Quo vadis, Domine

Сердце надрывным набатом ломит рёбра, и голова от этого кружится-кружится-кружится. Половицы докучливо повизгивают. Слюна высыхает во рту, кровь вскипает и рвёт вены. Незначительные шевеления жгут мышцы изнутри, но Кенни не обращает на это внимания — ему некогда, он через раз забывает вдыхать. Ладони двигаются торопко и неразборчиво, исступлённо и рассеянно. Маккормик не то чтобы не привык откачивать повешенных — ведь неоднократно случалось, когда загрызенная пьянством, нищетой и побоями мать со сказочной сноровкой колдовала удавку из последних штор, сиротливо висящих в его с Карен комнатушке, и тогда уж не оставалось времени покричать соседям и разбудить батю, — но… Он просто не ожидал, что сегодня его умения потребуются. Он хотел кого-нибудь поколотить. Просто поколотить. Не своими будто бы руками Кенни давит на бездыханную грудь, но должного результата не следует. Лихорадочные мысли сумбуром пенятся под кожей — конечно, конечно, конечно! Это никогда не было простым занятием. Маккормик ещё толком не разобрался в том, кто подле него лежал — кто-то щуплый, потасканный. Почти знакомый. То, что удушенный до сих пор жив, неуловимо читалось в его огрубевших и желчно-серых чертах: острые иглы плывуче-медленно шевелились у запястий, светлые волосы поблекли и истончились, отяжелело хилое тело, в горло забилась тина (что не вдох — неразличимый хрип). Но удушенный точно жив. Этого было достаточно. Без тени брезгливости на брезгливом лице, Кенни склонился (сломался пополам в пояснице) ниже, прижался к льдистым губам своими, такими же белыми и промёрзшими. Половицы скрипнули. Курчавые витки дыхания в чужой рот — не совсем… его сильная сторона. Собственные сбивчивые вдохи-выдохи, сжимающиеся в холоде артритные пальцы и суетящиеся вокруг олухи не упрощали задачу. Жар всё ещё горел на костях. Живая дрожь вцепилась в тело. Ужас — разымчивый и терпкий, хлюпнул в глотке отрывистым мычанием, опалил рот. Но Кенни лишь наморщил лоб, привыкший от подобного ужаса быстро трезветь. У висков электрически коптит. Если бы ему дали хоть на секунду задуматься, он бы твёрдо решил, что спасение утопающего — дело рук самого утопающего, и что целовать хворые губы, вообще-то, занятие гиблое. Но Маккормик бездумно и отчаянно поддался первобытным инстинктам. Ему вдруг сделалось тошно, и страх укусил за позвонок — а может, удушенных тоже нельзя трогать и шевелить, как жертв аварий? Нет, можно, можно, он трогал. Арктические губы, дыхание навзрыд. И если до этого узкая рыбья грудь предзакатно затихла, то вздох-выстрел заставил её шевельнуться, и сотня фениксов встрепенулась из своих кровоточащих ржавчиной клеток. Удушенный дёрнулся под Кенни. Его сухие губы смыкались и размыкались, отчаянно хватая воздух онемевшей гортанью. — Кенни. Этот разговор случился минутами тридцатью позже, уже после всполошенного и божественного вдоха, которого оказалось недостаточно — успокоения спасённому Маккормик обеспечить не смог, хоть и сгрёб его мёртвой хваткой в объятия (порыв животной сентиментальности). Опилочный и полый, тот позволил себя схватить, но из-под матовой сизой кожи проросли шипы — больше трёх минут Кенни не вытерпел. Рано очухался. Желчь горчила на языке. Пока чуткие Венди и Джимми утешали безутешного внутри стен, Маккормик кривился в улыбке, разглядывая худые и червивые стволы елей. Спасение иронично. Может, хоть кто-то теперь поймёт, какого это — желать умереть, но выживать нарочно. — Сегодня ты оправдан, но это предел моего милосердия. Так что не дай бог подобному повториться, я не обернусь на то, что мы старые друзья: вышвырну за порог и не пожалею, — Кайл строжится рядом, оперевшись на деревянную балюстраду. Оскал — улыбчивый и кривливый, зубастый и дразнящий; они стоят снаружи, в трёх шагах от двери, которую Маккормик планировал выбить. Дожарился в копоти желток солнца, небо осыпалось сажей, вылиняло гарью. Пахло по-прежднему свежей прохладой, и разбухшая земля довольно почавкивала — Кенни почему-то боялся вдыхать. Глубоко спрятав руки в карманы, он с лукавым высокомерием рассматривал Кайла: их гений не вышел ростом. — Слушай. Никто не сдох. Я спас Баттерса, которого мы не видели хуй знает сколько. Всё нормально вышло, так что не закатывай истерик. — Ты не мог знать, что там будет Баттерс. Ты просто хотел показать всем, как ты умеешь развлекаться и как тебе на всё похуй, — малахит глаз опасно блестит — а окажись там, ну, не Баттерс? Ты подверг бы опасности себя и Венди. Тебе, кретину, сказочно повезло не поймать пулю в лоб. — Выдашь шоколадную медальку? — Кенни, я предупредил, — шипение путается в зубах — это последний раз, когда твои безумства прощаются. — Маккормик хочет открыть рот, но Кайл предугадывает — Никто здесь ничего не имеет против тебя, просто ты перегибаешь палку. — Я услышал, ладно? Не гунди, — хлёсткая надменность во взгляде Кенни сменяется на привычную брезгливость; привычную до того, что её уже давно перестали все замечать — можно мне хотя бы перекись взять? Я распорол себе лоб, и да, Кайл, это полностью моя вина, так что ты не обязан теперь выхаживать меня, но я бы счёл перекись от тебя символом перемирия. — Спроси с Баттерса, — паучьим шорохом переговаривает Кайл, отводя пытливый взгляд в сторону гниловатого леса, окольцевавшего деревню — у него всяко должно что-то быть. — О, — Кенни в деланном удивлении поднимает брови — тогда вам придётся споить ему несколько бутылок валерьянки, потому что он вряд ли скоро заговорит. Ты всё видел, Кайл. Губы растягиваются в безразличной улыбке. Конечно, Кайл видел, в какой истерике был Баттерс, и как неразборчиво он обнял ноги Кенни, и как туго сжался, судорожно трясясь и истерично вдыхая. Кайл видел всё. — Нам повезёт, если он вообще заговорит, так что не раскатывай шибко губу на новые рабочие руки. — Я бы назвал это голодным ртом, а не новыми руками. — Да как хочешь, только факт остаётся фактом, он может не отойти. Люди не просто так в петли прыгают, — Кенни смотрит злобно, но лицо его остаётся расслабленным и отчуждённым — когда он не сможет очухаться, всю неделю трепля вам нервы и пытаясь вскрыть вены ложкой, тогда и поговорим. Так что по поводу перекиси? Болит отвратно, вдруг загноится. — Это же ты его спас, что за бубнёж? Перекись в бардачке, чудила, — поскрипывает отголосок Картмана. Кенни насмешливо отвешивает поклон, едва не нарываясь на лобзания, но Кайл нравоучительно и занудливо строг. Как схимник. Игнорирует Маккормика, отмахнувшись рукой, будто от надоедливого ребёнка: «ну, пусть. Подуется и пройдёт, не первый раз обещает выкинуть, а всё не выкидывает. Напомнить, что ли?». Глаза закрываются, и сонное лазурное озерцо слезится под веками. — А, и займись делом, перегони пикап сюда. — Я устал. Неужели нет акции для героев-спасителей? Может, хоть одноразовой?.. — Герой, спрашивай акцию с Баттерса, — несговорчиво отрезает Кайл, с острым перезвоном перекидывая Кенни ключи от машины — это он у тебя в долгу. — Какая жестокость! Ты знаешь, что это красно солнышко может не отойти, но… Какая жестокость! — зубоскалит Маккормик, покачивая головой. Ключи прилетают в него, и он запоздало соображает, что надо ловить; успевает зацепить согретое железо до того, как звон нырнёт вниз. Кайл улыбается. Не так, как улыбаются цирковым зверькам под безвыходным куполом шапито. Улыбается ветхо и желтяще, одними сжатыми в напускной строгости губами. Улыбается и хмурится. От Кайла веет утешительным теплом, Маккормик готов хрипло рассмеяться, потому что: «эй, не предавайся воспоминаниям о старине (потому что ты, очевидно, этим и занят), иначе у тебя из глаз повалится старость вперемешку с пылью, как песок из…». — Я пошёл, — небо чернеет и лоснится над головой, когда Кайл вдруг утомлённо и полусонно прошагивает ко входу в дом — нужно ещё разобраться с Баттерсом. — С его припасами, — важно поправляет Кенни. Кайл ничего не отвечает. Дрожащий клин света выбивается из-под двери — кто-то зажёг свечку, — дверь открывается и бархатный мрак на крыльце даёт разлом. Рыжевато-белый свет выскакивает наружу слепым котёнком, золотит и подсвечивает кудри Кайла, делая его похожим на медную монету. Но всё это — на полсекунды. Тепло, шершавящиеся голоса изнутри, трепет маленького пожарища, смазанный уют. На полсекунды. Пасть густых теней вновь смыкается, краски сливаются, и Кенни остаётся снаружи один. Хитиновые жуки потрескивают в бурьяне, но Маккормик неприхотлив до собеседников — при желании разговорит и кузнечика. Но желания нет, и он безъязыким призраком ползёт до выцветшего на закате пикапа, надеясь побыстрее расправиться со всеми делами и грохнуться спать. Мигрень вплелась в мысли вьюном, боль захрипела у висков — Кенни всё это поперёк горла. Может, ему действительно стоит задуматься над перспективой выживания в одиночку.

***

Маккормик знал, что пожалеет об этом спасении, как жалеют обо всём, что делается в благородном порыве чувств — знал, но не думал, что это произойдёт так… сразу. Он открыл дверцу робкого домика с кислящим-бродящим чувством, и тонкий перезвон колокольчиковых рыданий едва не сшиб его с ног. Теперь Кенни казалось, что чумазые стены дома тоже дрожат и судорожно вздымаются, как костлявые бока смерти. С потолка накрапывает белёсая соль, всюду слезают змеиной кожей обои. Воровато шмыгнув вперёд — ещё более воровато оглядывая разбитое окно, которое Стэн наспех заколотил промокшими досками, — Кенни медленно просунулся в комнату, дрожащую и шаткую, словно кто-то всучил её в руки младенцу-несмышлёнышу. Те же полупрозрачные занавески (сотканные, должно быть, из подола лохмотьев мстительного духа), те же педантично вымытые окна, тот же Баттерс. На этот раз не в петле. Венди и Джимми усадили его на кровать — усилиями Стэна, должно быть, — но тот не мог сидеть, как бескостный, беспозвоночный червь: завалился, скручиваясь и подвывая. Кенни не придал этому внимания, но за худой напряжённой спиной Баттерса никто не пристроился: и Венди, и Джимми сидели по краям кровати так, чтобы оставаться в поле его зрения. Причём Джимми держался ближе, непослушными и мягкими пальцами поглаживая отцветшую рожь чужих волос, а Венди устроилась чуть поодаль, сочувственно переглядываясь со Стэном. Струна мысли лопнула — Кенни почти забыл, что хотел сказать. В свете пляшущего пламени всё казалось каким-то инфернальным и бутафорским. — Вам нужно что-нибудь из аптечки? — хрипло, на грани слышимого. Венди отзывается беззвучно: осторожно поднимается с постели, каким-то затравленным и понурым шагом прокрадываясь к Маккормику. Её плечи зябко прячут слабо вздымающуюся грудь, шея втянулась, как у перепуганного желторотика — Ну… И какие успехи? Кайл нашёл чего-нибудь полезного здесь? Венди, думавшая сначала заговорить об успехах с Баттерсом, в бессильном возмущении покачивает головой и выуживает из аптечки затемнённую стекляшку банки с валерьянкой и мятую пачку снотворных, которых осталось всего ничего. Сейчас у многих проблемы со сном. — Не очень. Здесь либо есть подпольный люк с погребком, либо Баттерс живёт без еды и медикаментов, — Стэн решается ответить на вопрос, как бы неделикатно это со стороны не выглядело. Кенни ему благодарен. — Глядя на то, какой он… сдувшийся, я готов поверить в то, что Баттерс уже недели три ничего не ел.