ятебяпомню

в кабинете артема стрелецкого было светло, неуютно и холодно; ощущение было такое, словно юра улегся на хирургический стол, а не сел в очень мягкое низкое кресло, и сейчас ему сделают лоботомию или — конечно, без анестезии — вырежут мозг, а не будут лечить. взгляд терапевта, впрочем, был даже острее скальпеля — кожу, может быть, и не вскрывал, но под ним брагин чувствовал себя даже больше, чем вскрытым, — вывернутым наизнанку; хуже было лишь то, что взгляд этот, серый, тяжелый, внимательный, с еле заметным высокомерным прищуром был ему очень знаком. «— что было в этой голове, когда вы… — голос не слушался, и он, втянув еще воздуха — в легких от этого засаднило, — уже тише и медленнее продолжил: — с вашим именем, с вашей фамилией, вошли в такое дело? гвардии полковник! князь… фамилия вылетела, как ругательство, и с дрожащим немецким «р» на стыке двух первых звуков; в светлых глазах, доселе глядящих растерянно, а может, почти испуганно, в этот момент промелькнуло вдруг что-то насмешливое: «государь всероссийский, однако, никак не избавится от акцента,» — подумалось наверняка, и слава Господу, что трубецкой никогда бы не смог эту мысль озвучить, потому что государю и без того хватало желания здесь же его убить — только не в имени княжеском было дело, а в том, что совсем стало ясно: ждать вестей с юга осталось недолго». — так и будем молчать? — с неприятной, почти вызывающей интонацией спросил стрелецкий и поднял со столешницы кружку с кофе; костяшки на пальцах, заметил юра, были до крови стерты. — разве вы не должны сначала задать вопрос?.. — а я только что задал. брагин нахмурился и, секунд с десять еще продержав до этого не прерывавшийся зрительный контакт, тяжело вздохнул. — я не сплю. вообще. — та-а-ак, — протянул артем и, не обжегшись даже, сделал глоток. — что еще? — ночные кошмары. галлюцинации. какие-то… — юра, запнувшись, хотел уже замолчать, но по лицу стрелецкого было понятно, что продолжить он точно потребует. — ложные воспоминания, я бы назвал их так. — интересно. а можете описать? — описать что? не спеша дать ответа, как будто — точнее, скорее всего — дразня, артем снова поднес ко рту кружку и немного отпил. — да хоть что-нибудь. воспоминание, галлюцинацию или кошмар. немного подумав, брагин сцепил ладони в замок. «он же врач, — попробовал убедить себя, — он не имеет права тебя осуждать. а хотя…» — говорите, юрий, — напомнили о своем незабываемом, впрочем, присутствии из кресла напротив, — сеанс же не бесконечный, а нам разобраться нужно всего лишь за два. так что? всухую сглотнув, юра медленно поднял глаза. — например, я откуда-то помню вас. — неужели? — артем улыбнулся — это и правда была улыбка, а не усмешка, и какая-то притом нервная. — а не могли бы предположить, откуда? снова повисла короткая тишина. стрелки настенных часов с невыносимой громкостью тикали, раздражая четкостью стройного ритма слух, и за стеной кабинета кто-то упорно шумел, словно двигая что-то большое, тяжелое и передвижению не особенно поддающееся. — не знаю, — выдохнул юра, мотнув головой. — просто откуда-то… — и тут же, осекшийся на полуслове, решился: — не из этой… черт, звучит дико… эпохи. из какого-то другого времени. как будто помню не я, а кто-то, кто… поставив на место кружку, стрелецкий слегка наклонился вперед. — кто был вами до вас? брагин замер. потом, сосредоточившись, еще раз всмотрелся артему в лицо, по выражению мог понять, издевка это была или серьезный вопрос. «— вы надо мной издеваетесь, князь? — он, еле сдержав раздраженную дрожь в губах, спросил тихо и медленно, так, чтобы всем наблюдающим со стороны казалось, словно они обсуждают что-нибудь совершенно обычное, повседневное. — за то, о чем вы говорите, можно и голову потерять. — но, ваше высочество, терять ведь ее не вам, — князь трубецкой возразил совершенно спокойно, даже как бы почти безразлично, и так же продолжил: — сергея я знаю дольше и лучше вашего и видел, на какое он безрассудство способен. офицером он может казаться безупречным — на самом же деле подчиняется правилам только тогда, когда считает их справедливыми, но в ином случае он преступит их, не задумываясь. так верите ли вы всерьез, что он будет держаться каких-то правил, когда дело касается вас?..» «не издевается,» — понял юра, вспомнив такую же интонацию, такой же серьезный, встревоженный взгляд, и, не в силах сказать хотя бы короткое «да», кивнул — и стрелецкий вдруг одобрительно улыбнулся. — можете рассказать о нем поподробнее? — этот вопрос прозвучал уже мягче и осторожнее; откинувшись корпусом на спинку кресла, артем приготовился явно слушать, а не нападать. — о том, кто был? каким вы его ощущаете, когда… м-м… вспоминаете? брагин нервно потер переносицу и, заставив себя выпрямить плечи — чтобы почувствовать себя увереннее, что ли, — не сразу ответил, кое-как собирая обрывочные впечатления в подобие единого целого: — он… ему была важна власть, наверное. — над кем-то конкретным? — нет, скорее… власть вообще. как факт. — а вам? — спросил, чуть склонив набок голову, стрелецкий и, дотянувшись до кружки, вернулся в прежнее положение. — вам власть нужна? наблюдая, как он медленно и осторожно отпивает горячего кофе, юра всухую сглотнул и про себя не то раздраженно, не то восхищенно подумал: «терапевт-провокатор, ну тебя же, блять, предупреждали, брагин,» — и только немного — а по ощущениям, много — после уже вслух сказал: — вы же психолог, артем александрович. сами знаете, без подсознательной тяги к власти… — а вы мне не рассказывайте, что знаю я, — резко прервал артем и, сразу заметив, как крепко юра сжал челюсть, добавил: — перебивать клиентов нельзя всем терапевтам, кроме меня. я задал конкретный вопрос: вам власть нужна? что вы к ней чувствуете? брагин шумно втянул носом воздух и на секунду прикрыл глаза. на рефлексию сил не было; чтобы пытаться понять, что он чувствует, кроме желания выспаться, надо было сначала подумать, а мысли, ползущие медленно, словно цепочки в заржавевшем механизме, не поддавались ему упорно и чуть ли не с металлическим лязгом. — я не знаю, — как-то слишком отчаянно вышло у юры, и он недовольно поморщился. — я уже ничего ни к чему не чувствую, я просто хочу… — спать, я понял, — закончил предложение стрелецкий и опять глотнул кофе, запах которого невыносимо дразнил рецепторы; брагин не раз уже пожалел, что в начале сеанса от него отказался. — но не совсем же все плохо. то есть, если бы вы не спали вообще, вы бы сейчас на приеме у другого врача были, — и еще глоток, какой-то совсем театрально долгий, — у патологоанатома. — извините, а это вы сейчас меня гасите или так криво подводите к очередному вопросу? глухо, в себя ухмыльнувшись, артем удивленно приподнял бровь. — «гашу»? Господи Боже, юрий иванович, какие у вас молодежные термины. — артем александрович, — уже не особенно сдерживая раздражение, отозвался юра, — вы сами сказали, сеанс не резиновый, и я вам деньги не за зубоскальство плачу, а за профессиональную помощь, поэтому задавайте, пожалуйста, ваши вопросы без этих язвительных предисловий, иначе… — а вот вы на последний вопрос и ответили. к власти вы чувствуете потребность, товарищ… кто вы по званию, кстати? полковник? не отвечайте, я вижу, не ниже полковника. может, вы сами не осознаете, но у вас на контроле прям пунктик. и именно потому, что вы не можете контролировать самого себя, свой сон, свои эмоции, — особенно прямо сейчас, вы же хотели бы вести себя по-другому, да? — так вот, именно потому вы и беситесь, — договорив, стрелецкий со стуком поставил кружку обратно на стол и, наклонившись вперед, уже тише и медленнее произнес: — ваш триггер, полковник брагин, это потеря контроля. и вы очень поможете терапии, если расскажете мне, что — или, может быть, кто — заставляет вас свой контроль потерять. «— когда ты еще был в чернигове, — он говорил из тени, не решаясь выйти в те полосы робкого света, что проскальзывали с улицы сквозь решетку, — князь трубецкой просил меня прекратить… — запнулся, покачал головой и продолжил: — то, что есть между нами. твоего, якобы, блага ради. сказал, что ты преступишь любой закон, который не будешь считать справедливым, и даже когда он коснется меня, ты не остановишься. из тени на другой стороне, из сырой и холодной, ему улыбнулись. — князь трубецкой… — потускневший, бессильный голос звучал посреди казематной тишины едва слышно, не громче мерного звона капель, падающих с потолков. — всегда прав. вы же помилуете его… государь? сделайте что-то достойное со своей властью, коль теперь она у вас есть». — если скажу, — помолчав, в кои-то веки поддавшись воспоминанию полностью, юра медленно вновь сфокусировал взгляд на артеме, — что вы сделаете? и тот, также немного помедлив, уверенно, с каким-то почти торжеством ответил: — я вас вылечу. вместе с ним. проследив, как за высокой фигурой брагина мягко закрылась дверь, стрелецкий, поставив перед матвеем пустую кружку и бросив короткое «это помой, а на завтра отметь сеанс», вернулся в свой кабинет и отключил от зарядного телефон. контакт лисина в списке последних входящих был первым. — ну и что ты такого ему сказал, чтобы он пришел ко мне настолько разъебанный?.. на другом конце связи шумно выдохнули; как будто почувствовав через этот звук горький запах горящего табака, артем недовольно скривил губы, но от замечания все же сдержался. — ничего особенного, — никита ответил спокойно, но все равно было слишком отчетливо слышно, как он на последних слогах его голос дрогнул. — но он ушел. почти сразу, — замолчав, лисин вновь затянулся. артем нетерпеливо застучал пальцами по столу. — давайте, сказал, сделаем вид, что мы просто не виделись. даже кофе свой не допил, блять… совсем плохо все, тем? стрелецкий покачал головой. «вообще не меняетесь. оба, — подумал, усаживаясь в еще теплое кресло, — принципиальные два упрямца», — а вслух только коротко произнес: — восемь вечера, завтра, мой офис. и рот открывать только тогда, когда я разрешу. «— всегда-то вы, сергей петрович, ведете себя, будто умнее всех, — глаза от шампанского у муравьева-апостола тускло блестели, и на влажных губах держалась лукавая, мальчишеская совсем, озорная улыбка; слишком давно трубецкой не видел его таким, слишком давно, чтобы не заподозрить чего-то странного. — великий князь… мне он зачем, помилуйте? — а затем, что ты, сережа — я знаю, — малым не довольствуешься. а великий князь… но договорить трубецкому не дали: перебили резко и неожиданно трезво, четко чеканя слова: — черт бы этого великого князя побрал».

***

сложнее, чем просто дожить до восьми часов вечера, было только, наверно, дождаться того, как на шею накинут петлю — а уж о том, каково ожидание казни, никита знал лучше, чем ему бы того хотелось. минутная стрелка часов на запястье двигалась так неспешно, словно лопасть гигантской мельницы, а четыре цифры на экране блокировки телефона сменяли друг друга и того медленнее, и от тягучего, мерзкого, почти что болезненного волнения, поселившегося, как паразит, где-то в районе стесненной рубашкой и пиджаком грудной клетки, ближе к концу бесконечного, казалось, рабочего дня — начальству плевать, что суббота, юристы должны быть в строю всегда, — было плохо уже физически — или все-таки от количества кофе и сигарет на голодный желудок, различить было трудно. поэтому к моменту, когда он в половину восьмого (полчаса на возню с документами, пришедшими прямо на грани дедлайна, сорок минут на дорогу и десять — на очередь за двумя огромными американо в кофейне) без стука вошел в приемную за дверью с табличкой «а. а. стрелецкий, психотерапевт», телесных сил осталось в нем ровно столько, чтобы, кивком поздоровавшись с как будто вечно испуганным мальчиком-секретарем, негромко спросить: — у себя? мальчик — матвей его звали, что ли? лисин все как-то не удосуживался запомнить, — давно выучивший его, наверное, по одному уже звуку шагов, в ответ очень вежливо поздоровался и сообщил, что «артем александрович» уже едет. где артем александрович, живший в собственном офисе в самом буквальном из смыслов, пропадал перед важным сеансом, секретарь, разумеется, не объяснил — хотя, судя по мелькнувшей у него на губах улыбке, он это прекрасно знал, и информация эта была исключительно занимательной, — зато предложил пройти в кабинет. предложением этим никита воспользовался с удовольствием — ноги подкашивались, да и в руках сил осталось не так уж и много, чтоб удержать хотя бы картонную переноску с двумя полными кофе стаканами; аккуратно поставив ее на журнальный столик, он отдал матвею — да, точно, матвею — пальто и, опустившись в одно из кресел (темно-зеленое — на первых сеансах с артемом он всегда выбирал его), устало прикрыл глаза. действие это отозвалось во всем напряженном теле короткой приятной дрожью: он не спал уже двое суток, даже дремотой или хотя бы кошмаром не перебился, просто лежал поперек кровати и смотрел в потолок, в кои-то веки позволяя себе не противиться мыслям, лезущим в голову с наглостью изголодавшихся тощих пиявок. мысли эти, конечно, были не слишком-то разнообразные: в основном переплет сюжетов из снов и попытки их как-нибудь отрефлексировать; этим он часто был вынужден заниматься и в этом вот кабинете, беспрерывно сканируемый внимательным взглядом напротив и перебиваемый уточняющими вопросами разной степени сложности и издевательства, из которых полунасмешливый «у тебя встает, когда вспоминаешь об этом, да?» был еще самым невинным. и хотя многосеансовое раскладывание воспоминаний по полочкам, столь несвойственное терапевтическому (даже звучит смешно) методу стрелецкого, к счастью, дало свои плоды: никита не без труда, но смог окончательно принять это странное свойство своей психики — расслоившуюся на две жизни память, и даже, как выразился терапевт, «проработать травму предательства и частично — посттравматическое расстройство» у своей второй (или первой? хрен знает) личности, — хотя сейчас ему было действительно легче, чем юре (к этому имени было привыкнуть еще труднее, чем к своему собственному), хотя он надеялся, что сможет ему помочь пройти весь тот путь, который уже прошел сам, лисин боялся предстоящего разговора настолько, что чем дольше он сидел в этом чертовом темно-зеленом кресле, тем сильнее ему хотелось сбежать. в конце концов, ника — какой адской болью отзывалось в нем это имя и какой нежностью и как четко помнили его губы все интонации, с которыми он его произносил, — всегда был осторожнее. уязвимее. медленнее. нику пугала его страсть, пугала потому, что он не мог ни контролировать ее, ни сопротивляться ей, и даже сейчас, будучи другим человеком, живущим другую жизнь, он боялся — это подтвердил и артем, вторя собственным словам из того далекого прошлого, которое они делили втроем (или не только втроем?..) — да где ж тебя носит-то, блять, — выдохнул в сложенные перед лицом ладони никита минуте на третьей, наверное, ожидания и, взглянув на часы — сначала на те, что висели на голой стене, украшенные далеко не художественного происхождения трещиной почти посреди циферблата и не работавшие с момента, как она их украсила, а потом на наручные, — решил, что спокойно здесь больше не высидит; аккуратно достав из ячейки все еще очень горячий стакан — на черной бумажной стенке красивым читабельным почерком было написано «со специями и любовью», и венчало всю эту клиентоориентированную прелесть умилительное сердечко, — он поднялся из кресла и, специально оставив на столике телефон, уже собирался выйти из кабинета — на открытой пожарной лестнице было очень уютно курить, а особенно на семнадцатом этаже, — как едва ли не встретился лбом со внезапно открывшейся дверью. — а, ой, извини… те? вы? чт… что вы здесь делаете? — ряд вопросов, сменяющихся со скоростью пулеметной очереди, вылетел у полковника брагина с абсолютно, даже как-то комично одинаковым выражением возмущения, и никита правда бы рассмеялся, если бы сам еще более комедийно не растерялся, застыв соляным столпом в каком-нибудь шаге от края двери. ему понадобилось около трех секунд, чтобы внятно ответить — несколько лет адвокатской практики с не самым простым из клиентов научили его реагировать быстро, каким бы высоким ни был градус случившегося пиздеца, — и он искренне надеялся, что мелкую предательскую дрожь в своем голосе в этом пространстве услышал лишь он один: — и тебе добрый вечер, — принципиально на «ты», чтобы сразу — в буквальном, блять, смысле с порога — дать юре понять, что осторожничать он не будет, чтобы нажать на триггер, как посоветовал — а точнее, настоял — сделать артем. — обо мне он, конечно, не предупредил, — «потому что иначе бы ты не пришел». брагин, не убирая пальцев с ручки двери, или, скорее, вцепившись в нее, как в спасательный круг или табельное оружие, нервно, всухую сглотнул, но отозвался спокойно, сходу вступая в такую привычную ему игру: — о вас — нет. но я это подозревал. — профессиональная деформация? — что-то вроде того. собирались куда-то идти?.. ухмыльнувшись, никита кивнул. — покурить. разговор ждет тяжелый. понимая намек, юра так же качнул головой и чуть отошел назад, освобождая проход. — не смею задерживать. ответив на это коротким смешком, лисин медленной, нарочито расслабленной походкой вышел из кабинета, а потом — из приемной, едва не забыв захватить свое аккуратно повешенное матвеем пальто. в груди клокотало и распирало — прежде, чем, уже выйдя на лестницу, закурить, он содрал с шеи галстук и, скомкав в кулаке, засунул в пустой карман, но легче ни разу не стало: глубоко затянуться получилось лишь ближе к концу сигареты, после которой он сразу достал вторую, а затем — третью, последнюю в пачке. «ты же понимаешь, что это только плацебо,» — вспомнился самый частый упрек артема, но ему было наплевать: плацебо, не плацебо, он готов был принять любую дрянь, лишь бы скорее справиться с этой тревогой, душащей беспощадней веревки на эшафоте. «какого я дьявола так боюсь?» — спросив сам себя, раздавил он окурок об гладкую стену и достал новую, еще даже не распечатанную упаковку — какие-то chapman, очень крепкие, пафосные, вишневые, такие курил петя хазин, давнишний знакомый с юрфака, не виделись тысячу лет и не видеться бы еще столько же, вот только столкнулись у входа в бар, пока он дожидался стрелецкого, вот ими и угостился, понравилось; «какого дьявола я так боюсь?» — повторил вопрос и, поласкав огоньком зажигалки кончик, втянул в себя теплый, насыщенный дым. «мы же с ним сдохнем порознь, не дурак же он, должен понять. либо от недосыпа сдохнем, либо, блять, самоубьемся, и никакие провокационные, инновационные, революционные и еще всякие замечательные методы психотерапии нас…» ход мысли перебил тихий скрип дверных петель и свист образовавшегося сквозняка. «…не спасут». — он опоздает. от неожиданности чуть вздрогнув, никита плотно зажал сигарету меж пальцев и медленно обернулся через плечо. — да он, наверное, и не придет. а ты до инфаркта меня довести решил, юр?.. у брагина — он вышел без верхней одежды, очевидно, только предупредить — на красивом скульптурном лице не дернулся даже мускул (после артем саныча ничему уже не удивляется, что ли?..); он просто своим неживым, не то трупным, не то канцелярским тоном спросил: — а я должен был постучать? никита опять затянулся, немного подумал и выпалил первое, что пришло ему в голову за эти протяжные, тихие десять секунд: — как ты красиво злишься. «— как красиво вы злитесь, ваше высочество». юра, после своего риторического вопроса явно собиравшийся уходить, вдруг сильным движением закрыл за собой дверь. «замерзнет же,» — подумал про себя лисин, а произнес вместо этого, протянув сигаретную пачку, короткое: — будешь? — спасибо, нет, — слегка поморщившись, словно представив на вкус дорогую пахучую мерзость, брагин сделал пару шагов навстречу и остановился на расстоянии, все же для легких небезопасном. — зачем ты сюда пришел? — слава Богу, на «ты», — слегка приподняв уголки рта, никита в двух жадных вдохах докурил, раздавил сигарету носком ботинка и, хотя уже чувствовал, что ему хватит, достал следующую: не суицид — так рак легких. будет дольше, но более по-христиански. — а пришел я затем, ника, — просмаковал каждый звук от мягкой, почти носовой «н» до глухого и нежного «шва», — что мне надоело так жить. у меня эти ебаные галлюцинации уже год, с тех пор, как познакомился с тру… нет, блять, со стрелецким, хотя неважно, ты сам его знаешь, обоих их знаешь. так вот, уже год я это твое лицо красивое вижу каждую ночь, если не то, как меня повесили — по чьему приказу, ты, полагаю, в курсе, — или войну, или еще что-нибудь, чего видеть не должен, потому что этого со мной не было. тебя со мной не было. а когда ты случился… прервавшись, дав предложению просто повиснуть в воздухе, лисин наконец-то достал зажигалку и, не пытаясь уже сдержать дрожь в руках, закурил; юра все это время молчал, не дыша даже, кажется, и лишь неотрывно смотрел за движениями его рта. — я не знаю, что это такое, ник. или я должен сейчас сказать «юр»? не ебу, если честно, Господи, да и какая нам разница, да? я не знаю, что я к тебе чувствую, любовь это, любопытство, похоть, привычка — ну не моя, конечно, когда мне к тебе привыкнуть, — но я знаю, что если я… если мы… черт… опустив голову, помотав ею несколько раз и снова ее подняв, никита опять затянулся, да так глубоко, что чуть не закашлялся, и выдохнул вместе с дымом: — если я тебя хотя бы не поцелую. последнее слово он скорее выхрипел, чем произнес: таким стыдным оно показалось, таким же стыдным, как сама его просьба — а это была просьба, выраженная в неверной лексической, грамматической или Бог весть какой конструкции, такая отчаянная и невинная, что почти жалкая. «хотя бы не поцелую». хотя бы. — ну и чего ты молчишь? — с интонацией, далекой от вопросительной, сказал никита, когда молчание, густое, как патока, напряженное, как метры колючей проволоки по периметру места лишения, стало просто невыносимым, и потушил уже догоревшую чуть не до самого фильтра сигарету об ледяное железо перил. — чего. ты. молчишь?.. не сводивший до этого с него взгляда, словно мраморным изваянием из галереи уффици застывший в неярком свете горящего над дверьми фонаря, как будто совсем не мерзнущий под холодным и хлестким ноябрьским ветром, юра вдруг, шумно втянув просыревшего воздуха в легкие, отшагнул назад. — не здесь. лисин, не сразу расслышав, всем телом дернулся, как от удара. потом, осторожно немного выждав, будто бы с тем, чтобы убедиться: ему не почудилось, бездыханно выдавил: — где? и в ответ неуверенно, даже немного робко, и мягко, как будто помилование, чертовски знакомо — выучено наизусть, — улыбнулись. — поехали. это было быстро. так быстро, что юра — ника?.. ника — в какой-то момент попросил громким шепотом в губы: «ruhiger, bitte», и в этом горячечном «bitte» было так много покорности, кротости, что невозможно было ему отказать. долгая дорога по вспыхнувшей фонарями, витринами, фарами, окнами в предпоследний осенний вечер москве, обмен взглядами в зеркале заднего вида, наэлектризованная, полная недосказанности тишина — все промелькнуло так быстро, что никита не успел насладиться вдоволь этим предчувствием, последней минутой затишья перед слишком давно надвигавшейся бурей; «помедленнее, пожалуйста» — хотелось ему попросить и у самого себя, но он знал, что не может, знал, что совсем не умеет ждать… или просто боялся, что потеряет, только-только сумев получить. — прости, не могу поверить, что ты это правда делаешь. где я могу помыть руки? — прямо по коридору, вторая дверь справа. делаю что? — спасибо. привозишь к себе домой. — не хочу, чтобы был кто-то третий. чай, кофе? — когда я написал артему, он сказал, что так и планировал. а что-то покрепче есть? — дезинфектор для рук. не удивлен. мы же триггеры для воспоминаний друг друга, нет?.. до чая не добрались — по очереди забрав две горячие кружки из юриных рук и осторожно поставив их на столешницу, никита решительно обнял его за шею и, надавив холодными пальцами на загривок, заставил безропотно наклониться к себе; перед тем, как коснуться губ, теплых, сухих, потрескавшихся, улыбнулся, давая понять: «я не умею ждать, но я так долго ждал»; юра ответил сразу, послушно открыл рот, ладони сомкнул у него на спине где-то чуть выше, чем на пояснице, закрыл глаза, отдаваясь забытому ощущению поцелуя с живым человеком и воскресающему, возрождающемуся с самого дна сознания — поцелуя с ним. было быстро — быстрее, чем им хотелось, быстрее, чем было прилично, хотя о приличиях не думалось даже после; никита свободной рукой задрал нижний край свитера и скользнул под него согревшимся прикосновением, притянул к себе ближе за талию, прижал так крепко, что стала слышна пульсация от частых ударов в груди, нехотя оторвался от губ и едва слышно, но четко, серьезно спросил: — можно? — можно, — так же тихо и ясно ответил юра, но свитер снял сам — сам же потом стянул с чужих плеч (Боже, какое ненужное слово — «чужих») пиджак, расстегнул аккуратно, почти методично, одну за одной мелкие пуговицы на рубашке, сжал в пальцах предплечье, протащил за собой из кухни по узкому коридору, подтолкнул в темноту спальни и кивнул на еще одно «можно?», позволяя уложить себя на постель, на контрасте с разгоряченным телом показавшуюся ледяной. было быстро, темно — никита жалел, что не мог увидеть, как от первого прикосновения у юры краснеют худые и острые щеки, — знакомо — руки не знали, но помнили, где, как, сколько, насколько быстро, — недостаточно — хотелось чувствовать больше, хотелось ощущать полностью, на максимуме той меры, в которой позволяет соединяться природа, — но хорошо, так хорошо, что, когда у самого рта прошелестело сиплое «ruhiger», пришлось правда замедлиться, чтобы быть рядом дольше, чтобы коснуться друг друга больше, чтобы наслушаться, надышаться, чтобы наконец осознать: они рядом. они вместе. неизвестно насколько, неизвестно какой ценой — но лишь бы не так коротко, лишь бы не так горько, как в прошлый раз. — как мне тебя называть? — спросил, когда все закончилось, никита вполголоса, уткнувшись носом куда-то меж юриным ухом и челюстью, весь мокрый, дышащий так тяжело, что кроме его хриплых выдохов в почти вакуумной тишине темной спальни — включить свет у них руки так и не дошли, зато добрались до мест куда более важных, чувствительных, интересных, родных — не было слышно даже машин, светящих за окнами фарами. — как захочется. только громче. «— как мне к тебе обращаться? титул, звание, имя и отчество? — как пожелаешь. но громко». и слов в эту ночь больше не было. снов больше не было.