with your hair falling into place like domino

— Куроо, достань пива. — Где-то справа слышится шорох одежды и хруст, сопровождаемый тихим матом. — Завтра я за рулём? — Куроо приоткрывает один глаз и смотрит в сторону источника шума. Единственного источника на этом заброшенном тихом пляже знойным душным вечером. — Господи, Бокуто, ты такой шумный. — Отъебись, — беззлобно скалит зубы Бокуто и потягивается. Кряхтит, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, и Куроо не сдерживает смешка. — Вот ты дед. — Я тебя старше всего на пару месяцев, эй! И я задеревенел за рулём, вот всё и болит. — Говорю же, дед. — Куроо поднимается под чужим пристальным взглядом и плетется к машине, брошенной в паре сотен метров. Бокуто категорически отказался заезжать на пляж и нашёл чистое место для парковки, с которого проще будет выехать. А потом топал до самого приличного участка пляжа, чтобы упасть на песок и проспать полчаса. — Машину открой! — Куроо обмахивается ладонью и подумывает и вовсе стащить майку, но это вряд ли поможет. Какими бы прохладными ни были их напитки в холодильной сумке, они их тоже не спасут. Но в машине ещё жарче, чем на пляже, поэтому вариант только один — лежать на песке. Коротко пиликает сигнализация. Куроо достаёт банку пива и банку газировки. Всю воду они выпили ещё в дороге. Прохладные жестянки приятно остужают ладони. Куроо захлопывает заднюю дверь и быстрым шагом доходит до Бокуто. Тот молча принимает банку и открывает её. Темнеет довольно быстро. Вот было ещё светло, а вот уже звёзды видать над морем. В мегаполисе их хрен рассмотришь, но здесь их целая россыпь. Куроо садится. Рядом падает Бокуто. От него жарко, как он нагретого песка. Пьёт он жадно и быстро, банка пустеет мгновенно. — Дурак что ли. — Куроо говорит устало, но не может не улыбаться. Бокуто заваливается опять на спину и закидывает руки за голову. — Ну может и дурак, — Бокуто смотрит на небо. — Зато завтра не я поведу. Куроо фыркает. Бокуто тычет пальцем в звёзды, придумывает какие-то свои созвездия и спорит с Куроо, что они настоящие. А Куроо и противопоставить нечего, он сам не разбирается, хотя дедушка когда-то его учил, но это было ужасно давно. — Глянь, а там созвездие кита! — Бокуто громкий, очень громкий, его голос разносится по всему пляжу и окрестностям. — Ты его уже показывал. И не ори так, рыбу распугаешь. — А ты рыбачить собрался? Как в кино, голыми руками? — Нет, я… — А всё уже, иди и лови теперь! Куроо поднимается, закатывает джинсы до середины голени, и бежит к морю. Бокуто в спину кричит какие-то подбадривающие слова, кажется, даже, кричалку их университетской команды. Куроо с хохотом врезается в тёплые волны, пробегает метра три и останавливается. — И что я ловить буду, если ты всех распугал? — Ты орёшь громче меня, балбес! —Бокуто входит в воду следом. Он не закатывает джинсы, там и джинс почти что нет, одни модные дырки от середины бедра и до самых голеней. Если отодвинуть ткань в сторону, можно разглядеть чёткую линию загара по форме дыр. Куроо отводит взгляд от чужих ног. — Смотри, созвездие кота! — Бокуто тычет пальцем куда-то в воду за спину Куроо. Куроо оборачивается. И Бокуто опрокидывает его в тёплое море. Куроо выныривает, отплевывается и матерится. Бокуто хохочет. Отвратительно громко и довольно. Куроо не может злиться. Он тоже хохочет. И громче — когда толкает Бокуто в воду спиной вперёд. Они вылезают из воды, раздеваются и выжимают одежду. Из сумки с заднего сиденья Куроо достаёт запасную майку и мягкие спортивные штаны. Он не Бокуто, он заранее думает об одежде для длительной поездки за рулём. Бокуто достаёт рваные джинсы, идентичные уже мокрым, и рубашку. Наскоро сушит волосы и забирается на пассажирское переднее сиденье. — Я спать, — говорит он, зевая. — Встанем в семь? — Ага, спи, я разбужу. — Куроо вытаскивает из подлокотника полупустую пачку сигарет и зажигалку. Пахнет сладко и терпко — дым смешанный с потом Бокуто и соленой водой, осевшей на коже. Завтра надо будет заехать в город, остановиться в мотеле, помыться да постираться. Может, даже заскочить в какой-нибудь клуб, всё равно впереди ещё четыре дня, два из которых они будут без остановок ехать в Токио. Наверное, зря они решили отдохнуть две недели. С какой стороны ни посмотри, это слишком много. Куроо уже не выдерживает. Он и подумать не мог, что четырнадцать дней наедине с другом могут показаться такой пыткой. Они же прожили вместе в одной комнате четыре года, неужели так тяжело провести рядом друг с другом какие-то несчастные полмесяца? Куроо устал об этом думать. Он крутит эти мысли каждый вечер с тех самых пор, как они выехали из Токио. И не находит ответа. Ни на один вопрос, что всплывает в голове. Бокуто невнятно ворчит во сне и ворочается на узком сиденье. Джинсы сползают набок, открывая больше светлой кожи. Вот же дурак всё-таки. Будет потом ходить как леопард или ещё какое-то животное со своими пятнистыми ногами. Куроо тянется поправить ткань, но останавливается на полпути. Сжимает кулак и садится обратно. И когда всё стало так сложно? Бокуто с радостью воспринимает идею заехать в деревню. Он любит эти маленькие поселения, где население уменьшается с каждым годом, где семьи поколениями живут в одном доме. Куроо хотел заехать в город, где развлечений больше, но как отказать сияющим глазам Бокуто? Он никогда не умел. Они останавливаются с рёкане, и горячие источники после жаркого дня, проведённого в машине, кажутся райским наслаждением. Большую часть денег они тратят не в магазине на напитки в дорогу, а в ресторанчике, где Бокуто берёт три порции холодной собы, а Куроо едва справляется с порцией рамена со свининой. После ужина они снова сидят в горячих источниках, и Бокуто даже подбивает взять одну бутылочку саке. — Я такое раньше только в кино видел, — признается Куроо, подталкивая к Бокуто деревянный поднос с пиалами. — Всегда казалось странным, что он не переворачивается и не тонет. — А ты сильно не толкай, тогда и тонуть не будет, — Бокуто опрокидывает в себя саке и жмурится. — Ууууух, намного лучше того дешёвого говна, которое мы в универе пили. — А стоит столько же, — Куроо лениво прикрывает глаза и откидывает голову назад. — Вот что значит провинция. Наступает тишина, прерываемая лишь стрекотом цикад. Громко стучит о камень содзу. Раздаётся плеск и тяжёлое шлепанье босых ног по доскам. — Выходи, а то распаришься совсем. Куроо приоткрывает один глаз. Бокуто стоит над ним, запахивая плотнее юкату. Так он кажется ещё выше, ещё шире. Куроо мотает головой и снова закрывает глаза. Бокуто что-то бубнит себе под нос и уходит в комнату. Тишина. Душная, знойная, тяжёлая. Голова болит и кажется неподъёмной. В ушах начинает стучать. Или это снова содзу? Куроо наконец вылезает и едва не падает, так резко темнеет перед глазами. Но его ловят под локоть стальной хваткой. Бокуто, кто ещё это может быть. — Ну что я тебе говорил, — редко можно услышать от Бокуто что-то похожее. Обычно он выслушивает от Куроо "я так и знал" и "я же тебе говорил". Бокуто накидывает ему на плечи юкату, и прохлада её ткани приводит Куроо в чувство. Он кое-как подвязывается поясом и запахивает на груди. Ему помогают дойти до татами и лечь. Куроо даже через прикрытые глаза чувствует, как сильно светит лампа в их комнате. Но не успевает попросить Бокуто выключить — становится немного темнее. Куроо открывает глаза. Бокуто нависает над ним, и светлые волосы падают на лицо, скрывая его взгляд от Куроо. Свет лампы окружает его голову, словно нимб. Бокуто сидит рядом, опирается на татами Куроо одной рукой, а второй сминает подол своей юкаты. Между бровей пролегает обеспокоенная складка. У Куроо шумит в голове. — Ты…. У тебя… — Бокуто облизывает губы и сглатывает. — Я поправлю?... Куроо кивает по инерции, не понимая, чего Бокуто от него хочет. Кивает просто потому, что привык соглашаться на всё, что скажет Бокуто, кивает, потому что доверяет. Бокуто отпускает свой подол и тянется через Куроо, чтобы подтянуть ткань юкаты на груди. Вот оно что. Когда он ложился, юката сильно сползла, а он и не заметил. Бокуто плотнее запахивает на груди и разглаживает ткань, и разглаживает, и разглаживает, словно на ней так много заломов. Куроо не останавливает. Бокуто наклоняется чуть ниже, за ним уже не видно лампы, всё, что сейчас есть, это Бокуто, это расстояние до Бокуто, маленькое, совсем маленькое, чуть подними голову и будешь дышать его выдохами. Куроо остаётся лежать. В голове шумит после каких-то пол-бутылки саке. Они в университете и больше выпивали и так не гудело, а тут унесло. Мысли кажутся такими тяжёлыми, будто мешки ворочаешь, а не думаешь. Кончики пальцев покалывает. Где-то в животе зарождается ленивое желание, но импульс не доходит до рук. Куроо прикрывает глаза и представляет, как запутывает пальцы в уже высохших светлых волосах, как тянет их у корней, зная, какой восхитительный звук Бокуто издаёт горлом. Так легко ощутить под руками чужую разгоряченную кожу, чужое тело, знакомое вдоль и поперёк. Если бы надо было, Куроо мог бы вслепую повторить каждый изгиб, каждый выступ плеч и груди Бокуто, так часто он гладил их во время пьяных поцелуев. И это было так легко, так просто — взять да коснуться чужих губ, на вкус как пиво или джин. Бокуто никогда не пил то же, что и Куроо, и они смешивали губами гадкий коктейль из спиртных выдохов и смешков, сопровождаемый улюлюканьем или притворными рвотными позывами. Сколько раз Куроо оказывался у Бокуто на коленях, ощущал на своих бёдрах и заднице чужие широкие ладони, которые вопреки ожиданиям были совсем нежными. Не было грубого сжимания или сминания, не было собственнического желания направлять движения так, чтобы Бокуто было удобнее. Куроо просто ощущал тепло и тяжесть его ладоней, удерживающих его от падения. Бокуто был так послушен, так податлив, так непривычно пассивен, что Куроо никак не мог насытиться им. И не имело никакого значения, что на них смотрят все на вечеринке, что завтра им обоим на тренировку, где их опять будут обсуждать. Что им обоим будет немного неловко с утра, ведь у Куроо вроде как есть Алиса, а у Бокуто Юкиэ (хотя у обоих отношения висят уже просто на волоске). Почему же сейчас всё иначе? Бокуто наконец отталкивается от татами и встаёт. Что-то бормочет про туалет и уходит. Куроо накрывает глаза рукой, свет всё ещё слишком яркий. Без Бокуто в комнате слишком тихо и прохладно. Скорее бы он вернулся. — Да чтоб тебя, тупой придурок, — шепчет Куроо и сворачивается в позу эмбриона. — Чтоб у тебя там запор случился. Может, всё дело в том, что раньше после поцелуя можно было успешно избегать мыслей о нём, отвлекаясь то на учёбу, то на тренировки. Каждый день был заполнен событиями, некогда было думать и убиваться. А когда вдруг выпадала минутка, чтобы подумать о своих действиях, всегда можно было позвать Алису на свидание или в очередной раз с ней поругаться и этим забить голову, об этом переживать, а не о том, что Куроо единственный, с кем Бокуто такой послушный. Куроо видел, как он целует Юкиэ или Ацуму с курса младше. Видел, какой он может быть напористый и даже агрессивный, видел, как его партнёры тяжело ловили воздух ртом, и как Бокуто крепко их удерживал на месте, будто хоть кто-нибудь мог подумать о побеге от него. Скорее, Бокуто удерживал от падения из-за подкосившихся ног. И хотя Куроо хотел ощутить на себе всю мощь желания Бокуто, он бы не променял это на возможность быть единственным, кто может вести Бокуто за собой. Сейчас же они сами по себе и не на что отвлечься, если прямо сейчас Куроо поцелует его. Они заключены между дорогой и небом, им некуда деться друг от друга, если вдруг станет невыносимо от неловкости. Тогда им придётся говорить, придётся определить раз и навсегда, кто они друг другу. А как определить, если Куроо не знает ответа? Они же друзья, верно? Друзья иногда целуют друг друга в губы. Это доказательство близости и интимности их дружбы, так ведь? Куроо же не хочет ничего больше, им потом жить во взрослом мире, где на такие выходки не будут смотреть так снисходительно и списывать на дружеские приколы. Куроо ведь любит девушек с длинными волосами, с нежной кожей и тонкими запястьями, а Бокуто далёк от этого всего, как Плутон от Земли, да же? Да? Пизда. Уже поздно, уже слишком поздно делать вид, что они просто друзья, по крайней мере Куроо. Это он периодически просыпается в поту, с испачканной рукой в штанах, и в горле сердце стучит неистово и суматошно, а перед глазами ещё стоит картинка из сна. И в этом сне он с Бокуто, они наконец обнажены и раскрыты друг перед другом, и больше нет недомолвок и скрытых мотивов. Каждый этого хочет, искренне, осознанно, хочет изо всей силы. Кажется, даже проснувшись Куроо ещё ощущает на себе фантомы горячих прикосновений. И остаётся только молиться, что Бокуто, спящий на соседней кровати, не слышал его стоны, если они были. Куроо уже поздно делать вид, что все эти "приколы" исключительно пьяные и на спор. Ему уже не надо столько пить, чтобы и правда захотеть сесть на Бокуто, заглянуть в его глаза и почувствовать его тепло. Но как страшно, как мучительно страшно признаться в этом вслух, когда от взрослой жизни его отделяют каких-то семь дней, семь дней и он выйдет на работу в Ассоциацию волейбола и будет совсем не до личной жизни. Бокуто пойдёт дальше, Бокуто будет играть, он будет в разъездах, какие им отношения на расстоянии? Если и было время пробовать и начинать, то оно прошло. Куроо вздыхает и шарит рукой по полу за собой, надеясь отыскать одеяло. Натыкается на чужую руку и отдергивает ладонь. Он был так погружен в свои мысли, что даже не услышал, как Бокуто вернулся. Идиот. Куроо сжимается сильнее и надеется, что такой душной ночью одеяло ему не понадобится. Хотя он привык укрываться в любое время года, не для тепла, но чтобы просто ощущать хоть какую-то преграду между собой и воздухом. Но едва он крепче зажмуривается, как проваливается в сон. Утром он просыпается под одеялом. Они уезжают, за рулём опять Бокуто в своих драных джинсах. Куроо вяло предлагает подменить его, но Бокуто напоминает, что машину дала сестра и только после обещания, что за рулём будет только Бокуто. — Получается, ты не сдержал обещание? — Ой, будто она не знала, что я всё равно не сдержу, — Бокуто машет рукой и скалится. — Она знала, и знала, что я знаю, но всё равно типа доверилась мне. — Ты пользуешься добротой своей сестры, — фыркает Куроо. Бокуто соглашается и включает музыку, что-то из плейлиста для гэнгста, как его называет Акааши. Играет агрессивный рэп, под который так и хочется вдавить педаль в пол. Куроо мычит под нос мелодию, Бокуто наизусть и неразборчиво читает текст. Порой у него проскальзывают какие-то новые слова, порой нецензурные, и Куроо не может его не подколоть, ведь это обычное для них взаимодействие. Как хорошо, что Бокуто способен притворяться, что вчера ничего не было. Куроо же не может не думать и периодически выпадает из реальности, но громкий смех Бокуто всегда возвращает его. И неважно, что спровоцировало его веселье, под этот звук приятно вырываться из плена своих мыслей. — Что будешь делать, когда мы вернёмся? — спрашивает Бокуто во время остановки на обед. Они сидят у какой-то автобусной остановки, расписанной вручную. Кусок сандвича встаёт в горле Куроо, не давая ответить. Бокуто протягивает ему банку газировки. Куроо заходится кашлем. — Нашёл когда спрашивать, — ворчит он, утирая выступившие слёзы. — Аппетит весь перебил. — Мы скоро поедем обратно в Токио, вот я и подумал, что лучше спросить сейчас, — Бокуто пожимает плечами и поднимает голову. По светло-голубому небу плывут редкие облака. Солнце скрыто за кроной высокого дерева и не слепит так, как в дороге. Можно больше не щуриться, но Куроо всё равно жмурится, как от яркого света. — А то ты не знаешь. Ты будешь играть, я буду помогать играть другим. Мы это уже обсуждали. — Не, я про другое. Предки ещё не пристают с вопросами о свадьбе? — Дед постоянно спрашивает, но я уже сказал, что женюсь не раньше, чем в тридцать пять. Мне ещё столько всего надо сделать, — Куроо опускает голову, руки висят между колен. — Ты? — Юкиэ меня бросила перед самым выпуском. — Голос у Бокуто скучающий, почти равнодушный. — К этому всё шло, наверное. Так что пока мои от меня отстали, думают, у меня сердце разбито. — Мне бы так, — вздыхает Куроо. — Но когда Алиса меня бросила, мне бабушка сказала, что я просто замучил бедняжку. — Ты пришёл в этот мир нести страдания, так что надо немедленно найти следующую женщину, которую ты замучаешь, — коротко хохочет Бокуто. — Ага, как-то так, — слабо улыбается Куроо. — А меня ты зачем мучаешь? — Голос у Бокуто вдруг становится совсем другим. Тихим, низким, почти вкрадчивым. Куроо замирает. Краем глаза он видит, что Бокуто не смотрит в его сторону. — Ты о чём? — Ты умный парень, Тецу, не надо строить дурачка, — Бокуто вздыхает и наконец поворачивается, чтобы посмотреть в глаза. Куроо и не заметил, когда повернулся. — Ладно я идиот и поздно понял, но почему ты потерял столько времени? Куроо хмурится, пытаясь понять, что хочет сказать Бокуто. В светлых глазах напротив столько горечи и тоски, что удавиться хочется. Куроо всё ещё не понимает. Бокуто медленно тянет руку к его руке и останавливается в каких-то миллиметрах. Пальцы Куроо чуть дёргаются, то ли отстраниться, то ли коснуться. Бокуто ждёт. Ах вот оно что. Куроо убирает руки в карманы. — Мы могли всё это время быть вместе, да же, Тецу? — Смысл обсуждать то, что уже не исправить. — Голос даже не дрожит, молодец, Куроо. — Мы не можем вернуться в прошлое и всё переиграть. — Но можем изменить настоящее? — Больно, как же больно слышать столько сомнения от Бокуто, эта интонация, просящая, молящая, не подходит его лицу. И это Куроо заставляет его говорить так, выглядеть так. Может быть, единственный во всём мире. — Я не знаю, Бокуто, не знаю, — Куроо прячет лицо в ладонях. — Мы могли что-то попробовать в университете, но сейчас у каждого начнётся своя жизнь, я не знаю!.. Вместо ответа Бокуто прижимает Куроо к груди. Сжимает его плечо своей большой горячей ладонью, и тепло от неё расходится по всей руке. Куроо слышит, как стучит сердце Бокуто. Может, его бьётся сейчас в таком же ритме, в неуверенном и боязливом унисоне. Бокуто молчит. Устраивает подбородок на макушке Куроо, поглаживает его по руке, и молчит. И в этом молчании столько несказанных слов, столько невысказанных чувств, которым страшно давать имена, и Куроо кажется, что его сейчас разорвёт. Он опускает руки, позволяя им безвольно упасть на колени. — Мы можем что-нибудь придумать? — Тихо спрашивает Бокуто. Куроо кивает, зная, что Бокуто почувствует. — Только давай не сейчас. И не сегодня. Когда вернёмся в Токио. — Как скажешь, — Бокуто осторожно касается губами макушки Куроо. — Я подожду. Куроо ужасно хочет его прямо сейчас поцеловать. Но ему страшно, ему всё ещё страшно, это всё так зыбко и хрупко, что сейчас происходит с их дружбой? Смогут ли они остаться после всего друзьями? Бокуто второй рукой сжимает ладонь Куроо. Губы Бокуто на вкус как соус для сандвича, но Куроо не думает жаловаться.