О горячей ярости и холодной мести

Года полтора назад… *** - Я тебя чем-то обидел? Сереже Разумовскому было трудно прямо задать Игорю такой простой, казалось бы, вопрос. Еще тяжелее вдруг оказалось лишь застать его одного, так, чтобы не задавать его в присутствии посторонних, хоть и не чужих им людей. Тогда как его общества человек, которого Сережка помнил столько же, сколько самого себя, совершенно для него необъяснимо и очевидно начал всеми средствами избегать. - Что?! Господи, конечно, нет, о чем ты! Сколь ни было больно все это время Сереже, та была не чета боли, плеснувшейся на его словах в единственном взгляде Игоря, такая, какой он не мог себе прежде и вообразить, хотя бы близко. Следом за чем на лицо самого дорого для него во всем свете человека, которого он знал и помнил столько же, сколько самого себя, вернулась улыбка, какой Игорь улыбался ему одному, тем мгновенно вызывая ответную на его губах, чего не могло не произойти даже в такой, все еще полный неясностей и тревоги момент. Рука Игоря так привычно потянулась к его огненно-рыжим волосам, к которым того всегда так и тянуло, неудержимо, точно мотылька к огоньку в ночи. Но не погладила на сей раз, замерла сперва, а потом вовсе отдернулась, резко настолько, как если бы тот и вправду обжегся. - Я не понимаю… - потерянно шепнул Сережа, смотря во все наполнившиеся слезами глаза на Игоря, быстро оглянувшегося по сторонам, а затем упершегося тяжелым взглядом в пол, чтобы не смотреть на него. Руки фон Громм спрятал за спину. – Я скучал по тебе. Поцелуй меня… - Боже мой, Сережка! – Игорь только руками непроизвольно всплеснул, рассмеявшись так, как будто разрыдался. Оглянулся вновь, но в оранжерее, куда он вышел покурить, они с Сережей Разумовским были, по счастью, все так же одни. Как он мог проморгать этот момент, точнее не увидеть его в упор, пока все не зашло настолько далеко? Как?! Это не оправдание, что между ними так было всегда, когда объятиями и поцелуями ими двумя лишь выражалась всеобъемлющая друг к другу глубочайшая душевная привязанность. Но то, как Сережа вдруг задышал в такой их последний раз, когда он, как водится, просто гладил его по спине, утешая из-за какой-то ребячьей нелепицы, и неотрывно покрывал поцелуй за поцелуем его дивные волосы… Только тогда Игорь, словно ослепший до того, впервые обратил внимание на собственное отяжелевшее дыхание. Он никогда не касался его губ, такое ему в голову не приходило. Пришло бы – ужаснуло и открыло на все глаза. О таком же целомудренном поцелуе Сереженька его сейчас и просил, в щеку, в висок. Слава богу, никто этого не услышал! – Никогда больше мне такого не говори! Пообещай мне, поклянись! Моей жизнью поклянись! Юный граф Разумовский отпрянул, пораженный как услышанным, так и тоном, каким были сказаны эти повеявшие неведомой жутью слова. - И не подумаю, пока не объяснишь, какого лешего происходит. – уперся он больше с перепугу, чем из вредности. - Да, конечно… Конечно… Чувство было, что брат, хотя и не кровный, сию минуту схватится за голову, вместе того, чтобы, как обычно, погладить по голове его, а то и вовсе волосы на себе рвать начнет. Это было страшно, тот словно с ума сошел. Перестал его узнавать… Совсем забыл! Став чужим. - Не соображу никак, с чего бы начать. – нервически хохотнул Игорь, беря его за руку, чтобы увести с открытого всем вновь входящим места, в укромный уголок, скрытый за пышными тропическими зарослями, предмета особой гордости хозяев дома. Взял за руку и тут же вырвал прочь свою, стоило Сережиным пальцам, как всегда, год за годом, тепло переплестись с его пальцами. Сережа недоуменно замер, вообще не пытаясь скрыть обиды, отчетливо отразившейся на его лице. – Прости, душа моя! Я сейчас все объясню… Прости! Слишком много времени объяснение не заняло. Сережа попеременно почувствовал, как его щеки залила горячая краска стыда, следом за чем их леденяще покрыла смертельная бледность возмущения. - Это несправедливо! – возмутился он, импульсивно вскакивая с изящной скамеечки на ноги. Непонятно зачем. - Тише, Сереженька, тише! – обхватил его за руку и притянул обратно к себе Игорь. Обнял, прижал к себе, обхватил обеими руками разом. Дрогнувшими было и тут же только сжавшимися на его плечах еще крепче. – Это закон. - Закон сегодня один, завтра другой. – буркнул юный граф, блаженно улыбаясь вблизи того, по кому он соскучился всем сердцем, только в эту минуту ожившему и застучавшему вновь, все быстрей и быстрее. А потом замершему на миг. В который ему предельно ясно открылось, что он не просто любит Игоря, а ЛЮБИТ! Так же, как Игорь, оказывается, любит его. Он не сказал этого, но чего ж тут непонятного. Вот все и встало на свои места… Господи, ну и что же в этом дурного, кому от этого так плохо, что непременно нужно испортить жизнь им?! Покрыть позором, сослать на каторгу, как если бы они были душегубами какими-то! Да наплевать! Он… ЛЮБИТ… Игоря!.. С ума сойти… - Сереж… - прокашлялся фон Громм, приготовившись с кровью выдавить из груди слова, которых бы ему век не произносить! – Однажды ты непременно встретишь девушку… Сергей только глаза закатил, чего Игорь не увидел, но прекрасно расслышал его досадливо-пренебрежительный смешок, после чего Сережа вывернулся из его рук и внимательно заглянул в глаза ему. А потом вдруг с любопытством коснулся самым кончиком указательного пальца его нижней губы… Не без робости погладил… Прежде чем стремительно вытянулся вперед и крепко прижался к его рту своими губами. Целоваться он решительно не умел, да и не целовался никогда и ни с кем прежде, но чего там не знать, как это делается. Насколько он ошибался, Сережа выяснил лишь неделю спустя, и как же ему это понравилось! И могло ли быть иначе, если его, уже по-настоящему, стал целовать всем сердцем любимый им человек? - Теперь мы с тобой оба преступники. – довольно сообщил он обалдевшему от счастья и не думающему в эту минуту ни о чем другом «брату», которого ему, похоже, еще предстояло убеждать отринуть остающиеся сомнения, но уже понятно было и то, что в один самый прекрасный день его любимый не выдержит, и между ними будет все, о чем тот стыдливо умолчал, пряча пылающий при одной мысли об этом взгляд, что из-за одного этого становилось для Сережи самым захватывающим и желанным. – Я тебя не выдам, а ты меня? - Я люблю тебя. – сам не свой, выдохнул Игорь, не отдавая себе отчета в том, что говорит. - Я тебя тоже люблю. – очень серьезно ответил Сергей, как если бы стал в эту же самую минуту гораздо старше, чем ему на самом деле минуло зим и лет. В оранжерею шумно впорхнула стайка оглушительно чирикающей ребятни под неусыпным надзором гувернантки-француженки. Воспользовавшись замешательством Игоря еще и из-за этого, Сережа быстро прижался губами к его губам еще раз, и поспешил уйти незамеченным ею. Не раньше, чем горячо шепнул ему на ухо то, что хотелось говорить и говорить, и кричать от радости, и петь от счастья: - Люблю! *** Что ж, фамильному фарфору уцелеть все-таки не удалось... Да и не только ему довелось ответить головой в тот день, когда утративший выдержку и едва способный сохранить лицо Игорь фон Громм вернулся домой после столь эмоционального и бесповоротного расставания со своим юным возлюбленным. Кабинет и столовая к утру напоминали место ограбления в сочетании с третьесортным трактиром. Разгром Игорь вгорячах учинил знатный, а после - прямо на обломках былого великолепия - до бровей набрался и заснул. Но алкогольный угар и тяжёлое похмелье наутро не помогли ему ни забыть, ни смириться с потерями - с утратой спокойствия, самоуважения, а самое главное, счастья... И потянулись безрадостные дни и недели. Не счесть часов и минут, когда Громм мысленно казнил себя самыми страшными карами за приведшую к катастрофе вспышку гнева, а более того, за неоправданную жестокость по отношению к любимому - да, все ещё любимому! - Серёже. Кому как не Игорю достоверно было известно, что, в отличие от него самого, Разумовский влюбился впервые. И впервые познал плотские радости именно в объятиях Громма. Да он ему достался даже нецелованным! Невинно-чистым и сладким, пахнущим молоком и медом, терпко-свежим, доверчиво тающим на губах, и оттого шибающим в голову покрепче самой ядреной ягодной настойки... Так почему же Громм, обычно столь уверенный в себе, опытный и даже, по мнению иных, мудрый, повел себя в сложный момент словно недалекая чувствительная барышня, убежав в обиде прочь, вместо того, чтобы решительно вырвать Серёжу из чужих загребущих лап и тотчас же разобраться в ситуации в каком-нибудь тихом и спокойном месте! А после и того хлеще - разошелся в запале словно перебравший в трактире забуянивший ямщик, не сдержав гнева, что и вовсе уж не пристало аристократу, в чьих венах течет многовековой выдержки кровь чистейшего небесного оттенка! Как он не понял сразу, что не мог Серёженька - его пылко влюбленный гордый птенец - очертя голову броситься в первые попавшиеся объятия! Он просто всегда так горяч и безрассуден... Так открыт для всего нового... И безгранично любопытен до всего запретного... Немудрено, что неминуемо увлекся! Засмотрелся, вспыхнул, попав наяву в чудный сказочный сон, загорелся жаждой открытий на едва начатом пути познания тайного любовного волшебства! И не встретил понимания у единственного, кому мог и желал довериться... Ах, если бы повернуть время вспять и сделать все иначе! Чтобы не сожалеть теперь о пролитом молоке, которое, как известно, в кувшин уже не соберёшь. Что толку рыдать и каяться, если Сережа так явственно дал понять, что все кончено... если с ненавистью оттолкнул, подтверждая опасения о том, что никогда уже не простит?! Все эти мысли не раз и не два посещали измученный размышлениями разум Игоря. Он до такой степени был занят ими, что это начало сказываться на исполнении служебных обязанностей. А после того, как фон Громм на важном совещании невпопад ответил по-французски министру внутренних дел /к слову сказать, рьяному славянофилу/, рассеянно глядя при этом в окно, начальник его, князь Федор Иванович П., без долгих разговоров и лишних вопросов отстранил подчинённого на полмесяца от дел и отправил домой: отдохнуть, привести себя в порядок и проспаться - во избежание повторений и от греха подальше. Да разве отдых здесь поможет? Стало только хуже! Игорь бродил по дому и саду, порой до самого утра не преклонивши головы. Никого не принимал и сам с визитами не ездил. Нередко пил и почти ничего не ел. Пытался читать и тут же забрасывал. И писал. Каждый день писал искренние, сумбурные, в высшей степени романтические письма. Многие из них даже отправлял адресату... /"Я не умею сочинять стихи. Слова пусты, нелепы и корявы... И как сказать, что любишь больше жизни, когда она бессмысленно-постыла... Когда года́ грядущие не стоят одной, ушедшей в прошлое, минуты - бесценной тем, что был с тобою рядом! Но не хранил стремительности счастья..."/ *** /"Тебя я вспоминаю каждый день. Я каждый день с тобою вспоминаю. И чаще прочих - тот, прекрасный самый, когда собой меня ты одарил - так безоглядно... так самозабвенно... Тот день... и ночь... и множество за ними. Их череда тогда казалась вечной, безмерно долгой, трепетно-счастливой. Рассвет алел, как розовый румянец, что растекался пламенем по коже... Горел закат. И мы с тобой горели... И каждым поцелуем, каждым стоном вновь подтверждали искренность признаний, объятий пыл и преданность свою... И ты тогда любил меня, я верю! Но я твоей любви не уберёг..."/ *** /"Я знаю, что опять впустую перевожу пером чернила. И что письмо, как все иные, в камин отправится закрытым. Однако не писать не в силах. Хотя надежда эфемерна, что ты когда-нибудь ответишь, я буду делать вид, что все же мы говорим с тобой... А знаешь, я так любил тебя послушать! Любил твой смех... твой голос - эхом он отзывался прямо в сердце. Был околдован я настолько, что часто нить терял беседы... А ты так страстно обижался - мне горячо на то пеняя, что я как будто совершенно тебя не слушаю... любимый..."/ Но однажды, когда уже совсем отчаялся, Громм вдруг получил на свои письма ответ. Короткую записку, даже без подписи, всего лишь несколько строк, начертанных знакомым до последней завитушки мелким и острым почерком /а ниже дата и время - которое еще только должно было наступить!/: "Вдохнови меня на стихи! Я давно уже не писал. Даже если они плохи, Приходи в наш Эдемский сад! И не прячь виноватый взгляд, Оставаясь со мной вдвоем. Здесь от ран, что ещё болят, Исцеленье с тобой найдем". Прочитав это, Игорь сначала глазам своим не поверил! А потом вспыхнул словно новобрачный у алтаря и прижал ладонь к бешено колотящемуся сердцу... Он почти не ждал, но так отчаянно надеялся, что не все ещё потеряно! И вот, когда надежда почти иссякла до самой последней, драгоценной капли, его чаяния все-таки оправдались... Это было не просто стихотворение, а приглашение на свидание! И Громм мгновенно догадался, куда позвал его Серёжа. Ведь именно там они впервые познали друг друга, именно там подарили друг другу чувственный рай... Именно о нем, самом первом разе, и думал Громм все оставшиеся до встречи дни, а после - всю дорогу до небольшого особнячка на одном из невских островов. Думал и вспоминал о том, что случилось год назад, и стало началом летоисчисления его новой счастливой жизни... *** Услышав, как невдалеке от места назначенной им встречи остановился и почти сразу развернул обратно нанятый извозчик, прикрикнувший на лошадь незнакомым ему голосом, Сергей замер в кресле, где сидел подле горящего в камине огня, и сердце его на миг замерло тоже. Приближающиеся по гравиевой дорожке твердые, уверенные, быстрые шаги отчетливо разнеслись в ночной тишине, стоило экипажу отъехать. Шаги, знакомую до боли в сердце поступь которых Сережа не слышал уже так давно, но ни за что бы не перепутал ни с чьей другой походкой никогда в жизни. Никогда. Небеса свидетели, как страшно он хотел их услышать! Им же ведомо, о страхе, внезапно сковавшем его по рукам и ногам при их звуке. Надвигающемся бесповоротно, Судьбой во плоти, от которой никуда уж теперь не деться. Едва сбросив парализовавшее его на бесконечно долгую минуту ледяное оцепенение, Сергей Разумовский устремился им навстречу. Пружинисто-крадучись, бесшумно, попутно прихватив с кресла длинный до пят плащ с глубоким капюшоном, который набросил теперь на плечи и тот взметнулся на мгновенье у него за спиной угрожающе распахнувшимися во всю ширь черными крыльями. Впереди ослепляюще-ярко горел огонь, у дверей было темно насколько возможно, но, не полагаясь на волю случая, Сергей, встав сбоку от входа, полностью растворился в окутавшей его со всех сторон тьме, скрыв жутко белеющее посмертной маской лицо низко надвинутым капюшоном. Пальцы покрепче и поудобней перехватили за горлышко приконченную им с час назад бутылку шампанского. Игорь намного сильнее его. Единственный шанс справиться с ним - внезапное неожиданное нападение. Все получилось с такой легкостью, какой Сережа даже не ожидал. Было страшно ударить его по голове. Очень страшно. Было страшно ощутить всей рукой этот глухой удар, и еще страшней оказалось увидеть - точно со стороны, словно отлетев от себя самого подобно покидающей тело душе - как тело Игоря распростерлось у его ног, будто мертвое. Страха, что он ударил слишком сильно, и так оно и есть, не было в помине. Все страхи вообще ушли полностью, стоило ему увидеть воочию, наконец-то, то, что мысленно он видел к настоящему моменту не один десяток раз. - Здравствуй, любимый, я тебя уж заждался. – зло хохотнул Сергей, перешагнув через Игоря, чтобы закрыть дверь. Поборов искушение пнуть его острым носком сапога. Нет, так не интересно. Он должен все чувствовать! Подтащить его волоком к дыбе также не оказалось сложным. Как и связать, и привести в действие механизм, отправляющий попавшегося в его паутину несчастливца висеть беспомощной мушкой между небом и землей. Содрать с него всю одежду, словно кожу, Сереже особенно понравилось. Игорь все не приходил в себя и, вдоволь наглядевшись на него такого, оказавшегося целиком в его власти, которую ему было не по силам разрушить, быстро заскучавший Разумовский с досадой топнул каблуком и отправился к столу, на котором ожидала наступления своего часа грозного вида плеть. Немного поиграв ею, разминая кисть, Сережа зашел к Игорю за спину и с размаху хлестнул, сразу вкладывая всю силу в первый же удар. Мигом приведший того в себя и заставивший содрогнуться с головы до ног от внезапной жалящей до мозга костей боли. Дав Громму время очнуться окончательно и полностью осознать свое положение, как и то, что к этому привело, немного удивившись тому, что Игорь молчит, не окликнет его хотя бы, Сергей с безумной радостью в сердце приступил к тому, о чем страстно мечтал далеко не первый день. Это было дико приятно. Оглушительный своей черной жутью свист орудия наказания звучал самой прекрасной музыкой, изысканно услаждающей не только слух, но и саму душу. Еще великолепней был лишь, неким взбудораживающим до первооснов эхом, всякий раз следующий за ним, тот, с которым выделанная кожа злобно врезалась в живую человеческую. Покрывающуюся густо-красным все быстрей, а в некоторых местах уже ставшую и блестяще-алой, там, где она оказалась сразу рассечена. Сергей, в охватившем его вихре злого восторга, не сразу понял, чего же ему не хватает еще. Почему Игорь не кричит? Неужели снова сознание потерял? Так быстро? Черт! Кинув плеть обратно на стол, Сережа отправился проверить так ли это, на ходу избавляясь от черноты плаща, в котором ему стало жарко, а он этого сперва даже не заметил. Получилось лучше не придумаешь - плащ соскользнул с его плеч на пол, в тот самый момент, когда он оказался с Игорем лицом к лицу, столкнувшись взглядами, и то, как Сергей раздевался перед ним в последний раз, мигом вспомнилось им обоим. Разумовский, довольно улыбнувшись, опустил взгляд на прокушенную Игорем во время порки, лишь бы не издать ни звука, нижнюю губу, из которой щедро пролилась кровь, по полностью красному теперь подбородку на грудь, где застыла потеками и единичными расползшимися каплями. Его вдруг так потянуло прикоснуться ко рту Игоря… что он еле успел заставить себя остановить протянувшуюся было руку – как когда-то однажды, когда он коснулся этих губ впервые, кончиком указательного пальца, робко, ласково… - Спасибо, Сереж… За то, что не убил беспамятного… дал напоследок на тебя полюбоваться… Надтреснутый, сипло вырывающийся из тяжело вздымающейся груди шепот, Сергея и остановил, в мгновение ока приведя в себя. Как давно он не слышал этого голоса, кроме как в своей памяти, от которой некуда деться! Как бы хотел никогда в жизни его не услышать! Никогда! - Издеваешься или на жалость давишь, как этими твоими слащавыми виршами, точь-в-точь будто из дешевого французского романчика? – смертоносной змеей прошипел Сережа, обнажая в абсолютно неискренней улыбке белые зубы, в точности как клыки. Откуда ему было знать, что Игорем ему говорилась святая, как есть, правда… Как и то, что Громм, как бы безумно это ни звучало для других, всем существом принимал свое искупление за то, что посмел обидеть самое дорогое во всем мире человеческое созданье. Принимал со смирением и отчаянием, осознавая в полной мере лишь сейчас, к чему привела его неудержимая вспыльчивость... Игорь без сил уронил продолжающую кружиться голову на грудь, а Сергей глумливо расхохотался, припоминая отдельные, особенно яростно взбеленившие его абзацы среди писем, отправившихся в огонь не раньше, конечно, чем он их прочел. Тем укрепляя свое желание живого места на бывшем возлюбленном не оставить, авось не сдохнет, он же не сдох. А как хотелось, особенно потом, когда вернулась способность мыслить, когда он вновь ощутил себя человеком, вместо бездушного предмета, в который его превратил Игорь тем, что с ним сделал! Проворно оказавшись у него за спиной, Сережа снова схватился за плеть, и принялся избивать Громма с утроенной силой, так, что в лицо ему полетели первые, обжигающие капельки крови, заструившейся по спине наказуемого жутким кровавым ручьем. А тот так и не издал ни звука, ни крика, ни стона - только хрипел надсадно иногда. Сережа остановился не раньше, чем у него заломило затекшую кисть, откинул обратно плетку, встряхнул рукой, несколько раз сжал и разжал онемевшие пальцы, потряс ими, смешливо фыркнул на них и дунул, как если бы те действительно горели. Следом за чем загорелись его глаза, жарче золотисто пляшущих огоньков множества свечей, и он подскочил к Игорю в один прыжок, молодым грациозным хищником, еще не досыта наигравшимся со своей добычей. Встал почти вплотную к нему, еще бы всего чуть, и прижавшись пахом к обнаженным бедрам, дразня теперь в самом деле оказавшейся под запретом близостью, привстал на цыпочки и быстро, горячо зашептал на ухо, давясь издевательским смехом: - Как мало Рыцарю наивнейшему надо, Чтобы попасть в коварную засаду: Лишь помани его любовной лаской - Поверит с радостью в любую сказку. Развесит уши дурень простодушный И угодит доверчиво в ловушку. Но не мечтай, как счастливы могли быть. Тебя здесь ждут лишь ненависть и дыба! Руку пришлось положить под конец Игорю на плечо, чтобы устоять, чего ему страшно не хотелось делать, но вышло даже лучше – тот дрогнул так, как его тело не заставил содрогнуться ни один из зверских ударов плеткой. - Так себе получилось, но, надеюсь, ты меня простишь, любимый, это был экспромт. – хохотнул Сергей, возвращаясь к столу и к плети, с которой нападали на пол широкие красные капли. А дальше… Сережа понял, что вошел в раж, не раньше, чем вернулся из него и пришел в себя обратно. Отстраненно удивившись при виде будто впервые представшей его глазам спины Игоря, с которой то здесь, то там свисала рваными лоскутками кожа. Кожаные полоски плети промокли в крови полностью, с них капало так, что хоть выжимай. Его бедра так же были исполосованы сверху донизу. Он там вообще живой? На каторгу еще из-за него идти. И черт бы с ним, удовольствие того стоило. Игорь был жив, но едва-едва. Не более живым себя в эту минуту ощущал и Сережа, сегодня не получивший ни одного удара, но потерявший человеческий облик, еще тогда, уже давно… Теперь это был зверь без души, которую у него отняли, забрав веру в человека, которого он любил больше жизни и жизни бы за него, без раздумий, не пожалел. Ощутивший душой самой Сережин взгляд на своем лице, Игорь с величайшим трудом поднял ставшие каменно-тяжелыми веки. Весь он с головы до пят ощущал себя сгустком пульсирующей нечеловеческой боли. Но у него, всего на миг, все-таки перестало быть так чудовищно больно на душе, он успел почувствовать даже свет радости, нисколько не ропща на изуверские истязания, причиненные по-прежнему любимой рукой. Радовался он тому, что еще раз увидел своего Сережку, теперь стоящего прямо напротив него, так близко своим лицом к его лицу, что сладостно опалило родное дыхание, вернув полностью жизнь на то мгновение, когда Игорь, забывшись, в полубреду, потянулся к Сережиным губам, и тот не сразу отшатнулся назад, насмешливо-громко хохоча демоном из преисподней, не дав себя поцеловать лишь в последнюю долю секунды. «Мальчик мой, светлый, ласковый... что же я сотворил с тобой своей жестокостью?!». – пронеслось у Игоря в голове, стоило в ней проясниться настолько, чтобы осознать произошедшее с ним за время, когда он упал без сознания, получив удар по голове. Он понял в глубине души сразу, еще ни в чем по-настоящему не разобравшись, а может быть просто ощутив всей душой своего Сережу рядом с собой. И не своего Сережу больше. И не Сережу будто вовсе. Ни у кого больше не было причин так его ненавидеть - ненавидеть столь же самозабвенно, как когда-то любил! - и от этого Игорю фон Громму было больней всего. Он предал его доверие, он… Наверное, так бы себя Сережа чувствовал, если бы он... изнасиловал его. Чего бы Игорь не сделал никогда в жизни, так почему же учинил над ним то, другое, насилие?! По сути, так же над ним надругался. И тем убил его. Весь свет в нем потушил, задул теплый Сережин огонек и все погрузилось в нем во мрак. Умерла казавшаяся вечной, незыблемой и безграничной вера Серёжи в то, что Игорь, что бы ни случилось, всегда и во всем будет на его стороне: поймет, от сомнений, боли и страха убережёт и никогда - никогда!!! - не обидит. Так не заслужил ли Громм все то, что Сережка с ним сделал в ответ? Полностью заслужил... - Сережа... родной... Тебе легче теперь?.. Хоть немного?.. Эта боль... разве она может сравниться с той, которую я причинил тебе, Серёженька... Прости меня... Если бы даже Сергей Разумовский уже не ушел, он бы Игоря все равно не услышал. Ушел, просто оставив одного, стоило ему отсмеяться диким полубезумным смехом, от которого у любого, кто бы его услышал, застыла кровь в жилах. Завернулся в делающий его неприметным плащ, кинул по дороге монетку первому попавшемуся бродяге, наказав пойти освободить его знакомого, и не заботясь нисколько, будет ли выполнено распоряжение. Ушел прочь, растворившись призраком в ночи. Но и остался бы, не смог услышать произнесенного Игорем лишь в мыслях, тогда как тому казалось, что, и хоть с огромным трудом, тем не менее шевелятся его губы, остающиеся на деле такими же неподвижными, как обвисшее в путах тело. Показалось ему это прямо перед тем, как сознание покинуло его на несколько суток кряду.