Адронитис

      Жилищами нимф и низжших божков называли много что: дупла, пустые пни, скальные расщелины, деревья, излучины… жрецы в храме Геры думали, что всё в природе так или иначе одухотворено. Герадойлос теперь в это охотно верил, пусть и раньше даже не мог надеяться встретить нимфу или сатира. В Эфросе, полисе людей, будто не осталось место богам из плоти и крови — проще молиться на них подобия из слоновой кости и мрамора. Те проклинать не умеют.       Герадойлос чувствовал себя… разбито. События прошедшего дня смылись, смазались и смешались, как рисунок дрянной краской на ткани. Открывать глаза не хотелось. Голова потрясающе пуста. Хотелось одновременно всего — встать, пройтись, спросить с Апоногетона амброзию и навсегда покинуть эту проклятую Стагиру, стараясь не вырвать себе сердце от тоски по богу. И не хотелось ничего. Только лежать, слушая доносящийся откуда-то издали шум деревьев и совсем рядом — плеск воды. Даже открывать глаза незачем.       Постепенно Герадойлос приходил в себя, восстанавливал рисунок на ткани былого. Он ведь убил того дракона, что занял исток. Он ведь должен забрать эту амброзию и вернуться в Эфросу. Его пародия на подвиг на этом закончена — зачем ему этот подвиг, если он собрался жить по-человечески, без золотых лавровых венков и смрадных бездн Тартара? Он получит нелюбимую царевну в жёны и неплохое положение, достойное, пусть и внебрачного, но сына царицы. Это больше, чем получили Ипполит и Белерофонт. Это стоит гораздо дешевле, чем заплатили Геракл, Персей и Тесей.       Выдернуть бы только золотую стрелу, раз уж с Апоногетоном ничего не выйдет.       Герадойлос всё-таки открыл глаза. Тот же храм, что и раньше. Тот же расколотый мраморный жертвенник, на котором они столько раз сидели, столько раз любили друг друга, но теперь укрытый парой слоёв мягкой шерстяной ткани и с подушкой под голову. Герадойлос осторожно опустил ноги. Вода стала холоднее. Нет, не так — вода теперь текла быстрее, и потом не так сильно прогревалась солнцем. Видимо, тот дракон и правда что-то делал с истоком, но теперь это не забота Герадойлоса. Теперь ему нужно найти Апоногетона, вернуться в полис и уехать с первым же торговцем. Герадойлос всё ещё слабо понимал, что он должен делать, но думать об этом лучше в Эфросе. В родном полисе. А не здесь, в затерянной посреди дремучего, чуждого людям леса и разрушенного храма бога, которому и не должны посвящать храм.       — Ты проснулся!       Герадойлос вздрогнул от неожиданности. Послышались всплески, несвязные, будто кто-то бежал по воде. Речной бог двигался непривычно — исчезла отточенная грация существа, которое не видит в мире ничего, кроме себя. Теперь он спешил, как всякий человек спешит к тому, кто ему дорог. Герадойлос смотрел на Апоногетона, на его изменившееся лицо и не знал, что делать. В речном что-то изменилось. Неуловимо, но последствия такие, будто перед тобой стоял незнакомец. Такого Апоногетона Герадойлос не знал.       Речной бог подошёл к нему, порывисто взял смуглые руки полубога в свои, белые и даже голубоватые, пронзительно посмотрел своими голубыми глазами. Герадойлос вдруг подумал, что Апоногетон никогда бы так делать не стал.       — Ты… как себя чувствуешь? — слишком неуверенно спросил речной бог.       — Я в порядке. Даже чересчур, — со странной неловкостью ответил Герадойлос — умом понимал, что надо уходить сейчас же, что он ничего сделать не может, но сердце хотело остаться. — Так дракон умер?       — Умер, умер… даже Арес, его хозяин, не призвал меня к ответу! Хоть одной бедой меньше.       — Ну раз дракон умер, то… — Герадойлос тяжело вздохнул и убрал руки. — Отдай мне амброзию и я вернусь в Скиону. И мы попрощаемся. Ты же этого хотел?       Апоногетон опустил глаза. Взгляд его был привычно печален, но что-то чужое примешалось к нему, то, чего Герадойлос никогда раньше не видел. И вдруг понял — вина. Апоногетон чувствует себя виноватым. Что же случилось у истока, раз полубог с ужаснейшей раной остался живым, а речной бог совсем не похож на себя?       — Нам нужно поговорить.       — Ну так говори! Разве я тебя останавливаю?       — Нет, ты не понял, — Апоногетон покачал головой. — Это будет… очень трудный разговор. Для меня. Я совсем разучился говорить с другими, как с равными себе. Подбирать слова, чтобы никого не ранить и не убить…       — Так и не начинай. Кто тебя заставляет?       — Я даже не знаю, стоит ли просить прощения за то, что я тебе наговорил, — и Апоногетон замолчал, будто пристыженно.       Герадойлос тяжело вздохнул.       — Не надо. Я всё понимаю. Глупо требовать от тебя чего-то сверху того, что ты мне дал. Я знаю, что ты не можешь, да и вообще… это смертные должны умолять их простить, а не боги. Поэтому… давай всё закончим? Ты отдашь мне амброзию, и я пропаду, как будто меня и не было, и не стану тебя донимать, как внук рыбака…       Апоногетон сиротливо обнял себя руками, смяв жёлтую ткань на плече.       — Герадойлос…       — Что?       — Там, у истока… Я не знаю, какой бог тебе покровительствует, но… моё проклятие снято.       Герадойлос посмотрел на речного бога странно. Врал? Не врал? Зачем ему врать? Но как, как такое может быть, чтобы Эрот — сын и раб Афродиты — осмелился нарушить приказ своей матери, подарив чувства тому, у которого так жестоко их отобрал?       — Я… если честно, я не рад, что так вышло. Вся эта река устлана костями тех, кого я сгубил, и… раньше меня не волновали их судьбы. Но теперь… — и вздохнул, так по-человечески вздохнул. — Они ведь были живые. Они хотели любить, хотели расти и жить дальше, хотели оставить что-то после себя. А я их ломал, для своего удовольствия, чтобы себе что-то доказать… а потом — убивал, и многие из них были сломаны настолько, что радовались смерти. Не хотели владеть мной, просто… не знали, что без меня делать. И Плантага… боги, что я наделал…       Вдруг Апоногетон закрыл лицо руками, задышал часто. Герадойлос, сам не понимая, что делает, подошёл к нему ближе. И речной бог сам упал на него. Всё его тело дрожало, тряслось. Полубог стал гладить его по спине, сам не зная, зачем. Что же с ним сделали? Разве богам должно жалеть о том, сколько жизней смертных они сгубили? Разве стоит жалеть о Плантаге, если она обратилась в частуху задолго до того, как родились мать, бабка и даже прабабка Герадойлоса?       Постепенно Апоногетон успокоился, поднял глаза на Герадойлоса — влажные, покрасневшие. Странно, что он вообще вспомнил, как плакать…       — П-прости… — охрипшим и сбившимся голосом прошептал Апоногетон. — Я… совсем забыл, как это бывает… будто всю жизнь стоял за плотиной, забыл, что за ней река, и тут её прорвало…       — Мне тяжело представить, что ты сейчас чувствуешь, — признался Герадойлос. — Если это важно, то я люблю тебя — сколько бы людей ты не положил на дно. И я сделаю для тебя всё, что в моих силах. Я могу помочь тебе?       — Помочь?.. — Апоногетон крепче сжал плечи Герадойлоса, будто боялся, что тот пропадёт. — Просто останься с мной! Умоляю…       — Я же состарюсь. Увяну. Стану некрасивым, а потом и вовсе уйду в царство Аида… а ты останешься жить, — со вздохом сказал Герадойлос. — Может, нам лучше расстаться? Ради тебя. Чтобы ты запомнил меня молодым и красивым, а не умирающим стариком…       Всё в Герадойлосе заходилось. Сердце будто рвалось от нахлынувших чувств, и ничто, ничто на свете не могло его отрезвить. Он говорил то, что казалось ему правильным. И будь что будет.       — Знаешь… оставь амброзию себе, — начал Герадойлос. — Я лучше отправлюсь в Аттику или Коринф, и буду там зарабатывать, играя на лире. Может, выбьюсь в люди, может, нет — как Мойры спрядут. А ты, когда полюбишь кого-нибудь, сделаешь его бессмертным. И вы будете счастливы. На веки веков счастливы.       Апоногетон вдруг рассмеялся сквозь слёзы.       — Вот как жрецов в Эфросе учат? Жрец, а как работают стрелы Эрота — не знаешь! — Апоногетон ткнул его в нос. — Мне не нужен «кто-нибудь». Я с тобой хочу разделись вечность, и только с тобой… как, думаешь, ты выжил?       — Так вот что это был за мёд…       Сколько они стояли так, обнявшись, Герадойлос не знал. Вроде бы думали каждый о чём-то своём, но чувствуешь, что об одном и том же. Как теперь жить, когда всё стало другим, таким непохожим? «Бессмертен». Как это потрогать, как это осознать? Что теперь Герадойлосу делать, раз он бессмертен? Он больше не человек — человекам свойственно умирать, и страх смерти — то, что может объединить самых непохожих людей. Но раз он теперь не смертный, то что его связывает со Скионой? Ему стоит возвратиться, чтобы попрощаться с Евандром? И как скоро — сейчас, чтобы запомнить его мужчиной средних лет, всё ещё полным жизни? Или скрасить его уход в царство Аида? Сколько времени с ним провести, чтобы оставшуюся вечность не терзаться? Да и стоит ли вообще возвращаться к смертным людям теперь, когда все они неизбежно покинут мир, а Герадойлос — останется в нём навсегда?..       Герадойлос не знал, и думать об этом не мог — слишком всё зыбко. Сам до конца не верил. И не поверит, наверное, ближайшие лет пятьдесят.       — Я останусь, — после долгого молчания сказал Герадойлос. — Раз уж я теперь бессмертен — то не знаю, насколько. Скорее всего, навсегда.        И Апоногетон впервые не отвёл от него взгляд.