О горячей ярости и холодной мести

/Год назад…/ Насколько бы ни был Громм изначально полон решимости уберечь Серёжу от пугающих последствий их взаимного и прекрасного, но, как ни крути, запретного чувства, жизнь и Судьба распорядились по-своему. Каждая их долгожданная встреча, каждый сережин сияющий радостью взгляд, каждое легчайшее соприкосновение пальцев падали каплями масла в костер неодолимых страстей, опаляющих самообладание Игоря все нестерпимее с каждым новым днём… Сережа же — воплощение невинного соблазна — невзирая на тот откровенный разговор, словно бы совершенно не понимал, какое впечатление производит на Громма его горячая привязанность, расцветающая чувственность и нетронутая чистота. И мучил поневоле искренней открытостью своей, неосознанно терзал искушающей нежностью и испытывал каждодневно безграничным доверием… А доверять, Бог свидетель, ох, как не стоило… Ибо выдержка и терпение подходили к концу! И благие намерения неизбежно иссякали, словно пересыхающий источник в раскаленной пустыне. И в т о т с а м ы й день Громм, кажется, уже знал, что должно неминуемо случиться. Знал задолго до того, как они оказались только вдвоем в уединенном доме на острове /который Игорь планировал посмотреть на предмет покупки, да у хозяина что-то не заладилось, и встреча в тот день так и не состоялась/. Но какое-то время Громм даже ещё пытался с собой бороться! С жаждой своей, заставляющей тянуться снова и снова к зацелованным серёжиным губам… С чувственным голодом, требующим стискивать в объятиях стройное горячее тело, лихорадочно освобождать его от одежды, осыпать поцелуями-укусами тонкую молочную кожу… С пульсирующим в крови жаром, затопляющим рассудок пылающей волной, сметающей напрочь и здравомыслие, и сомнения, и осторожность. Пытался… но в борьбе этой неумолимо проигрывал. А Серёженька ему нисколько не помогал! Подкидывая нового топлива в костер жаркого безумия — безграничной отзывчивостью, откровенными стонами, разливающимся от скул вниз по шее румянцем, неумелыми пылкими ласками, нежными и жадными касаниями припухших, потерявших очертания губ, горячим шепотом в самое ухо: — Игоооорь… пусти, я сам!.. не отпускай…обними…хороший мой… крепче… родной…поцелуй… пожалуйста…люблю тебя! Игорь растворялся и таял, падал в бездонные пропасти и взмывал в небеса оттенка самых любимых глаз к сияющему солнцу ослепительно рыжего цвета… И не отпускал. И обнимал. И целовал. Снова и снова… ещё и ещё… Везде, где только можно… и даже там, где вроде бы нельзя… Захлебываясь от нетерпения, пил жадными глотками вкус пламенеющей кожи… и терпкий аромат возбуждения… Сжимал сильными руками, желая вплавить, втиснуть, впечатать в собственное сердце самое дорогое и важное… И каждый миг стискивал зубы, осаживая себя, напоминая о терпении… Прикусывал губы до боли и крови, сдерживая бешеную жажду… и прижимался теснее, лихорадочно притираясь возбуждением к возбуждению, и безостановочно повторяя только одно-единственное существующее сейчас в мире слово: — Серёжка… Серёж… Серёженька… Вконец сбивая тяжёлое дыхание, напряженно содрогаясь закаменевшим телом, все громче и громче — покуда не сорвался на крик, вторящий долгому стону возлюбленного, ставшего сейчас словно частью одной на двоих души и практически слитого воедино из двух половин тела… Плеснуло горячим и вязким, смешиваясь на влажной коже обнаженных тел… и накатило облегчение, томное, сладкое… — Серё…женька… Люблю тебя!.. — И я… тебя… Слава Богу! А то уж думал… ты все слова забыл… Это от избытка чувств? Или от… близкой старости?.. — Ах, ты!.. Смеёшься, мальчишка?.. Да я тебя сейчас… насмерть зацелую!.. невзирая на скорый склероз… И будущую подагру… — Игорь… Щекотно! Перестань! Ах… Вот здесь… пожалуйста… ещё! Думал, умру… не дождусь… Твой теперь… весь твой… Крепкие ладони огладили узкие плечи, спустились к тонким запястьям, вернулись обратно, расчерчивая узорами влажную кожу. — Не весь… пока… Доверишься мне… полностью? — А… Д-даа… Да! Кому же, как не тебе, Игорь… Только я… не знаю… прости! Ладони, подрагивая, спустились от шеи к бёдрам, задевая острые бусины сосков, обводя очертания ребер и выступающие косточки таза. — И отлично, что не знаешь… Не представляешь, как я рад… что ты… не знаешь… Губы проследили путь пальцев, оставляя влажные следы на коже, снова разгорающейся от каждого легчайшего прикосновения… трепещущей под разбегающимися стайками мурашек… — Ты же меня… научишь? Ах, это извечное сережино любопытство… но оно так воодушевляет сейчас…так будоражит… — О… даа… с величайшим… наслаждением научу… Буду учить долго-долго… повторять снова и снова… пока не запомнишь… на всю жизнь. Только бы не сорваться… не забыть о том, что это — сережин первый раз… Самый первый, Господи! А под рукой — ничего, что помогло бы его облегчить. Кроме остатков слюны в почти пересохшем рту… и лужицы их перемешавшегося семени, подсыхающегося в неглубокой ямке пупка… Мало… Но ведь можно же… добыть ещё… к обоюдному удовольствию… Совместить приятное с… приятным. И помочь Сереже отвлечься… расслабиться… Язык провел влажную дорожку вниз, достигая своей цели, и обхватил упругое навершие подрагивающего ствола… Стройное тело выгнулось с коротким вскриком… как же это… жарко, влажно… ярко… Игорь уже касался его так… кажется… он плохо соображал тогда… Слишком хорошо было… тонкие пальцы вплелись в темные волосы… то ли поощряя продолжать, то ли пытаясь притянуть выше…и попробовать самому… это о н о? То самое? Игорю понравится, если он тоже… так? Сейчас… сразу вместе… — Тшш… Сереж… Обязательно… попробуем. Позже… А то я за себя не ручаюсь… Сильные ладони обхватили бедра, удерживая на месте, не давая двинуться… Ни прижаться, ни отстраниться… Трудно подчиняться им. Ведь хорошо настолько, что просто невыносимо! Дрожь сотрясала выгибающееся тело… И путались обрывки мыслей… Так трудно запоминать! А он ведь хотел научиться. Чтобы Игорю тоже было невыносимо хорошо… только с ним одним. — Я буду… очень стараться… чтобы ты тоже… на всю жизнь… только меня… а не тех, кто тебя учил… /"Я это вслух сказал? О, боже…"/ Пальцы сменили язык, подхватывая плавное движение, ни на миг его не останавливая… Ну, да, невозможно одновременно и ласкать, и говорить. — Я и не помню их уже, Серёж… Ты мне весь свет затмил вдруг в одночасье… Не ревнуй, родной… Никого нет желанней тебя. И уже никогда не будет… И вернулись на место губы… подтверждая делом слова… И забылось все, что хотелось сказать… Или спросить?.. Потом… Все потом. Прежде надо бы выжить… Потому что дышать совершенно невозможно! Снова ладонь — сжалась крепко и… так правильно, толкнула за край… Миг ещё и все! Распылило, развеяло на мельчайшие крупицы… Разнесло по свету и перестал существовать юный граф Сергей Разумовский… Нет. Игорь не позволил… Не дал раствориться в небытии. Сильные руки надёжней якоря удержали, лаская и нежа, не позволяя исчезнуть… помогая вычерпать удовольствие до дна, до самой последней капли… собирая его в ладонь… мягко, но настойчиво разводя бедра… скользя неторопливо по ложбинке меж ягодиц… растирая, поглаживая чувствительную кожу… пробираясь глубже… касаясь неторопливо и бережно… Зачем… там? Но Игорю лучше знать… Низ живота скрутило тугой спиралью, и жаром прокатилось по телу незнакомое ощущение: то ли неясное опасливое предвкушение, то ли странный сладостный страх… И эта будоражащая смесь заставила напряженно жмуриться, прикусывать губу и тут же… доверчиво раскрываться, с готовностью подставляясь бережно-уверенным прикосновениям… Игорь поднял голову, касаясь серёжиного подбородка, погладил большим пальцем, прося расслабиться. — Все хорошо, Серёж… Посмотри на меня, пожалуйста. Тебе страшно? Мне остановиться? Голубые глаза распахнулись мгновенно и возмущённо округлился зацелованный до неприличия рот: — Не смей, Игорь! Ты обещал… научить. Так учи! Громм усмехнулся лукаво и сказал: — Я помню… И обещаю, что тебе понравится. Ты только расслабься и ничего не бойся, Серёж, хорошо? Как бы странно и страшно ни было. Многообещающе и таинственно… Безумно заманчиво… Настолько, что не терпится начать… И неважно, насколько может быть сложно… /или больно?../ Это же Игорь! Остальное уже не имеет значения… Когда Громм приподнялся на напряжённых руках, подтягиваясь выше и двинул бедрами, а там, внизу, где до этого хозяйничали ловкие пальцы, стало вдруг переполненно-натянуто, больно-остро, Сережа ошеломленно распахнул глаза и втянул раскалённый воздух, чтобы попытаться спросить… Однако вместо озадаченного «Игорь?» вырвался из горла вдруг жалобный всхлип, и он зажал себе рот, прикусывая ладонь, часто задышал, неосознанно стараясь расслабиться, а не оттолкнуть, как требовало ошарашенное непривычным вторжением тело. Расслабиться все не удавалось. И Серёжа торопливо опустил ресницы, чтобы не видеть как обесцветится прохладой разочарования горящий желанием, внимательный, ласковый взгляд Игоря, без сомнения, расстроенного подобной неподатливостью любовника. Чувствуя, как наливаются влагой глаза, неловко прикрылся второй ладонью. Игорь глубоко вздохнул, успокаивая разошедшееся возбуждение вместе с расшалившимся сердцем, осторожно отвёл от сережиного лица подрагивающие руки и твердо прижал напряженные запястья к подушке по обе стороны от расстрепанного облака ярко-рыжих волос, не позволяя прятать свою боль и страх… впиваясь тревожно-пытливым взглядом в закушенную губу, а потом — в крохотную прозрачную каплю, скользнувшую из уголка глаза к виску. Громм замер напряженно содрогаясь, натянутый как струна, переполненный жаждой обладания, но готовый отодвинуться, повинуясь легчайшему взмаху ресниц. И, словно испугавшись этой явственной готовности отступить, не завершив начатое, остановиться, исполнив обещания, Сережа безоглядно рванулся навстречу, нанизываясь на раскалённую твердость, и обхватил ногами крепкую поясницу инстинктивным, древним как мир движением, одновременно сплетая в замок пальцы разжавшихся рук — правая с левой, левая с правой… Чтобы уж наверняка удержать на месте. И вернее оков держал: и все ещё влажным расширившимся взглядом, и распахнувшимися в беззвучном вскрике пунцовыми губами, и дыханием рваным и яростным, и слегка кривоватой, но все же ободряющей улыбкой. Всем собой — и покорно открывшимся, самозабвенно отдающимся телом, и сердцем, доверчиво принимающим все, что Игорь сможет и пожелает ему дать… Игорь ждать себя не заставил. Выдохнул благодарно, не отрывая восхищенного, жадно-обожающего взгляда от потемневших до грозовой синевы любимых глаз. Коснулся благоговейным поцелуем горячей щеки, мокрых ресниц… Его Серёжка невероятный! Такой отзывчивый, страстный и смелый — в своем стремлении навстречу неизвестности… Игорь приник к приоткрывшимся губам, задыхаясь от щемящей нежности, и плавно толкнулся бедрами, начиная первый в жизни Серёжи н а с т о я щ и й любовный урок, тесно сплетающий, сплавляющий воедино жаждущие друга тела и совсем скоро завершившийся оглушительным слитным стоном-рыком, обозначившим беспредельную степень обоюдной принадлежности и всецелого обладания, независимо от текущего физиологического расклада… — Весь твой… теперь, да? — Да. — А ты? — И я… — Мой… Позволишь?.. Когда-нибудь… — Когда угодно. Все, что захочешь. Вместе будем… учиться. Так оно и случилось. И то ли Игорь был талантливым наставником, то ли Сережа — учеником от Бога, то ли все сразу… Только учение их продвигалось настолько плодотворно, что оторваться друг от друга и вспомнить о существовании остального мира они смогли очень нескоро… И с того самого дня то и дело искали встреч наедине… Ибо жажда познания оказалась неодолимой и безграничной… А повторение, которое, как известно, мать учения, лишним никогда не бывает… *** (Год с лишком спустя...) Сережа Разумовский пришел в себя лишь вернувшись утром обратно, не раньше, чем не просто перешагнул порог, а уткнулся взглядом в дыбу. Игоря же не увидел. Как он провел остаток ночи, где был, что делал, Сергей не мог сказать. Он ничего не помнил. Убил бы кого-нибудь, не вспомнил бы и этого. Только несколько дней спустя он смог перестать думать хотя бы об этом – никаких злодеяний на Елагином острове тогда не совершилось. Очнувшись, Сережа первым делом посмотрел на свои руки – которые были в запекшейся крови. И лицо, и одежда… Следом затем его взгляд метнулся к крови на полу. Крови человека, которого он еще недавно любил больше жизни, больше бога, больше чего и кого бы то ни было угодно. Замер на нем, как Сергей застыл, точно пригвожденный к месту. Преступления… После чего на него снова навалилось черной завесой некое душевное обескровленное отупение, из которого он больше уже не выходил, действуя сомнамбулически, чего никем не замечалось особо. Он успел сказать себе всего одно – если «брат», не дай бог, умрет, ему сообщат… *** Разумовский арендовал особняк на пару ночей, а следующим днем его выкупил, за такие деньги, что владелец изо всех сил поторопился вынести вещи побыстрее, пока тот не передумал. Вечерами окна стали озаряться множеством весело пляшущих огоньков в бриллиантово искрящихся хрустальных люстрам, и столь же радостно светились лица людей, пришедших повеселиться, тут же откликнувшись на приглашение, тоже танцующих на свой человеческий манер. Ночью граф Разумовский запирался в одной из зал и не покидал ее до рассвета. Слуги только плечами пожимали – чудит барин. Ну да всегда малость чудной был. А что полы там настрого запретил мыть, так такое можно дважды не повторять. *** Тем утром, едва выйдя из оцепенения, Сережа медленно подошел к оставшейся на паркете крови Игоря, ничего другого не видя более перед собой. Заторможено присел рядом, уткнув локти в колени и зажав ладонями уши. Потом медленно-медленно протянул вперед правую руку, ласково прикоснулся к ней, бережно накрыл сверху ладонью, и, просидев так битый час, чего им даже не заметилось; все так же не отрывая руки, прилег рядом и не то, что мигом уснул, почти на сутки, скорей уж выключился, как сломавшийся в одночасье, оказавшийся слишком хрупким, механизм. Так же точно, в каждую из последующих ночей, Сережа ложился рядом с кровью на полу, касаясь ее, как если бы брал Игоря за руку, что он раньше делал всегда, засыпая, если прежде тот не сжимал тепло и с нежностью в своей его ладонь. *** Оставаясь один, чего Сергей избегал всеми силами и средствами, он проводил незаметно для него летящие часы у ярко пылающего огня в камине, как если бы никак не мог согреться. Но дело, конечно, было в ином. Как и не в окрашенных для его взора в кроваво-красный языках пламени, на которые, говорят, можно смотреть вечно. Сережа, безотчетно, все возвращался и возвращался к тому моменту, когда еще было можно остановиться. *** Игорь пришел к нему по первому зову, а он предал его доверие, теперь он… Он что думал, что он тряпка, спускать ему такое с рук?! Он чуть было не убил его… Собственноручно! И ему нравилось делать это! Если бы он остался сидеть прямо здесь, Игорь бы подошел к нему, обнял, поцеловал… И ничего потом случившегося не было бы! Ничего не было бы… Ничего не осталось, так чему тогда и быть? В тот момент было не поздно остановиться… Поверни время вспять, сделал бы то же самое! Нет! Еще как сделал бы! Нет… Этот подлец все заслужил! Да… *** Когда Сережа увидел неслышно вошедшего в залу Игоря, беспрепятственно пропущенного множество раз видевшими его слугами, он испугался, как еще никогда в жизни, сколько страхов ему не довелось пережить за последнее время. Игорь умер! Это его безжизненный призрак, живым бы он к нему больше не пришел. Пришел забрать его душу в ад. Пусть забирает. Он и без того в преисподней. И душа его уж давно всецело в его руках. Попытался отобрать, оторвать себя от него – не вышло. Плохо старался! Это не призрак… Это ОН!.. Обхохочешься – смерти ищет?! *** Нельзя сказать, что Игорь фон Громм не опасался повторения своих мучений. Просто ему было все равно. Увидев Сережу, снова, теперь после еще большего перерыва, Игорь пришел в ужас от того, так тот переменился. Перед ним словно был совершенно другой человек! Осунувшимися и жутко заострившимися чертами лица и то не больно схожий с собой прежним, как и взглядом, ничем о себе не напоминающим, таким, каким Сереженька был всю жизнь, но было и что-то еще, слишком страшное, чтобы дать ему определение. Оба смотрели друг на друга в молчании и потрясении, одинаково сильном для обоих. А потом Игорь, в отличие от так и не шелохнувшегося Разумовского, сделал несколько шагов вперед, и опустился перед ним на колени, не разрывая взглядов. - Я своей необузданной яростью разбудил демона в моем ангеле... и если для того, чтобы его вернуть, нужно принести кровавую жертву, я готов... Без моего Сережи жизнь все равно превратилась в бесконечный ад... Единственное, чего Игорь боялся, что Сережа вновь не поверит ему, поднимет на смех. Ничто другое страшно ему не было. Смерть была больше желанной, чем страшила. Так стало уже давно, а теперь тем более. Сергей сам не понял, как оказался на ногах, как подошел, чтобы не сказать, подлетел к нему, после чего окаменел обратно. Собственный голос донесся до него точно со стороны и будто принадлежал кому-то другому: - Встань. Стоило Игорю подняться, что, по ощущениям Сережи заняло века, он рухнул на колени перед ним. Уткнулся лицом в ноги, обнял их обеими руками, согнувшись почти до земли. - Я только тебя хотел… Я… Сережа задохнулся и не смог говорить дальше, разрыдался, отчаянно, безудержно, горько. Мог говорить лишь мысленно, и говорил без остановки, о том, как страшно он виноват перед ним и что не хотел сделать ничего плохого. Разве Игорь не сказал ему в первый день их открывшейся невозможной любви, что когда-нибудь он встретит девушку? Разве он не лег бы под розги сам, скажи тот ему хоть что-то другое или хотя бы другим тоном, а не заговори, как с чужим и чуждым? Разве не сделал бы он что угодно, не имеет значение, хорошее или дурное, только бы вернуть все назад, чтобы всего этого, здесь произошедшего, никогда в жизни не было? То лишь, что было между ними около двух лет назад. Он никогда на самом деле не хотел, чтобы это изменилось, даже в минуты, и часы, и дни, и особенно мучительные, осиротелые ночи, когда он ненавидел его с той же неистовостью, с которой до того всем сердцем любил! Сережа говорил и говорил о своей перед ним ужасной вине, о том, как стыдится всего, что наворотил, и как безгранично в том раскаивается. О том, как сильно любит его, как любил, не переставая не на мгновенье, исключительно в душевном ослеплении полагая, что разлюбил и возненавидел. Он даже рассказал Игорю, как спал точно верный пес на могиле горячо любимого хозяина, держась рукой за почти стершийся след его крови. И то даже, как вечерами наоборот радовался, если то черное чувство можно назвать таким светлым словом, когда этот драгоценный, как ничто в этом мире, последний след Игоря в его жизни, ставшей без него пустой и ненужной, топтали чужие ноги, приглашенных им гостей, никого из которых он не хотел видеть. Но больше всего он говорил о своей к нему любви. Отчаянно-громко рыдая, содрогаясь всем телом и все слабее сжимая в объятиях его колени, немеющими в полуобмороке руками. Говорить – говорил, только Игорь, конечно же, не услышал ни единого слова. - Прости меня! Пожалуйста, прости меня!! – наконец с трудом, сдавленно выкрикнул Сережа самое-самое важное для него, стоившего такого усилия, что чуть не отняло остатки рассудка. Наоборот поразительно прояснившегося вдруг, как если бы на него были наложены черные чары, а теперь, доброй рукою, он был расколдован. Выкрикнул, торопясь, как перед неминуемой смертью, и разрыдался с новой силой, не помня себя. Игорь сам был не жив, не мертв, ему казалось, что он спит, и он, как ничего и никогда не боялся, страшился проснуться. Всего одна мысль отчетливо мелькнула: если б только Сережка сказал это такое просто «Прости» тогда, пусть неискренне даже, лишь бы от него отвязались, кинул бы, как кость собаке, а не продолжал наглядно демонстрировать полнейшее к нему и его чувствам пренебрежение, если бы только!.. После чего ни для единой связной мысли не осталось места в его потрясенной немыслимым более счастьем душе, сердце, разуме, как не назови. - Сереженька… Мальчик мой милый… Родной ты мой… - забормотал он точно в беспамятстве, немного придя в себя, и тут же рухнул на колени с ним рядом, перехватив руки, обнял изо всех сил, с трепетом прижав к себе. – Ты меня прости! Это я во всем виноват! Один я! «Нет, я! Я виноват!». – мысленно не согласился продолжающий судорожно биться в рыданиях Сережа, вцепившись в его плечи утопающим, распростившимся уже с жизнью, которого вдруг все-таки спасли. Вдыхая родной такой, самый любимый на свете запах Игоря, буквально оживая на глазах от его горячего, живого соприкосновения. - Игорь… - смог он в конце концов произнести вслух самое для него главное на свете, после чего извернулся, схватил его руки, и принялся осыпать их поцелуями, орошая текущими кровью из разверстой раны слезами. Игорь попытался тут же отнять их, хотел целовать его руки сам, и ноги, и снова руки, но быстро понял, как это может быть воспринято Сережкой в таком состоянии, попробуй только он помешать ему, отнять их у него. Потому он тоже склонился над ним, принимаясь целовать в теплый затылок, дурея от нежного аромата его волос, кожи, впитавшихся прямо ему в сердце, где он денно и нощно тосковал по нему в смертельной тоске. С того самого дня, когда это все началось, а верней, когда все закончилось между ними, с чем он так и не смог смириться, оба раза. Теперь же, все между ними некогда бывшее, воскресало на глазах, самым чудесным чудом! Не столь уж давно, но в жизни, которой сейчас словно никогда не было, Игорь, страшно израненный Сережей не только душевно, но теперь и телесно, хотел умереть и умер бы непременно, не прикажи он себе жить – поправиться для того только, чтобы еще раз прийти к нему и умолять о прощении. Ведь во все прошлые отчаянные извинения, прозвучавшие в письмах, Сережа не поверил, а сказать этого он ему так и не успел. А теперь Сереженька сам просил о прощении у него! Его Сереженька… Он вернулся, как бы странно это не звучало, он будто бы снова стал самим собой! Не в силах более с собой совладать, понимая, что, скорей всего слишком спешит и не в пример больше самой лютой смерти боясь спугнуть свое счастье, Игорь бережно обхватил его лицо ладонями, приподнял голову Сережи и припал к нему поцелуем, слаще и желанней, чем даже их самый первый. Сергей не плакал уже, перестал и дрожать, но ничто другое во всем мире не смогло бы его оторвать от рук Игоря, которые он безостановочно покрывал поцелуями. Лишь его губам это и было по силам. Игорь с трепетом обхватил Сережу через плечи - одной рукой, другой за талию, плавно толкнул собою вперед, оказываясь, не счесть в который раз, весь лежащий на нем, и с восторгом сердца, огромным настолько, что не понять, как оно не разорвалось в тот же миг, ощутил, как, подхватывая и продолжая заданное им движение, сразу немного раздвинулись под ним ноги его всей душой, единственно любимого, пропуская ближе, вплотную близко, чтобы ощутить друг друга во всей стремительно разгорающейся полноте. - Весь твой… - шепнул ему Сережа, в точности, как тогда, в этом же доме, смотря на него тем же взглядом, ошарашенным и безмерно счастливым. - Весь твой… - повторил за ним Игорь влюбленным эхом, прежде чем жадно и с наслаждением, чуть было не разрыдавшись от переполнивших его чувств сам, прильнул к его рту вновь. *** Прильнувший к Игорю всем телом, душой всей приникший к нему, Сережа облегчённо и расслабленно выдохнул, прижимаясь ещё теснее — хотя уж ближе казалось невозможно — и замер. Застыл каменным изваянием, поняв наконец то, что тревожно плескалось на самом краю сознания, разбиваясь об отказ задуматься о таком всерьез — определив суть и предназначение предмета, чью угловатую конструкцию он все время ощущал и на которую сперва вовсе не обращал внимания от избытка чувств… «Пистолет?! Зачем? Для… меня? Для меня…» После всего, что случилось — разве не стало бы это самым логичным финалом их истории, как и полагается по всем законам драматического жанра? Разве Игорь не должен теперь мечтать о том, чтобы свершилось справедливое возмездие? Чтобы беспощадная кара обрушилась на человека, предавшего его доверие — намного более страшно, цинично и продуманно, чем когда-то он сам поневоле и в запале предал его веру в себя… Любой бы мечтал. Игорь, ощутив под собой напрягшееся вдруг тело, тоже замер и приподнялся на руках, настороженно глядя в глаза Серёжи, в которых сейчас, в яростно мятущихся вихрях бушующего урагана, молниеносно сменяли друг друга взрывы эмоций: от безмятежности до страха, от осознания до безразличия… Громм почти с ужасом наблюдал за этими вспышками и молчал выжидающе и тревожно. Ему казалось, молчал очень долго — и с каждой минутой этого молчаливого ожидания все более потерянным становилось выражение его лица. К чему приведет та борьба, следы которой так явственно отражаются на лице Серёжи… Не была ли радость преждевременной? Не являлось ли раскаяние очередным обманом, коварно влекущим в новую ловушку, подготовленную тем, кто раньше был самым нежным любовником, а потом стал самым яростным палачом? Даже если и так, что ж… Игорь ведь был готов к подобному, когда шел сюда — в место, где когда-то был так счастлив жить и чувствовать, и где теперь ему, как видно, придется скоропостижно умереть… Он был готов. И потому даже не пошевелился, когда Сережа вдруг рванулся навстречу, прижимаясь всем телом, впиваясь в губы глубоким и почти болезненным поцелуем, и снова упал на спину, держа в руке вытащенный у Игоря пистолет. Посмотрел прямо в глаза — сначала виновато и отчаянно, а потом обречённо и ласково — и горько усмехнулся: — Говорят, у людей где-то слева есть сердце. И когда в него попадает пуля, то убивает наповал. Я не знаю, есть ли сердце у меня… Может быть, оно, окаменев, истлело от ярости и боли и давно рассыпалось в песок. Ты можешь это проверить… Только не отводи взгляда. И вложил в руку Игоря пистолет, прижимая дуло к левой стороне своей тяжело вздымающейся груди, словно торопящейся напоследок надышаться, наглотаться воздуха, пропитанного самым важным, нужным и родным на свете ароматом… Игорь стиснул рукоять побелевшей ладонью, лишь чудом не нажав на курок трясущимися пальцами, и вырвал оружие из столь же судорожно сжатой руки Серёжи, сразу же отшвыривая прочь. — Нет! Нет!!! Нет… — шептал он лихорадочно, до хруста в костях прижимая к груди напряжённое исхудавшее тело и не замечая, как бегут по щекам слезы, теряясь в темной щетине на подбородке и капая на спутанные рыжие пряди — Ни за что! Не тебя… Не тебя я хотел убить, Серёжа… Для себя приготовил. Проститься ведь пришёл… И встрепенулось в сильных руках ожившее тело. И взметнулись темные ресницы, прикрывающие потемневшие голубые глаза. И чего было в этих глазах больше — беспредельного облегчения, безграничного страха или гнева — не знал даже сам Сергей. — Никогда! Никогда больше не смей…замышлять самоубийство! Что бы ни случилось… как бы ни было безнадежно - не смей. Ты мой! — Твой… — А я твой! — Мой… — улыбнулся неверяще и счастливо Игорь и приник к любимым губам страстным и нежным, жадным и долгим поцелуем. Перетекшим необратимо и закономерно в то, что убедительнее самых громких слов и вернее самых длинных извинений помогает поверить и простить, принять и понять: ты — мой, а я — твой. Вместе навсегда, несмотря ни на что, не помня о плохом, оглядываясь за тем лишь, чтобы улыбнуться с любовью и верой идущему с тобой рядом рука об руку человеку. — Люблю тебя… — Люблю тебя! *** - Игорь! Очнись же наконец! Сережа, проснувшийся на груди Игоря не меньше слишком долгих минут трех назад и безуспешно пытающийся разбудить его, все сильней тряся за плечи, закусил губу и наотмашь ударил по лицу, молясь, чтобы помогло хоть это. - Слава богу! – кинулся он горячо обнимать любимого, как только тот перестал жутко стонать и распахнул глаза, сперва явно ничего, кроме приснившегося кошмара, перед собой не видящие. – Я уже испугался, что не добужусь до тебя! Плохой сон, да? Можешь не отвечать. Что тебе приснилось? Если сразу рассказать, то не сбудется. Если верить в такую чушь. Но, на всякий случай, расскажи лучше поскорее, пока ничего важного забылось! - Сережка, Сережка… - как ни был растроган такой к нему заботливостью, рассмеялся Игорь, машинально потирая почему-то ноющую щеку. А, понятно. Молодец, не растерялся. Схватил свое рыжее счастье в охапку, повалил обратно на себя, так, что фамильная дубовая кровать возмущенно взвизгнула. Само собой, не став говорить о приснившемся ему кошмаре с пистолетами, или что там было. Ни к чему тревожить Сережин душевный покой тем, к тому же, во что тот сам первый не верит. - Сон, кстати, был под конец не так уж и плох. - Вот, значит, как. – игриво прикусил Сережа его плечо. - Про тебя сон, душа моя. – спрятал Игорь лицо в его чарующе растрепанных волосах и… абсолютно счастливая улыбка стала тихо гаснуть у него на губах, в точности так же, как на Сережиных. Теперь, скажи одно, в голову следом мигом устремлялось и другое: так, стало быть, сперва сон про него был такой, что хоть караул кричи? И не упрек ли это был юному графу, который, в отличие от фон Громма, надавал предостаточно поводов для ревности? Не могло все стать совершенно таким, каким было раньше… Просто не могло. Как по волшебству – так в жизни не бывает. Они прожили без малого два года, словно в прекрасной сказке, которую практически уничтожило первое же соприкосновение с жизнью вокруг, какая она есть. Нужно исцеляющее время на то, чтобы перестали о себе напоминать вспышками острой боли одно за другим накопившиеся к этому моменту дурные воспоминания. Много времени… И теперь это время у них снова было, а вдвоем, вместе, разве им не по плечу справиться с чем угодно? Ответ был очевиден для обоих, и вернул на их лица не успевшие окончательно угаснуть улыбки. У них все было на двоих. Одни чувства, мысли, желания, стремления. Потому что они очень сильно любили друг друга. Даже когда ненавидели. Им и слова «Люблю» было не обязательно повторять, как будто непременно нужно напоминать об этом себе и другому. Но ведь это такое ни с чем несравнимое счастье – сказать об этом тому, кого любишь, и услышать это от него в ответ! - Люблю. - Люблю!