Адронитис

      — Как у людей говорят? «Мудр тот, кто благоприятствует друзьям и вредит врагам»?       — Да, примерно так, — согласился Герадойлос. — Так, по крайней мере, меня учил Евандр.       — Я сомневаюсь, что ныне способен на такое сложное чувство, как дружба, но… — Апоногетон коротко усмехнулся — так бывало всегда, когда он не уверен в том, что говорит. — Вредить врагам я всё ещё могу. Раз уж ты никак не хочешь уйти по своей воле, я заключу с тобой сделку.       Герадойлос тяжело вздохнул. Лето кончилось, тёплая пора осени шла на спад. Скоро не получится вот так лежать под открытым небом, укрываясь лёгким хитоном и даже завернувшись в шерстяной гимнатий. Скоро Герадойлосу придётся искать ночлег в Стагире и добывать средства не только на еду, но и на оплату жилья, может быть — на одежду… в чужом полисе всегда прокормиться непросто, никто не жалует метэков. А в Эфросу хода нет. Герадойлос вернётся туда, как говорят спартанки, «со щитом иль на щите». Просто так туда не заявиться — мгновенно ведь схватят и ещё строже накажут за избегание суда. А амброзия… какой бы угодно другой полубог мог убить Апоногетона, наверное, и с трупа его забрать нужный сосуд. Речные боги ведь умирали когда-то. Зевс одного точно убил. Но Герадойлос скорее себя убьёт, чем тронет Апоногетона.       — Ты хочешь меня прогнать? — спросил Герадойлос с напускной серьёзностью, а внутри всё оборвалось.       Это было заботой — извращённой и поломанной, ведь Апоногетон на большее не способен просто физически, как не встанет и не пойдёт парализованный человек. Он такими речами пытался уберечь Герадойлоса от судьбы внука рыбака и ещё сотен таких же любовников речного бога, костей которых на дне должно быть не меньше, чем частухи на берегах. Такими речами он пытался не слишком разбить ему сердце — как будто такой удар возможно смягчить! Как будто благодарил его так за… что? За естественные для человека чувства? За то, что один Герадойлос любил его, а не просто хотел? Не разобрать. Сам полубог не видел в себе особых заслуг.       — Если бы я хотел тебя прогнать — тебя бы давно здесь не было, — горделиво вскинул подбородок Апоногетон. — Я хочу дать тебе то, зачем ты прибыл в Стагиру. Но не просто так. Полубоги всегда бывали героями, и я бы хотел, чтобы ты совершил подвиг.       — Какой из меня герой… я, конечно, занимался, как всякий гражданин, но ничего выдающегося во мне нет! Мне приятнее орудовать лирой, чем копьём.       — Думаешь, многих воспитывали иначе? — Апоногетон усмехнулся. — Я не настолько интересен Афродите, чтобы она посылала против меня совсем уж свирепое чудовище! Так что твоих способностей вполне хватит. Убей дракона, который сидит в истоке моей реки, и я отдам тебе амброзию.       Герадойлос тяжело вздохнул. Вот так? Глупо отказываться от столь щедрого предложения — другой возможности может не выдаться никогда. Но что-то в душе болело и ныло. Неужели всё должно закончиться так? Они просто разойдутся, как будто ничего не было? И Апоногетон продолжит миловаться с прелестными рыбачками, когда они перестанут быть прелестными — гнать прочь, а если те не слышат — топить их в реке. А Герадойлос вернётся в Скиону, получит власть и царевну Кратию в жёны… чтобы что? Доказать всем, что он такой же член общины, как и они? Что и из него может выйти человек, а не жертвенный агнец для Геры? А есть ли теперь разница, когда сердце его вырвал и себе забрал речной бог?       — И… всё? Мы разбежимся порознь? — севшим голосом спросил Герадойлос.       — А ты ожидал чего-то иного? — Апоногетон изогнул бровь и посмотрел на полубога столь жестоко, что тому захотелось плакать. — Ты думал, что ты какой-то особенный, что ты сможешь вырвать алую стрелу из моего сердца? Герадойлос, не разочаровывай меня. Я думал, ты умнее.       — Ничего я не думал, — опустошённо ответил Герадойлос. — Как мне добраться до истока?       Апоногетон вдруг поднялся с травы, вошёл в воду, руки простёр над водой. Герадойлос следил за его изящными, отточенными движениями — и хотел разрыдаться позорно, как отвергнутая девица, прямо здесь. Он знал, что всё кончится как-то вот так. Но не хотел в это верить. Любовь всех заставляет верить в исключительность — и себя, и избранника. Что вот чуть-чуть, и ты растопишь любой лёд, и воздастся тебе за любовь твою троекратно…       Не воздастся. Люди слишком привыкли ждать вознаграждения за каждый свой шаг.       — Алисма! — позвал Апоногетон. — Иди сюда.       — Во имя Океана, чего тебе неймётся… — из воды показалась девичья фигурка. — Ну, братец, чего ты хотел?       — Нужно нашего друга донести до истока. Он взялся убить дракона.       — Убить дракона? Ну наконец-то ты понял, что его пора убрать! — воскликнула Алисма. — А то твою постное лицо выносить целый век…       — Это, конечно, мило, но мне нужны доспех и меч! — оборвал их Герадойлос.       Апоногетон вышел из воды и опустился рядом с Герадойлосом на колени.       — Да мне всё равно! Просто позови меня у воды, когда будешь готов, — крикнула Алисма и скрылась под водой, будто и не было её.       — Тогда я схожу на рынок и высплюсь, а потом… — бесцветно произнёс Герадойлос.       — Даже не проведёшь со мной ночь? На прощание… конечно, ты мог бы остаться ещё на год или полтора, пока ты не огрубеешь…       — Я… не знаю, — признался Герадойлос. Глаза жгло нестерпимо. — Это… знаешь, я чувствую себя больным, которому давно определили смертельную болезнь, но который не верил в неё до последнего. Как представлю, что больше тебя никогда не увижу… а если и увижу — то не выдержу отвращения на твоём лице… Вот и думай, что будет лучше и для кого. Может, мне и правда нужно уйти. И молиться Афродите, чтобы та дала забыть тебя.       — Забыть меня. Стагира уже забыла меня, и чем это кончилось? — Апоногетон усмехнулся жестоко. — Не ты ли говорил, что готов умереть от моих рук?       — А ты правда хочешь меня убить?       Апоногетон посмотрел на Герадойлоса так, что говорить больше не хотелось.

***

      Странно, что река может начинаться со столь малого родника, как этот — бьющий из какой-то неприметной скалы тонкой струйкой родник. Странно, что от владения столь жалким местом зависят силы и благополучие богов. Странно, что для его охраны понадобился целый дракон — меднобронный змей, питомец Ареса-мужегубителя, а не какой-нибудь ужик…       Ужасная треугольная морда с горящими глазами лежала где-то рядом с Герадойлосом, и кровь змея воняла и пенилась. Стало тошно, в горле скребло неприятно. Отползти бы подальше, да руки не слушались. Правую, кажется, вовсе сломало. Живот болел неимоверно. Нагрудник в Стагире он купил хороший, лучший из тех, что продавали на агоре — спасибо Алисма и Ланцела набрали утопленных в реке монет. Но его смял удар хвоста змея и превратил защиту в оружие. Во что превратились его внутренности от вдавшихся в них медных пластин — Герадойлос старался не думать.       Странно вообще, что у него хватило сил убить дракона. Это будто… был не Герадойлос. Сам Герадойлос, когда Алисма привела его к истоку, пытался, подобно Орфею, очаровать змея игрой и пением. Что удивительно — получилось. Но быстро убить его не вышло. Герадойлос ранил змея, но не убил. А потом — убил только чудом. Словно не он вёл свои руки, словно не он владел своим телом, а был кем-то одержим. Но даже так спастись не вышло. Вышло убить дракона — но быть убитым самому. И медленно умирать, пока по ногам, на которых болтались насквозь промокшие от своей и чужой крови сандалии, била холодная ключевая вода.       Какой бы бог или демон не владел Герадойлосом — спасти подопечного у него не вышло.       — О боги, сколько крови…       Глаза отказывались подчиняться разуму, и Герадойлос не сразу понял, что видит над собой Алисму. Нимфа, перепуганная и бледная, склонилась над ним.       — Т-ты только держись, ладно? — забормотала она, кривя обескровленные губы. — Я позову брата. Он что-нибудь придумает!       — Какое тебе дело… — Герадойлос слабо усмехнулся. — Вы же боги… ну умру я и умру…       — Может, ты мне нравишься! Ты просто не умирай пока, ладно? Я-я быстро!       «Не умирай». Она хоть понимала, что несёт? Герадойлос не знал. Откуда бессмертному богу знать, каково это — умирать? Когда тело слабеет, когда в глазах темнеет, когда у тела даже сил нет болеть? И вот за отсутствие боли Герадойлос был смерти почти благодарен. С одной стороны боль — страдание. С другой — верный знак, что больной ещё жив. Над головой шумел лес. Журчал родник — этот проклятый исток, из-за которого столько шуму поднялось!       И опять свист странный какой-то. Как много в этом лесу свистящих, словно тетивы луков, птиц.       — Герадойлос!..       И так странно чувствовать, когда дрожащие руки укладывают почти привычным жестом голову полубога на колени сидящего рядом бога.       — Зачем ты… пришёл? — голос срывался, говорить внятно почти невозможно. — Только в крови испачкаешься… и запомнишь меня вот таким вот… оно тебе нужно?..       — Ты как-то сказал, что хотел бы умереть у меня на руках. А я всё-таки добрый бог, я исполняю желания! — и Апоногетон смеётся так нервно, так… живо, наполнено чувствами, что Герадойлос поверить не мог, что рядом с ним вечно холодный и вечно бесчувственный речной бог. — Ты только… рот открой. Тебя уговаривать надо? Герадойлос, да хоть раз в жизни послушай меня!..       Пусть делает, что хочет. В Аиде будет уже всё равно. Герадойлос сумел приоткрыть губы. Похоже, на это ушли последние силы, и теперь темнота начала окончательно поглощать полубога. Как будто Морос явился осенить ему очи.       И последним, что почувствовал Герадойлос, было что-то вязкое, как жидковатый мёд, на губах.