Адронитис

      Вокруг Стагиры на стадии и стадии тянулись леса — жуткие, дикие. Такие, в которых нет места людям, и даже дикие звери — кровь Артемиды — бродят, опустив головы и прижимаясь к земле. Ручьев много, они журчали то тут, то там. Но река одна, и река неприятная. Вроде и небольшая, вроде и обычная — ряской поросшая, водоросли, водяные цветки, всё как полагается. Только вот насколько она глубока — не понять. Коряги опавших деревьев торчали из воды, и Герадойлос не мог определить, насколько высоки эти деревья — то ли ростки, то ли вековые старцы. Ближе к полису лес расступился, и стало ещё гадостнее. Когда-то здесь были поля — росла пшеница, кормила людей. А теперь только дикие растения да потрескавшаяся кое-где голая земля. Будто не хватало воды, хотя река в двух шагах.       Всё тут дикое и заброшенное. И сама Стагира на фоне мраморной и мозаичной Эфросы — какой-то барак для рабов, иссохший от времени. На Герадойлоса местные волком смотрели. По узким, песком засыпанным улочкам, поросшим бурьяном и сорными кустами, рыбаки тащили связки с уловом. Вели овец и какой-то скот на продажу, женщины пряли ткань на улицах. Девушки подмигивали Герадойлосу, но тот не замечал. Какая ему разница?       Агора в Стагире, на удачу, всё-таки оказалась мощённой. Софос расщедрился — он дал немного денег, чтобы хватило на дорогу и на первое время. И Герадойлос первым делом купил лиру, взамен той, что осталась в доме у Евандра, когда его схватили. Глупое решение, да и лиры тут не чета скионским — дерево рассохшееся, пахнущее странно. Вряд ли на такой можно что-то хорошее сыграть. Но когда деньги Софоса кончатся — игрой и песнями Герадойлос заработает себе хотя бы на болтанку. Продавал лиры человек щеголеватого вида, пусть и одетый так же просто, как остальные. Руки у него все в мозолях от инструментов, все в порезах и занозах. Либо он не умеет работать аккуратно, либо себя не щадит.       — Не часто у нас гости бывают… — бормотал продавец, пока Герадойлос задумчиво дёргал струны — годится, не годится? — Какой же бог нас благословил, что в Стагиру заглянул столь очаровательный юноша?       — Можете благодарить Апоногетона, — Герадойлос наиграл простенький мотив. Получилось неважно. Звук как будто дребезжал и шатался, как колки не тяни, но ничего лучше в этой дыре всё равно не найдёшь. — Мне нужно его найти.       Продавец посмотрел на него как-то странно — оценивающе, как будто на осла перед покупкой. Герадойлос неуютно поёжился.       — Да чего тебе… выйди на бережок ночью, разденься и сядь на камень у воды. Можешь наиграть что-нибудь, можешь нет. На твоё смазливое личико Апоногетон сразу клюнет! Только не жалуйся потом.       — Жаловаться? На что? — в замешательстве спросил Герадойлос. Плохо, если Апоногетон окажется каким-нибудь силачом. Или любимцем богов, как троянский Скамандр. Но последнего можно не опасаться, слишком уж дикие и неприятные здесь места.       — Он падок на красавцев вроде тебя. Сначала играется с ними, а потом — нос воротит. И топит, если кто-то ходит к нему без приглашения. А ходят они много — как же, этот бог ломает людей не хуже Мойр! — продавец тяжело вздохнул. — Не ходил бы ты к речному богу, вот что. Костей не соберёшь.       — Вы не похожи на красивого юношу, и откуда вам знать?       — Можешь поговорить с рыбаком Мекистеем. Он, дурак, всё молился Апоногетону с сыном в старом храме, но зато рыбы продаёт больше всех! А год назад его внука утопил речной бог. За день до свадьбы…       — Где найти рыбака? — спросил Герадойлос, ощущая смутную тревогу.       — Да у его лодки на причале самый яркий парус, с розовой рыбой такой. Там сидит он или его жена — Феано. Феано о внуке не спрашивай. Она не любит, когда всякие чужаки копаются у неё в ранах. А рука у неё тяжёлая, как у Афины…       Герадойлос рассеянно кивнул. Мысли в голове метались, как стая раненных птиц. Неужели Софос решил погубить его таким изящным способом? Но откуда он мог знать про это всё? Его посыльные спесивы, и вряд ли они опустились до разговоров с рыбаками и торговцами дрянными лирами! Можно плюнуть на Софоса, навсегда покинуть Эфросу и обосноваться… да хоть в Стагире. Герадойлос был жрецом, и он может петь гимны и выполнять очистительные процедуры. Вряд ли в таком городе будет достойный храм, но ему много не нужно — только бы найти еду и кров. Этого хватит, чтобы жить, как простой человек.       Будь Архегония жива — она бы рассмеялась в лицо Герадойлосу.       — Эй, красавчик! За лиру-то заплатить не хочешь?       Пришлось вернуться и бросить продавцу пригоршню монет. Герадойлос свернул к причалам, что построены в самом широком месте реки. Из окон на него смотрели люди, выглядывали из переулков, оборачивались, когда шли по делам. Местные обсуждали его, не слишком понижая голос. Герадойлоса это раздражало. Конечно, в таком полисе даже рыба вверх брюхом — и та будет новостью и поводом посудачить! Но можно же хоть делать не так открыто? В Эфросе всегда было тихо, новости прятались по гинекеям и по симпосиям, так что стороннему человеку неоткуда узнать, что говорят о нём. И это даже к лучшему.       Причал совсем небольшой, пусть и Стагира стояла на самом широком месте реки. Сейчас к дощатому помосту пришвартованы только две лодки. Остальные сушились на берегу, обильно поросшим частухой. Над верхушками деревьев, в высоком и прозрачном небе Гелиос катил свою колесницу на запад, и в его свете лес делался чёрными, а паруса рыбацких лодок превращались в тёмные треугольники. Полубог пошёл вперёд, вглядываясь в узоры парусов. В лодках возились мужчины, конопатили что-то, заменяли испорченные доски на новые. Парус с розовой рыбой среди них был только один.       Под ним сидел седой старик с сухими жилистыми руками и бездумно тёр мачту. Никакой женщины рядом с ним не было, и Герадойлос выдохнул — если их внука и правда убил речной бог, не хотелось бы бередить её раны.       — Простите, — Герадойлос поднял руку, чтобы привлечь внимание рыбака. — Вы же Мекистей?       — Может и да. Тебе что с того, парень? — мрачно оборвал его рыбак.       — Ох, хорошо, что я вас нашёл! Продавец лир на агоре сказал, что вы можете мне рассказать про Апоно…       Мекистей вдруг повернулся, и его странные белёсые глаза сверкнули такой яростью, что Геродойлосу стало страшно. Продавец что-то говорил про молитвы. Истово верующие люди всегда немного опасны. У Герадойлоса было несколько неприятных воспоминаний, как старики говорили Евандру, что неплохо бы принести полубога в жертву Гере — а ну как это незаконный сын Зевса, и богиня прогневается на Эфросу? Не хотелось связываться с кем-то подобным и в Стагире. Но выбора нет, если Герадойлос хочет вернуться домом не рабом, а полноправным властителем.       — Ты не местный, да? — Мекистей щербато улыбнулся. — Ну по тебе видно, у нас таких красно-рыжих не бывает. Фракиец, аресово племя…       — Я из Эфросы, — поправил Герадойлос. — Это Македония.       — Да плевал я, чьих ты кровей. Прояви хоть ты уважение к богу и не обращайся к нему так фамильярно! Видишь, во что превратилась Стагира?       — Вижу, вижу… — Герадойлос закатил глаза. — Послушайте, меня отправили к вам, потому что вы знаете, как встретиться с речным богом. И что он может сделать.       — А тебе зачем? — Мекистей наклонил голову, и из-за своей тонкой шеи стал похож на больную птицу.       — У меня свои причины.       — Ну ладно… делай, что хочешь! Бог рассудит. Иди после заката на север от города, там, где заросли кувшинок и нимфей в воде и частуха на берегу. И жди, пока с тобой заговорят.       — И всё? А как же… ваш внук? — спросил Герадойлос со странной тревогой. — Продавец лир сказал, что его утопил речной бог. За день до свадьбы.       — А, это… — Мекистей махнул рукой. — Да я бы тоже его утопил, но жена бы прибила. Придурок. Ему сказано не лезть, а он полез! Так что… да не велика потеря, я Махаону всегда говорил, что младший у него туповат. Да и невеста его за парня поумнее и побогаче вышла. Можно сказать, её речной бог благословил!       Либо рыбак чего-то не знает, либо специально темнит. Герадойлос попрощался и не придумал ничего лучше, как купить немного вяленой рыбы и пойти вверх по реке, чтобы там дождаться темноты. Может, если этот Апоногетон и вправду падок на юношей, то получится выкрасть у него амброзию. Воровство грешно, но в конце концов кто не совершал грешного? У Герадойлоса есть причины так поступать. Да и зачем и без того бессмертному богу амброзия?       Такими мыслями Герадойлос успокаивал себя. Берега вверх по реке заросли частухой так, что она душила все остальные растения. Когда полис скрылся из вида, полубог разглядел в ночной темноте очертания каких-то руин — то ли храм, то ли мраморный дворец, уже не разобрать. Всё обрушилось, а что осталось стоять — поглотили заросли плюща, лоз и деревьев. Герадойлос сел на камень, развернул рыбу. Оказалась на удивление вкусно для, такой-то дыры. В Эфросе рыба хуже, как будто кусок просоленного пергамента жуёшь. Но близ Эфросы рыба не водится, а чтобы довезти — нужно кратер соли потратить.       Гелиос исчез, и его место на небосклоне заняла Селена. Нюкта заняла место Гемеры, развернула по небу покрывало, ушитое звёздами, и скрыла своего лучезарного сына-Эфира. В сумраке ночи заквакали лягушки, запели сверчки и цикады. Ветер шумел в кронах деревьев, мерно журчала вода. Теперь лес не казался таким жутким и чужим человеку. Было в нём что-то умиротворяющее. Он стал красив той девственной красой, которая бывает только у безлюдных, неиспорченных мест. Всё здесь было так, как задумано богами, без руки человека. Герадойлос вдыхал свежий ночной воздух, сырой от близости воды, и тихо радовался тому, что ему довелось увидеть всё это. В Эфросе ничего подобного не будет. Эфроса — полис людей, и богов там видели только в мраморе и мозаике.       Герадойлос от нечего делать стал наигрывать на лире простенькую мелодию и мурлыкать себе под нос. Никаких гимнов речным богам он не знал, поэтому и привлечь внимание Апоногетона не выйдет. Зачем вообще разговаривать с речным богом сейчас? Герадойлос ещё ничего не решил, ничего не знал. Ему даже негде остановиться на ночь, а он уже вперёд колесницы бежит! Возможность стать кем-то большим, чем мальчик на побегушках, грела, как бы Герадойлос это не отрицал. Ох, всё-таки Софос настоящий царь. Только истинные цари могут дёргать струны человеческой души, как музыканты дёргают струны лир и кифар.       В тёмной воде Герадойлос вдруг завидел движение. Рука сорвалась, раздался нестройный аккорд. Полубог не нашёл ничего, кроме как убрать лиру — теперь играть стало неловко. Из воды вынырнула тонкая фигура, судя по всему — девушка в полупрозрачном хитоне, кожа которой под светом Селены казалась белой, как мрамор. Она красива, чувственна. Почти как статуя Афродиты, что стояла в саду Евандра, но только живая и с прямыми влажными волосами. Только откуда взяться ночью девушке поодаль от полиса? Не могла же она прийти поплавать в столь поздний час. Или… Герадойлос обмер.       Перед ним стояла настоящая нимфа.       — Во имя Океана, ты так испугался!.. — нимфа рассмеялась, легко, словно рыба, подгребла к берегу. — Я не призрак, и ничего тебе не сделаю! Меня зовут Алисма. А ты…       — Герадойлос, — севшим голосом представился полубог. — Я не отсюда…       — Да уж конечно! Полубогов у нас отродясь не водилось, да ещё и таких красивых… Алисма вдруг легко выскочила из воды и села рядом с Герадойлосом. Рукой она коснулась подбородка полубога и посмотрела на него большими, с приподнятым внешним уголком болотно-зелёными глазами. Краем глаза он заметил, что из воды поднялась вторая тень — в плотных одеждах, с закрытым лицом и наброшенным на голову подолом пеплоса. Из-под тканей показывались руки, тоже белые, как у Алисмы. Тоже нимфа? Они были похожи на каких-то призраков луны. Даже вода не плескалась, когда они двигались.       — Ну привет, Ланцела! — Алисма отпустила подбородок Герадойлоса и помахала второй нимфе. — Я думала, ты опять будешь сидеть за своей пряжей. Ты пришла поглядеть на мальчика? Не надейся, дорогая! Первой сорву этот чудесный цветок я, а потом уж…       — Не слишком ли ты много на себя берёшь, Алисма?       Теперь нимфа тяжело вздохнула и сползла с камня. Вторая, в пеплосе, вдруг отшатнулась и скрылась под водой, будто и впрямь была призраком. Из воды поднялся третья нимфа или, скорее, сам речной бог — голос явно принадлежал мужчине. Послышался странный свист, слишком тонким, чтобы быть птичьим. Герадойлос почувствовал, как спёрло дыхание и на мгновение потемнело в глазах, а сердце вдруг зашлось. Странно. С ним никогда такого не было. Отдышавшись, Герадойлос вновь поднял глаза на пришельца, чтобы разглядеть его получше.       Он совершил непростительную ошибку, сравнив с Афродитой Алисму. Этот бог достойнее такого сравнения. Он прекрасен. Под светом Селены его кожа светилась голубоватым, он увенчан пышным венком из всевозможных цветов, и длинные кудри убраны под прозрачную вуаль. Он шёл в своей реке так легко, словно речное дно — мраморные плиты его храма. Бог остановился совсем близко от Герадойлоса, только руку протяни — и коснёшься. Лицо у него точёное, такое же пропорциональное и изящное, как лица Гермесов и Аполлонов, но во сто крат прекраснее, ведь оно живо. И глаза светились таким благородством, такой властностью, что Герадойлосу стоило бы преклонить колени, да тело не слушалось.       Как же жестоко требовать обокрасть такого бога.       — Ах, ну конечно… — озлоблено сказала Алисма, но Герадойлос её не слушал. Он всё смотрел и смотрел на лицо бога. Недолжно столь пристально смотреть на незнакомца, но Герадойлос никак не мог отвести взгляд. — Только подумаешь, как приплыли… ладно! Хорошо! Мог бы оставить хоть что-то любимой сестре!       — Любимой сестре? — речной бог усмехнулся чётко очерченными, чуть пухлыми губами. — Скройся с моих глаз, пока я не вышел из себя окончательно. Любимой сестре!.. Давно такая глупость не касалась моего слуха.       Речной бог смеялся, но в глазах его плескалась такая боль, что у Герадойлоса защемило сердце. Что же случилось? Отчего он так печален? Стереть бы её, вытравить, вобрать в себя… Полубог оборвал свои мысли. Что же это такое творится? Он видит этого речного впервые, и отчего у него такие мысли и чувства?       — Ладно. Хорошо! Прощай, братец! — рыкнула Алисма и нырнула в воду.       Пошли круги на воде, рябящие белым светом луны, и ни следа нимфы не осталось. Её место на камне занял речной бог, и Герадойлос не мог и пальцем пошевелить. Боги. Его сердце готово разорваться, и Герадойлос ничего не мог с этим поделать…       — Вблизи ты оказался даже красивее, чем я представлял, — речной бог скупо улыбнулся, но его улыбка была ярче тысячи солнц. — Никогда не видел приятных на вид полубогов! Если в Стагиру кто-то и приходил — то это звери вроде Геракла.       — Я Герадойлос, — сбившимся голосом представился полубог. — А вы…       — Можно на ты. И да, я тот бог, которого ты искал. Апоногетон.       Апоногетон. У Океана и Тефиды три тысячи сыновей-речных богов, и всех их имён не знал никто. И никогда Герадойлос не жалел об этом столь сильно, как при взгляде на Апоногетона.       — Я не знаю, зачем ты меня искал, но мне нет дела. Может, я помогу тебе. Может, нет — смотря что и как ты будешь просить! — Апоногетон царственно усмехнулся. — Рыбак уже разболтал тебе про внука, конечно. Он был хорош, но слишком глуп и не понимал слова «нет». Надеюсь, ты не такой.       — Нет, — покачал головой Герадойлос. — Я прекрасно понимаю слово «нет» и не буду… донимать тебя. Если ты этого не хочешь.       Герадойлос посмотрел на стройные и грациозные руки Апоногетона. Не так уж и плохо будет утонуть, когда топят такие руки. Не так уж и плохо будет жить в этой глухой Стагире и быть мальчиком на побегушках в деревянном нескладном храме, казна которого — крысы да пара тряпок, если Герадойлос хоть изредка сможет видеть его.        И что-то подсказывало Герадойлосу, что тот странный свист был луком Эрота, а темнота в глазах — его золотой стрелой.