Бессонница

Серёжа не понимает как, когда и почему. Серёжа сейчас просто «не понимает». Он жмурится до плавающих перед глазами цветных пятен и вздыхает горестно. Серёжа не хочет понимать. Потому что влюбиться в своё альтер-эго—что-то настолько больное и нереальное, что становится невыносимо физически. У Серёжи красные от недосыпа глаза и в кровь искусанные губы. Он заваривает себе кофе и заламывает пальцы. Щёлкает ими, расчёсывает руки и хлюпает носом. Серёже двадцать—в этом возрасте жизнь должна только начинаться, но ему безумно хочется, чтобы она наконец закончилась. У Серёжи очень явные предпосылки к депрессии и СДВГ, а ещё диагностированное ДРИ. —Судя по всему, ещё и стокгольмский синдром,–нарочито весело бормочет он, размешивая кофе ложкой, найденной на дне заваленного хламом ящика. В последнее время от бессонницы не помогает избавиться даже снотворное. Мозг работать не намерен, но Серёжа берёт себя в руки и идёт на учёбу. Если он даст себе поблажку и прогуляет, то совсем скоро его спокойно смогут выгнать за прогулы. Потому что Серёжа из дома больше не выйдет. А ещё в универе можно наконец отвлечься от пожирающих тебя мыслей. Например тех, которые мерзко нашёптывают, что он тот ещё конченный извращенец. Потому что, по сути, влюбился в самого себя. Это какая стадия нарциссизма вообще? Хоть это от части и правда, Серёжа с этим не согласен. Хотя бы потому, что себя он не любит. Совсем. И внешность ему своя не нравится: нескладное телосложение, вечно уставшие глаза. А ещё тихий голос. Никогда не нравились. Зато на Птице всё смотрится просто замечательно. Тело у него в разы лучше, глаза, сияющие жёлтым, смотрятся красивее Серёжиного скучного блекло-голубого, голос громче и мелодичнее. Каркающий и хриплый. Птица сам по себе выглядит как улучшенная версия Разумовского. Весь такой яркий и вызывающий. Серёжа уверен: будь они близнецами, на Птицу вешались бы все, по кому тот просто взглядом соизволил скользнуть. Альтер-эго в глазах Серёжи выглядит почти идеальным. Но только внешне. Потому что характер Птицы оставляет желать лучшего. Или запереться за парой металлических дверей и молиться, чтобы он нашёл другую жертву. Как жаль, что кроме Серёжи Птицу не видит никто. Жаль в этом случае только первому, но приятнее ситуация не становится. Птица, что удивительно, рядом с Серёжей находится далеко не всё время. Так, на пару часов появляется под вечер, доставая своими разговорами и вечным мельтешением перед глазами. Учёба летит к чёртовой матери, потому что состредоточиться в такие моменты—сродне одному из подвигов Геракла. Ну, и ночью приходит регулярно. Во снах. Если заснуть вообще удаётся, конечно. Восторженно водит Серёжу по горящему городу и вздыхает, разочарованно косясь на него. Мол:«Ты посмотри, чего меня лишаешь. А ведь нам могло бы быть так весело вместе». У Птицы вообще нездоровая страсть к огню и к тому, чтобы убедить Серёжу в необходимости решать проблемы жёстко и радикально, «а не пытаясь спасти всех, кого можно, как это делаешь ты, Тряпка. Мои методы намного действеннее, вот увидишь!» «Тряпка» не обижается, только вздыхает горестно и осматривает полыхающие здания. Иногда ему кажется, что ещё чуть-чуть—и он и вправду согласится с Птицей, бросив лишь: «Давай, делай то, что хочешь.» Потому что стало как-то кристально наплевать на возможные страдания других. Серёже в последнее время всё чаще становится наплевать даже на себя, так почему ему должно быть "не всё равно" на кого-то ещё? Серёжа безумно устал. И единственное, что его останавливает—это нежелание потом разгребать то, что натворит Птица, если тому вдруг надоест нести ответственность за свои поступки. Потому что, так-то, тело у них общее. Когда Серёжа в очередной раз не может заснуть, Птица садится рядом с кроватью на пол и с укором смотрит на него. —Ты такой эгоист, Тряпка. Ни дать, ни взять. Не даёшь мне вдоволь насладиться радостями бытия человеком, да ещё и ограничиваешь возможность сделать это во сне. Ещё чуть-чуть, и я начну вырубать тебя самостоятельно. Будь Разумовский хоть немного не настолько раздавлен морально, он бы, как и все предыдущие разы, огрызнулся и послал бы Птицу с его угрозами и маниакальными желаниями куда подальше. Птица бы, как и всегда, рассверепел, распушил перья и, возможно, вцепился Разумовскому в горло или полостнул когтями по щеке. А потом исчез, злобно шипя. Но Разумовский раздавлен, поэтому он только тихо вздыхает, смотрит на выжидающего привычного ответа Птицу уставшими глазами и с мазахистской покорностью бормочет: —Вперёд и с песней. Может, хотя бы так высплюсь. Птица ошарашенно моргает. Ну да, Серёжа ведь впервые за долгие месяцы отошёл от укоренённого сценария. Его альтер-эго замирает и даже втягивает когти. Серёжа косится на обычные человеческие пальцы с лёгким интересом. Теперь кажется, что ногти на руках просто покрыты слоем чёрного лака. Птица вздыхает чуть расстроенно, но удивительно понятливо. «Одно тело на двоих»—услужливо напоминает сознание. Ага, хоть мысли друг друга они не слышат, зато иногда улавливают отголоски своих-чужих эмоций. Так Серёжа изредка чувствует тихую ярость, когда в очередной раз ссорится с Птицей. Сразу понятно, что эмоция не его: она проходит сквозь, как настойчивая вибрация, но неприятный осадок остаётся. Интересно, а когда Птица полосует его лицо когтями, то чувствует боль? Серёжа валится обратно на кровать, разбрасывает руки в стороны и закрывает глаза. Слишком всё равно на себя. А потом вдруг слышит тихий шелест перьев, приоткрывает глаза и хватает воздух ртом в изумлении. Птица перед ним недовольно копошится, приглаживая огромные крылья. Серёжа за все двенадцать лет этих крыльев не видел ни разу. Думал, что Птицей Птица назвался только из-за перьевого покрова и хищного внешнего вида. Видимо, не только. Серёжа наблюдает внимательно: взгляд отводить не хочется. Слишком восхитительно грандиозно выглядит сейчас Птица. Слишком «слишком». Тот нервно закусывает губу, но держится всё также статно и властно. Всё такая же прямая спина и острый взгляд, прожигающий насквозь, но почему-то вовсе не неприятный. Птица разминает крылья, пару раз раскидывая их в стороны и складывая вместе за спиной, а потом подходит ближе и произносит: —Подвинься. Серёжа приказ выполняет почти на автомате:переползает ближе к стенке, освобождая пространство, и переворачивается на бок, всё ещё смотря на Птицу. Тот кивает и залезает в кровать, аккуратно укладываясь на спину. А потом чуть ёрзает и притягивает резко выдохнувшего от неожиданности Серёжу поближе к себе, чтобы укрыть его крыльями, укутывая, как в одеяло. Оно, кстати, скомкалось где-то в ногах. —Не обольщайся,–говорит Птица,–это только для того, чтобы ты наконец соизволил помочь мне развлечься в твоих снах. Серёжа не отвечает. Укладывается поудобней, обнимает Птицу и утыкается носом в перья на груди. Ему удивительно спокойно. Он бормочет тихое «спасибо» и впервые за долгое время проваливается в спокойный сон. Птица ворчит: —Заткнись и спи, пока я не передумал. Вздыхает обречённо и всё же проталкивает одну ладонь под Серёжину грудь, а вторую укладывает ему на макушку, приглаживая растрепавшиеся огненные пряди. Закрывает глаза и позволяет Серёже в этот раз побыть хозяином своих снов по-настоящему. *** Утром Разумовскому без Птицы под боком почему-то холодно и неуютно. Он вертится в постели и тихо спрашивает: —Ты можешь прийти и сегодня тоже? Птица не отвечает, но этой ночью он прижимает мерно сопящего Серёжу ближе и утыкается подбородком ему в макушку.