Мужество, смелость, вечность

爱不是占有，是欣赏 [Àibúshì zhàn yǒu, ér shìxīn shǎng] Любовь не во владении, а в уважении.

Danny Fortress — Inari's Song

      Фиолетовый туман рассеялся. Паймон, вильнувшая сквозь последнее плотное облако, широко раскрыла глаза и улыбнулась, когда на горизонте показались могущественные и величественные изумрудно-лиловые острова с причудливым ландшафтом, который не даст им стоять на месте. Итэр, преисполненный долгом найти свою сестру, почувствовал жар в груди и пульсацию на кончиках пальцев, стоило им крепче сжать борт корабля. Рыжие кристаллы и фонари в его костюме, сжимающие в себе стихийную силу, маякнули сиренью. Путешествие обещало дать плоды.

〄

      — Наконец-то мы вернулись! — Паймон первая вылетела с корабля ещё до того, как опустили мостик. Итэр, поблагодарив за путешествие капитана Бэй Доу и её спутника-самурая, сбежал по деревянной дорожке в портовый рынок и затерялся в толпе. Пускай он и не сумел найти свою сестру, зато он узнал много нового о чужой культуре, помог людям и успокоил свою альтруистичную душу тем, что его прибытие в Тейват не останется бесполезным.       Первым делом Итэр решил забежать в «Глазурный Павильон». Ему очень хотелось поведать знакомым о своих находках, о загадках, которые ему удалось решить, о политике иного мира, потому что с Паймон о таком было разговаривать бесполезно — хоть она и хороший спутник, но нужен был кто-то, кто захочет узнать всю историю с начала до конца. Кто-то, кто умеет внимательно слушать, не перебивать, и кому интересна Инадзума. Именно поэтому он решил отправиться к консультанту ритуального бюро — Чжун Ли.       Паймон тоже направлялась к нему, заведомо зная, к какому человеку среди всех первым наведается Итэр. В Гавани Ли Юэ у него не так много хороших знакомых, их гораздо меньше, чем в Мондштадте. Временами он думал, почему так, но быстро приходил к одному и тому же выводу: в здешних землях очень мало обычных людей, он больше знаком с Адептами, участниками группировки Цисин и даже с Гео Архонтом и его старым приятелем Аждахой, а вот с обычными жителями подружиться и найти общий язык не удавалось. Но всё же здесь ситуация оставалась гораздо лучше, чем в Инадзуме, которую он открыл для себя совсем недавно. Там всё было по-другому: много бедных людей, высокий уровень коррупции, нулевой суд, полное повиновение своему Архонту.       Деревянная дверь с красивым бумажными вставками горела, будто подпитанная огненным элементом. Великолепное расписное здание ресторана пахло мёдом, стеклянными колокольчиками и клёном. Веер, выглядывающий из облаков вывески, демонстрировал всю суть Гавани: горы и скрытый когда-то в них Нефритовый Дворец. Итэр вошёл внутрь, тут же вдыхая полной грудью аромат сладкого мяса, обвалянного в пряных специях, миндального масла и бамбука. Он очень сильно скучал по этому запаху, и тот раззадорил воспоминания и желудок, изголодавшийся по традиционной еде каменных краёв.       Он не ошибся — Чжун Ли был здесь. Обойдя хлопчатобумажную шторку с южной живописью, Итэр встретился взглядами с Архонтом, сидящем в одиночку за столом, накрытым на несколько персон. Можно было подумать, что мужчина ожидал гостей, но путешественник не держал на своей памяти моменты, когда Ли разделял свой стол с кем-либо. И он оказался прав.       — Я знал, что вы прибудете сегодня, — томно и тихо сказал он, обведя большим пальцем в льняной перчатке край чаши. — Присаживайтесь. Вы, наверное, проголодались. Как прошло ваше путешествие?       — Порой вы меня удивляете, господин Чжун Ли, — расслабленно улыбнулся путешественник, садясь за длинный стол. Одно место отделяло его от Гео Архонта, но даже из-за такого расстояния мужчина вздрогнул, почувствовал на своей коже то, что заставило его взгляд стать чуть тяжелее, и янтарные глаза больше не напоминали горячий мёд. Паймон не заметила перемен, с удовольствием принявшись за ужин, то и дело взлетая с места, а вот Итэр всё заметил, и в его взгляде промелькнул отстранённый блеск.       — Электро.       Это прозвучало более сухо, чем до. Серьги и фонари на плаще путешественника, будто услышав, загорелись ярче прежнего, приковав к себе взгляд. Ладони блондина сжались в кулаки на коленях, скрытые под скатертью. Он не хотел говорить об этом, не хотел признаваться в том, что этот элемент вдохновляет его больше, чем камень или ветер. Ток проходил сквозь него, позволяя чувствовать себя тем, кем он являлся — яркой звездой, пропускающей через себя тысячи волн и лучей. Его взгляд притупился и упёрся в стол, тарелка осталась пустой. Чжун Ли больше не прикасался к своей чаше.       — …Выглядит интересно, — решил ответить мужчина. Архонт рассматривал новое одеяние путешественника, но это было не последствие интереса, а сожаление и раздумья. Он знал, чем славятся электрические земли, и прекрасно знал, кем являлся Архонт, решивший подмять под себя весь народ. И то, что Итэр решил связать самого себя с той силой, что жила внутри островов, заставило его усомниться в верности и надёжности знакомого. Это его не шокировало, ни капли, но он напряжённо свёл брови и прикрыл на время глаза.       Твёрдая и тяжёлая тишина была нарушена только довольным мычанием Паймон, для которой сейчас существовал лишь сытный ужин. Когда-то Чжун Ли рассказывал ему о сёгуне Райден, рассказывал и об «Охоте на Глаза Бога», и один Архонт знал, что именно было подтекстом его слов: то ли желание привить презрение к островному государству, то ли поделиться правдой и дать выбор. Но, думая о втором, Итэр не замечает привычного спокойствия в старом знакомом. Сейчас Моракс выглядел так, будто не хотел находиться в компании юноши, и это заставило совсем скоро встать, так и не притронувшись к ужину.       — Спасибо за беседу, господин Чжун Ли, — сказал он с обидой, обходя стол и направляясь к выходу. Паймон, неловко вылетевшая следом за другом, извинилась и поклонилась Рекс Ляпису, виновато опустив голову и поняв, что произошло что-то, разбившее доверие между ними. Но стоило Итэру подойти к дверям, послышался твёрдый голос Архонта позади:       — Если собираешься увидеться с Охотником на Демонов, сними плащ и серьги.

〄

      Эту ночь путешественник провёл в гостиничном номере Гавани, за который заплатил из своего кармана — благо, у него было достаточно моры с выполненных заданий и каждодневных поручений. Сейчас он лежал вдоль кровати под открытым окном; непослушные волосы играли с ветром и щекотали лицо, руки были убраны за голову, а худые стопы редко касались пальцами пола. Паймон, лежащая на соседней кровати, тоже не спала, но непривычно молчала.       На самом деле, какой бы болтушкой она ни была, она понимала очень многое и за многим наблюдала. Она прожила много веков и знала о таких вещах, о которых даже ему было невдомёк. Она знакома с этим миром больше него, знает людей гораздо лучше, и её легкомысленный образ часто наводит на мысли, что она глупенькая дурочка с манией на блестящие побрякушки. Но, наверное, Паймон скорее создаёт себе такой образ, чтобы развеивать обстановку и поддерживать хорошее настроение у всех, с кем она видится. В этом Итэр был очень плох.       Инадзума его испортила — он прекрасно это понимал. Стоило ему тогда ступить на электрическую землю, как мрак и бедность вокруг сдавили его, оставляя только негативные эмоции. Он много грубил тем, кому нужна была помощь, и тем, кто сам был на грани. Он был груб с детьми, с женщинами, с мужчинами, не разбирая ничего и не разделяя — все они были единым человеком, который просто требовал с него помощь и ничего не отдавал взамен. Там юноша не мог принять иную сторону медали, словно в него вселился дух этой земли, заставляя реагировать на всё по-другому. Это уже был не он. И сейчас, когда в капсулах его одежды скрыта электроэнергия, он чувствовал, что часть Инадзумы была с ним.       Именно поэтому он не поговорил с Мораксом, а развернулся и ушёл, затаив обиду в сердце. Его сердце, до этого горячее, пламенное, полное надежды, стало закаляться и покрываться щитом из тока: таким, что укрывал электрических фей и накрывал куполом преподношения для статуй Архонта. Всё это впилось в него, и теперь по его жилам текла не кровь, а пробивался ток, насыщая его раздражительностью и злобой, если что-то шло не так. Паразит, прижившийся в его голове.       Как ни странно, на Паймон острова не повлияли совершенно. И Итэр нашёл свое объяснение этому — она не связала саму себя со стихией того места, не сделала себя исключительной, особенной, она оставалась той, которой всегда была: милой, доброй Паймон, у которой нет задних мыслей на любой счёт. Она не изменилась, в отличие от него. И сейчас, когда прошло много времени, ему стало жаль. Перед Мораксом было стыдно, но он понимал, что они не смогут увидеться в ближайшее время.       Но он сможет увидеть Сяо.       Холодный ветер пытался распутать его косу, пока он бежал по тропе в сторону постоялого двора. Он скинул с себя всё, что могло намекнуть на Инадзуму: перчатки, сапоги, плащ, серьги, камни. Сейчас он очень сильно хотел увидеть Сяо; чувство одиночества и тоски разрывало его, и, пускай Якша просил звать его по имени в нужные минуты, сейчас он не хотел тревожить его, хотел прийти сам и сделать ему такой подарок. Он был уверен в том, что сейчас охотник отдыхает на постоялом дворе, иначе бы Моракс не сказал ему о возможной встрече и рекомендациях в наряде. Паймон летела за ним, борясь с острым ветром, который, словно противоположное течение, мешал ей двигаться вперёд.       — Итэр! Итэр, подожди… — порой порывы ветра заставляли её сбиться с пути, потерять равновесие и провернуться в воздухе, потерять ориентир. Но сейчас путешественник не останавливался: он чётко знал, что ему нужно, да и просил он её остаться в Гавани всего на одну ночь. Но, как его верный спутник, она не могла этого сделать.       Итэр прибежал под рассвет.       Он шёл по длинной лестнице на самую вершину здания, поздоровался с хозяйкой и, обменявшись парой фраз, он медленно, с волнением в груди поднялся на балкон. Они всегда встречались там. Итэр на половине пути остановился и взглянул на Паймон, которая тяжело дышала после длительного полёта с препятствиями. Сам он тоже не был спокоен, его и без того растрёпанные волосы сейчас напоминали гнездо, а коса вот-вот норовилась расплестись. Но больше всего его волновало то, как пройдёт их встреча. Он не хотел терять связь с Адептом так же, как и с Мораксом. У них был иной уровень общения, особенный, невыразимый, он был необходим Итэру как воздух. Ни с кем и никогда он не дорожил знакомством, как с этим человеком.       Сяо был на балконе и сидел на ограждении, свесив ноги и чувствуя, как мир ласкает его икры и стопы. Итэр медленно подошёл к нему, пока Паймон наблюдала издалека, понимая, что этот разговор будет слишком важен для них двоих и она не имеет права вмешаться. Слишком лично и слишком опасно.       — Сяо… Я скучал, — выдохнул путешественник, пытаясь расслабиться. Он упёрся ладонями в деревянные перила и уставился на открывшийся пейзаж Ли Юэ, на реку, в которой отражались миллионы бликов. Он не мог ни на чём долго задержать взгляд — было совсем не по себе. — Мы так давно не виделись. Я рад, что ты снова здесь, и я смог навестить тебя. Жаль, что ты не можешь уснуть…       — Я чувствую всё, Итэр, — холодно сказал Охотник на Демонов, неотрывно смотря за горизонт. Только одному ему было известно, что он высматривал. — Не забывай, что я ветер. Я чувствую все стихии без того, чтобы видеть их. И я знаю, что ты поклонился сёгуну Райден и получил благословение её статуи.       Это то, чего он боялся больше всего. Да, Итэр определённо представлял, что этот парень всё узнает быстро и без усилий, потому что было очень мало вещей, которые не мог контролировать и которыми не обладал Сяо. Честно, блондин восхищён им с самой первой их встречи, и продолжал восхищаться им и впредь, потому что в нём было много силы воли, долга, преданности, духа. Он хотел быть таким, как Якша, очень хотел, но что бы он ни делал, ему не удалось ни на грамм приблизиться к такому крепкому и стойкому образу охотника.       — Прости. Ты разочарован?       — Я не имею на это права. Но я рассчитывал, что ты не пойдёшь против нас.       Итэра эти слова задели за живое, и он развернулся, крепко сжимая кулаки и врезаясь ногтями в кожу ладоней. Его резвый топот раздался по лестнице, ведущей вниз, а потом и вовсе растворился в тишине. Сердце снова кольнуло электрической проволкой, и шипы вошли внутрь, навсегда запечатывая его чувства эгоистичной бронёй. Сяо видел, как путешественник выбегает из постоялого двора и уходит в Гавань. Защитник знал, что сегодня блондин придёт к нему, поэтому он и ждал его прихода всю ночь и весь вечер, но он и думать не мог, что между ними появится барьер. Только начавший открывать себя мужчина затих, спрятал самого себя в чёрный омут забвения. Маска, надетая на лицо, заставила его испытать боль за допущенное доверие к человеку, и он спрыгнул с балкона, резво направляясь туда, куда дул ветер. Растворяясь в нём и исчезая с просторов Ли Юэ.       Изумрудный огонь поглотил его душу.

〄

      Тёмный корабль качался на беспокойных волнах и направлялся обратно в Инадзуму. Итэр сидел на полу борта и слушал с закрытыми глазами шум волн, разговоры матросов, свист листа, с помощью которого Кадзуха снова сочинял песню о свободе, которой ему никогда не видать. Он чувствовал почти физически, как меняется, но сейчас он не мог сказать, что ему это не нравится. Наоборот — он считал, что так будет правильнее, если он станет жить, как хочет, и будет следовать только за своей целью, не прерываясь на помощь бессовестным людям. Кто бы его ни попросил — ребёнок, женщина, мужчина — теперь смысл будет иметь только его желание. Его сестра важнее всех.       — О чём задумался, путешественник? — капитан команды, великолепная и сильная Бэй Доу, как её звали все дети в морской гавани, была привычно близко и опиралась на свой длинный и тяжёлый меч. Он отливал прозрачно-голубым, и при использовании женщиной насыщался её стихией, превращаясь в электричество. Она звала его небесным величием.       — Думаю о том, где бы купить жильё по хорошей цене.       — В Инадзуме неплохо платят, разберёшься. Да и ты знаком с Томой, он поможет тебе с этим, попроси его. Если что, я отправлю с тобой этого проныру, — она повернулась в сторону белобрысого самурая, который пытался то ли песню придумать, то ли стих, но его явно накрыл творческий кризис. — Пусть прогуляется… Ты уверен, что не собираешься возвращаться в Гавань?       — Абсолютно, — хмуро ответил юноша и встал, чтобы уйти в свою каюту и закрыться там. Паймон сначала полетела за ним, но когда он захлопнул дверь, не дождавшись её, поняла, что сейчас тоже не тот момент. Вообще, после того, как они провели время на островах, их общение совсем изменилось. Итэр перестал быть таким добрым и вежливым, её слова редко стали иметь вес в его жизни, да и ей казалось, что их товарищество раскалывается. Паймон больше всего боялась того, что останется вновь одна. Но пока что она дала путешественнику побыть одному, а сама полетела к Кадзухе, чтобы помочь ему придумать новую рифму к «сокровищам».

〄

      Прошла неделя.       Чем дольше Итэр пребывал здесь, тем сильнее становились его ненависть и злоба, и тем раздражительней он был. Паймон начинала бояться его и всё реже говорила с ним, а ещё через некоторое время она полетела прочь за помощью, потому что жить с ним под одной крышей было просто невыносимо. Его раздражал любой шум, он постоянно работал и строил планы по тому, как найти сестру, и больше его совсем ничего не интересовало. Он так много раз срывался на маленькой подруге, что она даже сосчитать не может по пальцам. Поэтому сейчас она летела по дорогам Инадзумы в сторону чайного домика, чтобы попросить Тому о помощи.       — Тома! Тома!!! — завопила она с порога, чуть не снеся цветок у входа. Пёсик в бандане сидел на столике и часто дышал, прогоняя прохладу по телу, приветственно махал хвостом. Девочка подлетела к нему и взялась крохотными ручками за пухлые пушистые щеки. — Таромару! Скажи мне, где Тома? Он мне очень нужен!       Пёсик спрыгнул со столика и пошёл по коридорам и комнатам чайного домика. Встречаясь с каждым незнакомым человеком, Паймон вежливо кланялась и высматривала среди них всех рыжую макушку. В конце концов Таромару остановился возле одного столика, за которым участвовала в чаепитии госпожа Камисато Аяка, а Тома был наблюдателем за её важной беседой. Но стоило подлететь встревоженной Паймон, как они оба обратили на неё внимание и попросили рассказать им всё в подробностях.       Аяка тоже вызвалась помочь. Итэр был её единственным другом, и она не могла просто дать ему погибнуть в пучине ненависти к миру, что росла в нём с каждым днём. Тома был полностью солидарен с юной леди, поэтому отправился вместе с ними.       — Прошу вас, я так боюсь за него… — молила Паймон, складывая руки у лица в молитве, и каждый раз Тома уверял в том, что у них есть возможность вывести его в добрый свет. При нём был его горящий Глаз Бога, который был наполнен исключительной страстной любовью к делу, к людям, к окружающему миру, и суровая политика Архонта не могла заставить его сердце потухнуть. Это обязано было помочь юноше.       Аяка учтиво постучалась в комнату друга, с волнением складывая ладони перед собой. Но ни с первой, ни с третьей попытки им не открыли и даже ничего не ответили. Поэтому Тома распахнул дверь сам и предоставил всем мрачную картину: комната с зашторенными окнами хранила в себе путешественника, волосы которого были распущены и раскиданы по спине неопрятными локонами, он, сгорбившись, сидел за низким столом и исписывал неизвестно какой по счёту лист. Лицо его было хмурым, напряжённым, пальцы то и дело нервно отстукивали ритм по столу, а конечности дёргались в неконтролируемых тиках. У него был невроз.       — Друг… Итэр… — Тома осторожно вошёл в комнату, вытянув руку вперёд, словно перед диким зверем, давая ему сначала себя обнюхать и привыкнуть к чужому присутствию. Его Глаз Бога загорелся на поясе, готовый помочь и налить жизненной энергией дорогого человека. Но блондин метнул острый, как клинок, взгляд на вторгшихся на его территорию чужаков и выронил перо из руки.       — Охрана! Здесь посторонние. И у них есть огненный Глаз Бога.

〄

      Суд над Томой должен был пройти этим же днём на главной площади. Туда пришли все зеваки и интересующиеся, пришли туда и Аяка с Паймон, предварительно запрятав её ледяной амулет подальше от охраны и Архонта. Девушка не скрывала слёз, утирая их аккуратным белым платочком с вышитым на нём аистом. Её сердце разбилось: она не думала, что тот, кто признался ей в дружбе, проклянёт её и обречёт на страдания, заставит её лить слёзы и наблюдать за тем, как Томе связывают руки и прижимают ботинками голову к каменному полу.       Паймон чувствовала огонь обиды и ярости. Как он мог так с ними поступить?! Это ни в какие ворота не лезло. Поэтому, не пробыв на церемонии и минуты, она рванула обратно в гостевой дом и распахнула дверь путешественника, раскрыла все шторы, и Итэр прильнул сильнее к столу, закрывая себя руками, словно одичавший вампир. Она потянула его за блондинистые пряди, заставляла взглянуть на себя, посмотреть в глаза, в которых отражался только холод.       — Итэр! Посмотри на меня… — Она махала крохотными ручками перед его лицом, пока он, вероятно, думал, каким образом спровадить надоедливую мошку за дверь. — Теперь у Томы заберут Глаз Бога. Подумай об этом, Итэр! Твой друг сейчас страдает по твоей вине, ты заставил его арестовать… Итэр, что бы сказал Сяо, узнай он об этом? Что бы сказал Чжун Ли? Джинн, Эмбер, Венти, Барбара? Что бы сказали все твои друзья, если бы они узнали, что ты предал одного из них? Даю руку на отсечение, они бы разочаровалась… Они все так дорожат тобой и так любят тебя… Разве ты готов отказаться от этого?       Блондин стиснул зубы, но в выражении его лица что-то изменилось. Он вдруг вспомнил тёплые деньки, которые он проводил в Мондштадте ещё до того, как милая, маленькая крошка Кли отвела его на Архипелаг Золотого Яблока. Он начал вспоминать все те приключения, что приготовила для них мама Кли, он вспомнил фестиваль, который был в конце зимы и который посвятили Охотнику на Демонов, лучшему из лучших, каким его называл парень в своей голове. Он вспомнил, как бегал по городу и помогал Джинн, когда она заболела. Вспомнил, как защищал Барбару от её поклонника в Вольфендоме. Вспомнил, как Диона кричала на него и шипела, если он сравнивал её с кошечкой и не хотел пить коктейли. Вспомнил, как загадочная и элегантная прорицательница Мона Магистус была рада его помощи, как она ярко улыбалась. Вспомнил капитана кавалерии и полуночного рыцаря, вспомнил и группировку Цисин, и Адептов, которые все как один были добры к нему. Всё это произошло с ним, у него так много было воспоминаний, что хранились в сердце, которое поросло ядовитым плющом, растущим только в этих землях. Проклятье, которое он забрал, поклонившись статуе однажды.       Юноша заплакал.       Он предал их всех, позволил своей душе покрыться червоточинами.       — Итэр… Нам нужно пойти на церемонию.       Путешественник кивнул. Они обязаны прийти туда и всё исправить. Он обязан.       На церемонию конфискации благословения адептов пришли все жители с острова Инадзума. Неизвестно, кто из них был дворянином, кто бедняком, кто имел хорошее образование, а кто продавал фиалковые дыни на рынке за полцены. Сейчас они не отличались друг от друга ничем, все жаждали шоу, жаждали справедливости. Все они должны быть одинаковыми, не должны быть лучше или хуже — словно куклы, созданные для заселения государства. Они все были пешками в руках опытной правительницы, которая прямо сейчас готовилась забрать у очередного подчинённого его отличительную особенность, пыл и жар его юного свободного сердца, в котором хранились тёплые воспоминания о родном доме, о друзьях, о своей жизни. Она готовилась сделать его таким, как все, иначе он бы принёс угрозу той «идеальности и совершенству мира», который царил на фиолетовых землях.       От её речи дрожала земля. Могущественная сила Архонта позволила ей усилить громкость своего голоса так, чтобы её слышали за десятки метров. Молнии, то и дело появляющиеся вокруг неё, норовили сорваться и врезаться в тело униженного заместителя Камисато. Тома сдался и не пытался сопротивляться, его пока ещё живой и полный надежды взгляд был направлен на сёгуна Райден, которая протянула к нему свою изящную руку. Пока лезвие ладони способно вырвать чужое сердце из груди, вечность мук будет бесконечной, и люди будут страдать так, будто за их историю взялся Данте, выводя над островами живописную надпись: «Забудь надежду, всяк сюда входящий».       Сёгун была не просто Архонтом Вечности. В отличие от Архонта Свободы и Архонта Контрактов, она гналась за величием и могуществом. Янь Фэй однажды рассказала ему о таких людях, но он не знал, что такой явный признак может проявиться в бесполом, не сравнимым с человеком божестве. Жизнь с людьми бок о бок оставляет непоправимые изменения. Всматриваясь в детали происходящего, до Итэра дошло, что Баал фиксировалась на самом действии, а не на личности пострадавшего от её рук. Ей было важно чувствовать власть над народом, ублажать своё внутреннее эго зверскими путями. Её бесконечность могла быть нарушена, если бы кто-то был похож на неё. Исключительность. Эталон. Она должна быть единственной в своём роде. Непревзойдённой.       Если бы она была женщиной, она вполне могла бы стать отличным нарциссом с преступными наклонностями, как бы сказала специалист по юридическим вопросам. Её выражение лица, её расслабленный вид и удовольствие от процесса изъятия Глаза Бога — всё говорило о том, что внутри она боится оступиться и потерять контроль, и чувствует себя спокойно только тогда, когда все ей подчинены. Но её стену начинают пробивать. И Итэр прекрасно знал, кто именно, потому что создаются под её носом целые коммуны, готовые бороться против установленных законов. Именно это подкосило её окончательно. Именно это заставило её принять участие в войне.       Итэр, наконец, понял, почему Моракс разочаровался в тот вечер. И он должен был всё изменить прямо сейчас. Когда огненный Глаз сорвался с пояса Томы, путешественник вынырнул из толпы и словил его на полпути, приземлившись на твёрдый камень. Он отбросил двумя молниями подбежавших к нему самураев и встал на защиту Томы, слыша издалека, как Паймон с восторгом кричит ему слова поддержки, и он уверен, что Аяка сейчас быстро закрыла глаза руками, чтобы не видеть ужасных последствий. Только сейчас, стоя напротив возвышающейся Баал, он понимал всю оплошность его поступка и той опасности, которой он себя подверг.       — Может использовать силы стихий без Глаза Бога, — теперь голос сёгуна был тихим, сосредоточенным, рассудительным. Она выглядела так, как выглядят борцы ринга, когда к ним выходят достойные, сильные соперники. Как насильники, которые поняли, что жертва сможет дать отпор. В этот момент затишья они активно прорабатывают новый план, который точно сможет заставить всех беспрекословно повиноваться. Её шаги отдавались электрическими импульсами по воздуху. Вдалеке послышался гром. — Ты — исключение… Исключения — враги бесконечности. Я вмонтирую тебя в эту статую.       В её глазах перевернулся мир и превратился в собрание кругов ада. Меч, вынутый из груди, блеснул в свете солнца кроваво-алым, и Итэр увидел в отражении самого себя, лежащего в липкой бордовой луже среди разваленных руин храма. Мир сузился, всё вокруг почернело, Тома за его спиной исчез. Баал осталась с ним и смотрела прямо в глаза, не отрывая взгляда, и он понял — убрать его сюда было лишь предлогом для того, чтобы лишить его жизни. Ей было всё равно на путешественника и на то, что у него были силы без Глаза, её волновало одно — само действие. Она должна была почувствовать власть над тем, кто не сможет дать отпора, над кем она снова почувствует своё могущество и наберётся энергии. У неё была острая мания величия. Его способность просто подогрела холодную ярость, стала последней каплей, толчком к совершению преступления, к убийству. Его привилегия стала переломным моментом.       Итэр знал, что ничего не сможет сделать. Он не сопротивлялся, потому что знал, что заслужил эту боль, заслужил отдать жизнь за того, кого предал. Это была жертва не за Тому. Это была жертва за Барбатоса, магистра Джинн, алхимиков Сахарозу и Альбедо, малышку Кли, библиотекаря Лизу, скаута Эмбер, капитана Кэйю, винодела Дилюка. Это была жертва за Моракса, Адептов, юриста Янь Фэй, Нин Гуан, группировку Цисин и прекрасных её членов Кэ Цин и Гань Юй. Это была жертва за Сяо, за его разломанное доверие, за его обиду и ненависть. Итэр отдавал себя за всех них, чтобы искупить грех, которому он поцеловал стопы.       Молния мощным напряжением ударила в него, устоять на ногах не вышло: приковало к земле и заставило слиться с ней. Блондин выдохнул сдавленно, удушено, и смог только прошептать бессвязное:       — «Позови по имени»… Адепт Сяо.       Камни рядом с ним задрожали. Внутри здесь не было никаких намёков на то, что через барьер, выстроенный Архонтом, может просочиться хоть часть из внешнего мира. Путешественник ничего не видел, но он слышал агрессивный рык, слышал свист копья, который ядовитым нефритом оставлял ожоги на физическом теле сёгуна. Он не видел, но слышал тяжёлую битву, слышал, как сквозь свист и крики звенел ветер, слышался плач Аяки и отчаянные крики Паймон. Барьер раскалывался.       Сяо не планировал возвращаться, но он твёрдо знал, что если Итэр произнесёт его имя, то он не сможет не прийти. Кажется, это было правильно. Его имя. Глубоко в душе Адепт знал, что когда-то это точно произойдёт, и особенно сейчас он, хоть в этом трудно признаться самому себе, ждал своего имени с чужих уст. Постоянное напряжение и мысли о изменившемся путешественнике его мучали ежедневно. Сяо был готов сорваться с места посреди боя или обеда, ночи или дня, пока общался с Мораксом или с каким-то потерявшимся человеком. Не важно. Он услышал. Преодолел море и шторм. Пронёсся лёгким ветром среди бури, чтобы сейчас защитить свой свет жизни сквозь вечное проклятье.       Вечность — это то, против чего он сражается всю свою жизнь. И сейчас он должен победить. Ради себя. Ради Моракса. Ради Итэра.       Итэр услышал всплеск воды и женский выдох, почувствовал лёгкость ветра, холодные руки обхватили его, и они прорвались сквозь полностью рухнувший барьер. Адепт был тяжело ранен, ожоги по телу от тока будут клеймом, напоминанием о сегодняшнем дне и об ошибке блондина. Они улетели далеко, в пределы Татарасуны, где их точно не найдут. Охотник выдохся и рухнул на траву, не в силах даже сесть. Он тяжело дышал, оперевшись на согнутые в локтях руки, его изумрудные волосы касались земли, а взгляд упирался в траву и почву.       Путешественник лежал рядом, обессиленный и виноватый. Но он был счастлив, что Сяо не отвернулся от него, и он был готов молить на коленях о прощении перед этим прекрасным созданием. Его ладонь кротко протекла по чужой спине, и Итэр, не в силах воздействовать на свои эмоции и чувства, обнял Якша, обездоленного и лишённого силы. Его ветер был на исходе, Глаз Бога временно потух. Маска с его лица испарилась.       — Я знаю, что ты не сможешь меня простить, Сяо. Я не достоин прощения. Но… Я обещаю, что больше не вернусь сюда. Обещаю, что я больше не уйду… Я останусь в Гавани настолько, насколько ты прикажешь мне.       — Я не могу приказывать, я могу выполнять приказы, — сдавленно промычал проклятый, стараясь отодвинуться, но в нём больше не было сил. — Я… никогда не злился на тебя, Итэр. Я не имею права этого делать. Ты — это ты, я — это я, и не мне решать, где ты и кто ты.       — Но я знаю, что ты разочаровался, — на это охотник ничего не ответил. — Просто прими мои извинения.       — Ты эгоист.       — Я знаю, — путешественник плакал вновь, но теперь от того, что, наконец, он знал, что Сяо не откажется от него из-за его глупых юношеских решений. Блондин уткнулся тому в волосы, пахнущие свежестью высоты, и улыбнулся. — Ты простишь меня?       — …Прощу.