Адронитис

      Герадойлос плохо помнил, каким был тот день. Кажется, он сидел в коридоре и его никуда не пускали. Даже сварливая женщина с усталыми, как у матери мальчика, глазами — и та куда-то подевалась. И вокруг пусто, только развешанные на стенах гинекея полотнища колебались на ветру и тихонько шуршали. И возня слышалась приглушённо, едва различимо, ведь она была где-то там, далеко, в покоях… как они назвали маму?.. «Роженицы». Герадойлосу и спустя двенадцать лет мерзко даже мыслями произносить это слово.       Герадойлос помнил только отрывки того дня, словно красивую и полноцветную мозаику со всей силы грохнули об пол и оставили его копаться в осколках. Тогда он сидел где-то у стены, игрался с деревянной птичкой. Сложно поверить, что он пробыл там весь день, без еды и воды, но что он ел тогда и где — Герадойлос не помнил. Всё было размыто. Несвязно. Бледно. Герадойлос не помнил, был ли его отчим — царь Софос — хмур или печален, не помнил, где они разговаривали и как он позвал в гинекей последнего её живого родственника — двоюродного брата царицы Евандра, жреца в храме Геры.       — Послушай, Герадойлос… — царь Софос тогда единственный раз опустился перед мальчиком на колени и взял в руки его крохотные ладошки. — Тебя возьмёт на воспитание Евандр. Как полубогу, тебе самое место в храме — ты будешь жрецом и будешь доносить молитвы до богов. Кто-то из них — твой отец, и он точно послушает тебя…       Герадойлос не помнил, чтобы он отвечал Софосу. Тогда он был рад — никто не сказал, что сварливая воспитательница останется, и после переезда к Евандру он никогда её и не видел. Тогда он был рад — Герадойлосу всегда нравились пышные жреческие профессии. Иногда мать брала его на руки мать и указывала на красивых жрецов в чистых одеждах. И в доме у Евандра, что стоял позади храма Геры, всё было чисто, красиво и просто. Не как в перегруженном гинекее, где голые стены замусорены, закрыты. Нет. У дяди были мозаики и фрески на стенах, красивый просторный зал, ухоженный сад с несколькими статуями — репликами каких-то вещей из Аттики и Олимпии. Герадойлос помнил, как он первые дни расхаживал по дому и трогал, всё, что позволяли. А Евандр позволял ему многое.       Но радость оказалась ложна, и эта ложь открылась Герадойлосу лишь спустя много лет.       В тот день он лишился не только матери. В тот день Эфроса лишилась царицы, Софос — единственной преграды на пути к полной власти, а Герадойлос — единственной ниточки, напоминавшей, что он наследник этого проклятого полиса.       Дворцовое детство ушло из памяти Герадойлоса, смылось, как песок со дна реки сметает течением. Евандр воспитывал его как будущего жреца. Сначала — учил писать и читать на гимнах Гомера и текстах из разных храмов. Потом, когда мальчик смог держать в руках лиру — учил его петь эти гимны. Причём петь Герадойлоса учили дважды. Сначала в детстве, и так и неясно, зачем — детей до ритуала никогда не допускали. Затем — во второй раз, когда он стал юношей и у него сломался голос, стал взрослым. И после этого он уже выполнял какие-то повинности в храме — готовил животных к принесению в жертву, участвовал в небольших служениях и стал кем-то вроде мальчика на побегушках. Про то, что Герадойлос — полубог, не помнил никто.       — Я бы усыновил тебя, — порой нежно трепал Евандр воспитанника по красно-рыжим волосам. — Но, боюсь, Софос не позволит.       Маленький Герадойлос дулся на это, но юноша — только грустил. Это странный разрыв между той жизнью, которую Герадойлос жил и хотел жить, и той жизнью, которая ему предначертана. И дело было не в загадочном любовнике царской дочери Архегонии, который не имел значения ни для одного человека в Эфросе. Дело не в загадочном боге, что под человека личиной входил в покой молодой царевны.       — Ты мог бы жить во дворце, — говорил ему другой ученик, со светлыми восторженными глазами — кажется, сын какого-то выбранного царём Софосом жреца. — Ты же пасынок царя! Вас должны учить вместе с царевичем Александром, и ты бы мог стать советником…       Тогда они стояли на ступенях храма Геры. Герадойлос дёргал струны и смотрел в безоблачное небо над Эфросой, молясь, чтобы всё это быстрее закончилось. Дерзить он не умел, но и отвечать на неприятные расспросы не хотел. Может, удастся как-то спровадить этого светлоглазого…       — Мог бы. Но я не хочу, — покачал головой Герадойлос.       Но это была полуправда. Он хорошо понимал, что даже возжелай он управлять Эфросой — путь ему заказан. Кровь Архегонии должна уйти в землю, чтобы не мешать детям её мужа и дальше править полисом. А сам Герадойлос незаконнорождённый — со светлыми восторженными глазами позор своей матери и всего царского дома. Кто знает, что бы с ним было, не окажись он полубогом.       Кто знает, полубог ли Герадойлос на самом деле — может, он просто достаточно красив, чтобы оправдать отчаянную попытку сохранить честь Архегонии.       — Но есть вещи, которые делать надо.       И тогда Герадойлос хотел разбить свою лиру о голову этого светлоглазого паренька — лишь бы только он замолчал. Ему-то хорошо говорить из-за плеч уважаемого отца и богатой матери.       Герадойлосу казалось, что река времени способна рассечь на гальку острые камни болезненных воспоминаний, что тянут его на дно, туда, где Софос, интриги и где ему лучше бы не существовать. Жизнь тянулась и тянулась. Софос появлялся всё реже, даже подарки перестал посылать. Евандр прикипал к воспитаннику всё больше, даже составил завещание на имя Герадойлоса, когда тому исполнилось шестнадцать — своих-то детей у него не будет, гинекей его дома так и стоял пустой с самой постройки. У Евандра нет ни жены, ни детей — и потом уж не будет. Жрецы думали, что он болен. Герадойлос знал, что дядя в своё время не был готов, а теперь уже не хотел.       И Герадойлос молился, чтобы всё так и осталось. Царевич Александр, родной сын Софоса, на четыре года его старше. Герадойлосу исполнилось восемнадцать, Александру — двадцать два. Царевич женился, и краем глаза Герадойлос видел свадебную процессию. Наверное, эта загадочная невеста заняла комнаты Архегонии, но это и к лучшему. Пусть новая владелица вытравит всё, что осталось от старой. Может, ей повезёт больше, и она не умрёт родами, и про неё не будут говорить такое мерзкое, такое отвратительное «роженица скончалась». А может, она тоже умрёт, но какое Герадойлосу дело до костей чужой жены?        У Мойр другие планы. Иногда Герадойлос бессонными ночами думал, что для него всё кончено. Он полубог, и это — ошейник на рабе, клеймо на скоте. Кто из полубогов прожил спокойную жизнь? Евандр заставил Герадойлоса выучить много поэм и гимнов, но все они безрадостные, давящие, душащие. Персей убил своего деда, Тантал и Иксион — мучаются в Тартаре, Геракл стал богом только после того, как сгорел заживо. Ахиллес лишился самого дорогого и умер. Кто из них выжил, кто из них стал счастлив? О них говорят спустя века после смерти, но Герадойлос не видел, чтобы многие полубоги этого хотели. Это так, побочный эффект, приложение к основному. К страданиям. К лишениям. К смерти.       Все истории полубогов начинались с предательства, с подлога, с неудачного пророчества. Про Герадойлоса не было никаких пророчеств, про него все забыли — или он тешил себя этой мыслью. Он просто был мальчиком на побегушках, и в нём нет ничего выдающегося. Играл — не лучше Аполлона, пел — не лучше Орфея, не старался выгородить себя и так оставался просто чьим-то племянником. Но казну храма подломили — красиво, со знанием дела, словно это был жрец, решивший ограбить свою же богиню. Такие всегда найдутся.       Обвинили Герадойлоса.       Был ли хоть один полубог, который не хлебнул всей дряни, из которой состоит природа человека? Герадойлос думал об этом, завернувшись в свой гимнатий — подарок дяди — и ожидая скорой расправы. Как его должны наказать по закону — он не знал, а всем остальным будет плевать. Сын царицы Архегонии, отец и мать которой — плоть от плоти древнейших скионских родов. Помеха для пришельца-Софоса, что может перечеркнуть будущее его детей от первой жены, родных детей, любимых детей. Конечно, Герадойлоса убьют. Может, дадут вместе с едой яд. Может, накинут ему удавку на шею, когда он уснёт.       И когда в комнату вошли пара крепких стражников, в шлемах и кирасах — Герадойлос себя похоронил.       Его повели куда-то наверх. На вопросы вряд ли ответят, и Герадойлос не спрашивал — что им стоит пронзить его грудь мечом и дотащить уже труп? Шли они долго, и переходы эти казались смутно знакомыми. Куда они шли? Герадойлос краем глаза заметил выход в сад, но стражники его уверено пересекли. Комнаты становились всё более и более роскошными, и пленник начал подозревать неладное.       Страшнее всего стало, когда его втолкнули в комнату — роскошно обставленную, прекрасную, лучше, чем казна храма Геры. И в комнате на дорогом стуле сидел человек в богатой одежде, с чёрными, как смоль, волосами, только на висках проседь. В царской короне, такой, которую Герадойлос никогда не видел.       Царь Софос. Собственной персоной.       — Прости, что наша встреча происходит в таких сложных обстоятельствах… я рад тебя видеть.       Софос улыбался, но глаза, его тёмно-карие глаза оставались холодными, как глаза у статуи Геры. Герадойлос отшатнулся, озирался, как пойманная в загон лань. Ничего хорошего ждать не приходилось.       — Ты меня не помнишь? — Софос поднял брови, состроил сочувствующее лицо. — Конечно, последний раз мы виделись, когда тебе было шесть лет.       — Виделись, — Герадойлос кивнул. — Так меня не убьют?       Софос рассмеялся, но в его глазах не было удивления. Он думал об этом? Он хотел убить Герадойлоса? Но каждый бы человек подумал, что всё это — хороший предлог для убийства. Софос не мог не понимать, сколько своих проблем он решит, прямо сейчас разбив голову пасынка. Это пугало. По крайней мере из этого не сделают героическую песнь, и этому Герадойлос был в каком-то извращённом смысле рад.       — Что же… — Софос сцепил жилистые руки в замок. — Нет, мой мальчик, тебя не убьют. Как я вижу, разговорами о прошлом тебя не купить?       Герадойлос покачал головой. Какое прошлое? От своего детского и неосознаваемого прошлого он пытался отмыться, а частью того прошлого, которое сделало Герадойлоса подобием человека, Софос не был.       — Хорошо. Тебя обвинили… несправедливо. Вряд ли Евандр настолько плохо тебя обеспечивает, чтобы ты крал у своей же госпожи…       — Вы просто не умеете поводы для встреч.       Софос сверкнул глазами.       — Не дерзи, мой мальчик, не дерзи… это может плохо кончится, хоть ты мне и нравишься. Очень немногие люди нынче могут похвастать знакомством с полубогом!       — Вам нужно убить какого-то змея?       — Разве что змея по имени «смерть», — лукаво улыбнулся Софос. — Видишь ли, мой мальчик… пока ты играл на лире в храме Геры, я сделал Эфросу великим городом. Мы — богатейший полис в западной Македонии. Мой сын, Алекснадр, с моим посильным участием женился на одной из дочерей архонта Афин! Как человек я кончился. Мне больше нечего желать…       — Хотите обмануть Таната? — вскинулся Герадойлос. — Стать вторым Сизифом?       — Я не собираюсь никого обманывать, во многом из-за истории с Сизифом. Нет-нет, я знаю способ сделать всё намного… законнее, — Софос расцепил руки, сжал подлокотники. — Видишь ли, мальчик мой, на юго-востоке от Скионы есть такой полис, как Стагира. Он потерян в лесу, стоит на мелкой речушке, и узнал я о нём лишь случайно — один из моих посыльных забрёл туда во время грозы. Да и не полис — деревня какая-то. Но Стагире покровительствовал бог местной реки — Апоногетон. А у него, по слухам, есть сосуд с амброзией… принеси мне её.       — Вот как? — Герадойлос фыркнул — речи царя звучали настолько абсурдно, что верилось в них с трудом. — А вы не думали, что я могу просто сбежать? Или выпить её сам?       — Ты не станешь этого делать. Последнее — потому что ты полубог. Нет ни одной истории, как гнев богов падал на людей, не встречавших богов, но полубоги получают по заслугам исправно. А первое… тут я не в силах тебе помешать. Но кем ты будешь? Безродным кифаредом? А я же…       Софос снял перстень с руки, покрутил его между пальцами.       — Если ты принесёшь мне амброзию — я отдам тебе в жёны мою дочь, Кратию, и нареку тебя соправителем Александра. Всё-таки ты сын Архегонии, и многие граждане не забыли об этом. Ты будешь владеть этим полисом, как истинный наследник царской семьи. Ты получишь власть и признание, и это дороже, чем бессмертие, ибо без власти и признания вечная жизнь превратится в муку.       Герадойлос внимательно посмотрел на лицо Софоса, на его неприятный, слишком резкий орлиный профиль. Он, словно червяк, кормился от яблока Эфросы. Но какое дело Герадойлосу, незаконному сыну давно мёртвой царицы? Этот полис никогда его не признает без воли таких, как Софос. Этот полис никогда его не признает по законам богов…        — Я согласен, — выдохнул Герадойлос.        Во всяком случае, он получит свободу. А это лучше, чем яд в еде и удавка на шее.