with your hair falling into place like domino

Ханамаки просыпается от скрипа кровати. Беглый взгляд на будильник на тумбочке — семь утра. Проклятое время. Сквозь неплотно прикрытые шторы светит холодное зимнее солнце. По стенам растягиваются утренние тени. Ханамаки прикрывает глаза, вспоминая прошлый вечер. Встреча выпускников и бывших членов волейбольного клуба Сэйдзё, небольшой уютный бар, найденный Киндайчи, три кружки пива и Ойкава. Ойкава. Ханамаки медленно разворачивается. Ойкава спит на его кровати, закинув одну руку наверх. Короткие волоски, чуть выцветшие на аргентинской жаре, прилипли ко лбу. Слабый свет зимнего солнца подсвечивает тёплый оттенок его кожи. Ойкава светло-карамельный от загара. И всё ещё невозможно красивый. События прошлой ночи проносятся перед глазами. Как Ойкава вошёл в бар, окруженный тусклым свечением ретро-ламп. Ханамаки с Яхабой вопили и улюлюкали больше всех, пока Ойкава одаривал всех улыбками голливудской звезды. Потом Мацукава рассказал, что его повышают до управляющего, а там, глядишь, и директором сделают. Киндайчи с Куними жаловались на учёбу в университете, Саваучи пьяно плакал Ойкаве в штаны. Где-то между первой кружкой пива и сетом острых крылышек Ойкава рассказывает, что Хаджиме не приедет, слишком занят своей стажировкой, учёбой и личной жизнью. — И как он только всё успевает, -- усмехается Мацукава. — В школе казалось, что его хватает только на тренировки и учёбу. — Длительное знакомство со мной и не такому научит, — подмигивает Ойкава и залпом опрокидывает в себя шот. Ханамаки пристально следит за движением его кадыка. Вверх и вниз по этой длинной шее. Скользят капельки пота — в баре душновато. Ханамаки облизывает пересохшие губы и тянется за обновленным пивом. После второй кружки он оказывается совсем рядом с Ойкавой. Куними пересаживается ближе к Ватари, освобождая место рядом с бывшим капитаном, и Ханамаки спешит занять его. Рядом с Ойкавой тепло. Будто за долгие месяцы под аргентинским солнцем он впитал в себя жар и сейчас, в прохладном Мияги, раздавал окружающим. Ханамаки жмётся ещё ближе. Ойкава закидывает на него руку. Под ней горячо, как под котацу. Кровь приливает к лицу, Ханамаки обмахивается ладонью. Ойкава с тихим не мельтеши ловит его за руку и не отпускает. Кожа под его пальцами горит. После третьей Ханамаки заваливается на плечо Ойкавы и икает. Мацукава, не отрывая кружки от губ, говорит, что кое-кому, похоже, хватит. — Тебя проводить, Макки? -- спрашивает он, готовый встать в любую секунду. — Я провожу, — вызывается Ойкава и поднимается вместе с Ханамаки. Он такой сильный и крепкий, будто многовековой дуб. На него не страшно опереться. Ойкава спешно со всеми прощается, обещает написать и встретиться с некоторыми отдельно. Мацукава помогает натянуть на Ханамаки куртку. Ойкава завязывает на нём шарф и поправляет шапку. Ханамаки может стоять сам. И идти. Да даже одеться он способен сам, но там приятно, когда всё делают за него. До его дома всего минут пять пешком. Они идут в тишине, Ханамаки старательно спотыкается. Руки у Ойкавы надежные, он ни за что не уронит. Раньше они не были такими. Раньше Ойкава был тоненьким деревцем, упругим, способным выстоять перед любыми бурями. Склоняющийся под порывами, но не ломающийся. И руки у него были такие же — не опереться, но и не сломать. Сейчас он стоит непоколебимо, не позволяя ветрам согнуть себя. Ханамаки хочется опираться на него сильнее. Когда они подходят к его дому, Ойкава убирает руки, чтобы попрощаться, но Ханамаки ловит его раньше. — Зайдёшь? Дома никого, старики уехали на источники. Ойкава даже не задумывается. Он проходит за Ханамаки, шепчет извините за вторжение и, едва они переступают порожек гэнкана, прижимает Ханамаки к стене. Его губы сухие и на вкус как текила с солью. Хочется провести языком ещё раз, чтобы почувствовать их солоноватость. Ойкава горячий, горячий, боже, какой же он горячий. Кожа вспыхивает в тех местах, где её касались руки Ойкавы. Ханамаки мычит в поцелуй и нетерпеливо стаскивает чужую куртку. Ойкава помогает, их пальцы цепляются друг за друга и больше мешают. — Погоди, — выдыхает Ойкава и отстраняется, чтобы самому стянуть куртку. Ханамаки дёргает молнию на своей. На мгновение встречается с Ойкавой взглядом — и хохочет. Ойкава заливается смехом вслед за ним и складывается пополам. Посмотрите на них, нетерпеливые будто подростки, будто у них всего минут пятнадцать времени. — Как в старшей школе, — Ойкава выпрямляется и забирает куртку Ханамаки, чтобы повесить. — Помнишь, тогда, в раздевалке? — Ага, когда Иваизуми впервые опоздал на тренировку, — Ханамаки проводит рукой по лицу, успокаиваясь. — Я в жизни так быстро не прыгал, как в тот день. — Или когда мы были у Маццуна дома. Они с Хаджиме спустились за напитками, а мы сосались, лежа на полу. — Не напоминай, это было ужасно, — Ханамаки поднимает взгляд на Ойкаву. — Мы так долго пытались придумать отмазку, что эти двое явно всё поняли. — И ни разу об этом не упомянули. Даже по пьяни, — Ойкава усмехается. — Хорошие у нас друзья. — Ага. — Ханамаки вглядывается в Ойкаву, кажется, впервые за вечер. Одно дело видеть его в маленьком экранчике во время редких видеозвонков — размытое изображение плохого качества, Ойкава в каких-нибудь масочках, в повязке для умывания или с полотенцем на голове. Или видеть его в тусклом свете ламп, когда вокруг много людей и неприлично пялиться в упор. Здесь и сейчас есть только Ойкава, стоит напротив и терпеливо ждёт. Ханамаки рассматривает его короткую стрижку (впервые он увидел её по видеосвязи и долго горевал о срезанных кудрях), его выцветшие на солнце ресницы и брови, смотрит на его широкую линию плеч — и почти не видит в этом привлекательном мужчине хорошенького старшеклассника, каким он когда-то был. Ойкава устаёт ждать и тянется к губами Ханамаки. Это неизменно — притяжение к нему, эта мощная гравитация, заставляющая падать в его объятья. Как бы он не выглядел, это всё ещё Ойкава, человек, от которого перехватывает дыхание и вышибает дух. Ойкава заваливает Ханамаки на кровать. Такое уже было, вспоминает Ханамаки, именно на его кровати. Кажется, за неделю до выпуска они решились на следующий шаг, и Ойкава как всегда вёл себя себя преувеличенно уверенно. Руки у него дрожали, когда он стаскивал с Ханамаки форму, но губы были поджаты в непоколебимой решимости сделать всё, как надо. Сейчас Ойкава куда более спокоен и решителен. Каждое его действие выверено, он знает, как и что делать. Даже то, как он снимает с них обоих одежду, выглядит красиво и уверенно. Тогда, в первый раз, им обоим было бесконечно неловко и страшно, и Ханамаки не верил, что у них вообще хоть что-то получится. Сейчас он даже не успевает подумать. Он тает от ласк Ойкавы, готовый в любой момент растечься лужей под его руками. Когда Ойкава прихватывает кожу на его шее, Ханамаки хнычет и испуганно закрывает рот ладонью. Он и не знал, что способен на такие звуки. Ойкава целует каждую костяшку и убирает его руку. — В этот раз я не позволю тебе сдерживаться. И Ханамаки слушается. Заводит руки за голову, цепляется за простынь и за изголовье кровати и стонет. Ойкава целует, прикусывает и облизывает его тело, но кажется, что он играет на Ханамаки, как на инструменте. На каждое его прикосновение из горла вырывается звук — будь то стон, хныканье или бессвязное слово. Ойкава проталкивает два пальца в рот и ловит за язык. Ханамаки послушно высовывает его и широко облизывает подставленную ладонь. Щедро обсасывает каждый палец, не сводя с Ойкавы жадного взгляда. Ойкава отвечает таким же — голодным, нетерпеливым. Опасным. Ханамаки кажется, что он дрожит. Ойкава отнимает руку и обхватывает своей длинной ладонью оба их члена. Наваливается сверху на Ханамаки и делает на пробу два коротких движения. — Стой, — выдыхает Ханамаки. — Можно… я назову тебя по имени? Ойкава хмурится. Замирает и вглядывается в Ханамаки. Проходит пара секунд, которая длится как вечность, прежде чем он кивает. И толкается в кулак. — Тоору!.. — Его имя отдаёт горечью. Алкогольной горечью, от которой горло горит и хочется перебить этот вкус. Ханамаки тянется за его губами. Получается только дышать выдохами Ойкавы и едва-едва цеплять его губы своими. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы снова выдохнуть-простонать его имя, которое, кажется, создано только для этого. Как долго он ждал! Как долго он хотел звать его просто по имени, как Иваизуми. Называть не как все Ойкавой, а Тоору, быть ему ближе всех остальных в этой стране. Пусть это и последний раз, когда Ойкава возвращается домой. — Тоору… — На выдохе его имя вылетает проще, пересохшие губы не смыкаются, слоги получаются воздушные. Ханамаки хватается за чужие плечи и выгибается, пачкает руку и животы обоих. Ойкава стонет ему тихо на ухо, напрягается и, подрагивая, кончает. Он не произносит ни слова за всё время. Семь утра. Проклятое время. Ханамаки отворачивается и бросает взгляд на телефон Ойкавы. Дисплей подсвечивается после пришедшего уведомления о сообщении. Ханамаки даже не удивляется, когда видит на экране блокировки фотографию Иваизуми. И сообщение от него же — контакт подписан как “Хаджиме ❤”. Ханамаки не удивляется. Он знал, что к этому всё придёт. Просто Иваизуми всегда был неразумным и несообразительным в вопросах отношений. Ну и ладно. Ладно. У Ханамаки был целый третий год старшей школы и эта ночь. Ему достаточно воспоминаний. О большем он и не мечтает. Он поворачивается к Ойкаве, забрасывает руку поперёк груди и закрывает глаза. Мышцы под его пальцами чуть напрягаются. Ханамаки жмурится сильнее. Никогда уже у него не будет ничего похожего. Ойкава единственный мужчина в его жизни, Ханамаки не готов узнавать других. Он знает, что всегда будет помнить Ойкаву и его касания — что неловкие, как тогда, что уверенные, как сейчас. Никто не сравнится с ним. Ханамаки проклят помнить эти две ночи, но он и не думает жаловаться. И не смеет просить о большем. У него лишь одна просьба к Ойкаве, последняя. Когда я снова проснусь, будь со мной.