным иссиня-лиловыми и бордово-алыми росчерками розги. Сережа, сжавшийся в ожидании очередного удара, вздрогнул от неожиданности и непроизвольно выгнулся, ответно прижимаясь пылающей кожей к широким ладоням. И тут же застонал от смешанного чувства боли и облегчения, что дарили давление и прохлада этих прикосновений. Его стон, низкий, несдержанный и протяжный, стеганул по нервам Игоря изощрённее любой розги. И так живо напомнил те откровенные, полные удовольствия стоны, что бесконтрольно вырывались у любимого в ушедшие времена, когда они были вместе, когда были верны друг другу и так безмятежно счастливы... - Серёжа... - чуть слышно выдохнул Игорь, порывисто прикасаясь пересохшими искусанными в приступе ярости губами к живописным последствиям своей необузданности. - Господи... Что же я... Прости, Серёженька... - шептал он лихорадочно, нежа почти невесомыми поцелуями горящую кожу, словно пытаясь исцелить, утолить телесную боль. И обреченно понимая, что подобное жестокое унижение и глубочайшую боль душевную гордому и горячему сердцу принять и простить практически невозможно. Находящийся последние минуты яростно-жестокой порки на самой границе потери сознания, сейчас Сергей словно медленно поднимался с едва не поглотившего его черного дна на поверхность, медленно оживая и кое-как возвращаясь к жизни. Сказать, что это было ужасно – ничего не сказать. Но еще ужасней для него стало, едва только к нему вернулась способность мыслить и снова начать воспринимать действительность, то, что он, верней его тело, столь привычно и естественно для него откликнулось на ласку любимого человека… Даже на вновь зазвучавшую ласку в любимом голосе, всей душой! Что оказалось для него самым ужасным. Положа руку на сердце, Сережа не мог сказать, что не заслужил чего-то такого. Но не такого же! Собравшись с силами, каковых у него больше не на что не было, он с трудом согнул одну ногу, и ударил ею Игоря, отталкивая тем от себя. - Убирайся. Не хочу тебя больше видеть. Никогда! – голос вернулся лишь на последнем слове, им самим почти не узнаваемый. До этого был беззвучный шепот, которого не различить. - Сереженька!.. – в голосе Игоря прозвучало столько отчаяния, муки и невыносимо страшного горя, что Сережа чуть не улыбнулся со злорадством. Вот только не до улыбок ему было вовсе. А потом, когда он так ничего больше и не добавил, лежа без малейшего движения, будто мертвый, каким себя и ощущал, никак более не отозвавшись на ласку; тихо скрипнула и стукнула гробовой крышкой закрывшаяся за ушедшим из его жизни Игорем дверь. Вот и все… Отмучился? Этого он недавно хотел? Стало лишь настолько плохо, что прежде и вообразить себе такого было невозможно.