ятебяпомню

— мне кажется, тебе хватит. никита мотнул головой и, обхватив стакан, сделал большой глоток — после двух предыдущих горло жгло уже не так сильно, но он все равно зажмурился, ощущая, как разливается по пищеводу дурманящее тепло. — даже на похороны не пришел, — выдохнул он, слизнув с губ остававшийся на них вкус, и свободной ладонью потер лицо. — а она же из-за меня… — ульяна болела, — резко и громко перебил стрелецкий, рядом с которым стояла вторая за вечер кофейная чашка; голос его расплывался в гуле субботнего вечера и оттого казался, несмотря даже на интонацию, каким-то далеким, глухим. — депрессия — это диагноз, и если она ее не лечила, то твоей вины в этом нет. — но я даже об этом не знал, — возразил никита и тут же одними губами выматерился от того, насколько это звучало глупо: жалкое оправдание, такой себе флирт с невидимым правосудием, — и устало закрыл глаза. сна со дня смерти ульяны он и его «умные часы» насчитали около десяти; не помогали ни смена отельных комнат, ни горячая ванна с пушистой лавандовой пеной, ни алкоголь, а когда наконец-то сознание притуплялось, проваливаясь в черноту, из этой же черноты восставали образы: плац, дворцовые коридоры — казармы, дворцовые спальни — казематы, приемная императора — эшафот. — а если бы знал, то что? — отпив своего полуостывшего «черного и без сахара» и, как и при всех предыдущих глотках, поморщившись от неприятного вкуса — «что за помои, приличный же бар», — спросил артем, и вопрос, очевидно, был риторическим. — ты думаешь, ульяна не понимала, что ты ее не любишь? понимала, и поняла бы, даже если бы ты ей не изменял. а жалость твоя нихрена бы не помогла, потому что когда тебя жалеют вместо того, чтобы любить, — это унижение, и она бы все равно покончила с собой, просто в другое время. так что если ты в чем-то и виноват, то только в том, что вообще женился. помолчав, переваривая доносившиеся, словно откуда-то из-под воды, слова, никита снова поднес к пересохшему рту стакан. — наверное, — произнес он, прежде чем допить остававшийся на дне виски, — ты прав, — и, допив, выдохнул: — и мне правда хватит. пойдем? — пойдем. расплатившись за них двоих, лисин, вцепившись неясным взглядом в спину артема, чья высокая и худая фигура в полумраке забитого бара казалась вершиной айсберга, проскользнул меж рядами разноголосо гудящих столов и, взяв пальто, оказался на улице, освежающе мокрой и стылой на контрасте с алкогольной густой духотой. — застегнись хоть, замерзнешь, — бросил ему стрелецкий, оглянувшись через плечо, и достал телефон из куртки; сам был одет далеко не на минус два градуса, но морозной ноябрьской сырости, кажется, даже не чувствовал. — такси куда вызвать? — вбив услышанный адрес отеля в строку приложения, он подошел к никите и помог ему справиться с последними двумя пуговицами, как назло не дающимися мелко дрожащим пальцам. — спасибо, — пробормотал едва слышно тот и, подбородком уткнувшись в заботливо поднятый воротник, спрятал ладони в тепле карманов; захотелось курить, но артему не нравился дым, и он, вспомнив об этом, из вежливости сдержался. — тем… стрелецкий, глядящий уже куда-то мимо него, отозвался коротким: — что? — посоветуй хорошего психиатра. серьезно. я за неделю поспал часов… десять, не знаю, даже пить уже не помогает; может, снотворное мне какое пропишут или… —…поставят шизу? — продолжил повисшую в воздухе мысль артем и покачал головой. — посоветовать я могу, но таблетки тебе не помогут, — а потом, как-то с горечью усмехнувшись, негромко добавил: — мне вот не помогли. никита, сжав зубы, вздохнул. от накатившей внезапно злости в уме прояснилось, как будто весь виски куда-то выветрился. — то есть мне теперь что, тоже вскрыться?.. еще одно самоубийство в серии, товарищ полковник будет в восторге! хотя нет, в восторге бы он бы был… — запнувшись на стыке звуков, он выругался и продолжил: — в восторге он был бы, если бы я чистосердечно признался. повесил бы сразу, наверное, да, ты как думаешь? или мне самому повеситься?.. к концу фразы сорвавшись на крик, последнее «-ся» он уже прохрипел; дыхание комом застряло в раздраженном до боли горле, и, закашлявшись, он потянулся к шее, чтобы стянуть с нее галстук, но пальцы нащупали только горячую кожу — галстук он снял, едва выйдя из офиса, и бросил на заднем сиденьи машины, а ворот рубашки расстегнул на втором стакане; удавок не было. тогда что… — serge, — стрелецкий схватил его за сгиб локтя и, сильно тряхнув, негромко, но твердо сказал: — посмотри на меня, — а когда лисин его не послушался, свободной ладонью сжал взмокший от ледяного пота загривок. — посмотри. на меня. от приказного тона — «а эполеты дома забыли, сергей петрович?» — внутри что-то дернулось, как будто включая рефлекс, и наконец, повинуясь ему, никита, весь вздрогнув, поднял глаза. — успокойся. сейчас ты приедешь к себе, уснешь… — не усну. — не перебивай, — сильные пальцы больно вцепились в кожу, и лисин, едва ли не зашипев, замолчал. — ты уснешь. а завтра напишешь ему и предложишь встретиться. понял? — так точно, — сорвалось с сухих и, судя по солоноватому привкусу, треснувших губ, и только тогда артем его отпустил, сам напряженный, словно натянутая струна, смотрящий с суровой, решительной прямотой, преображающей сами черты лица и движения тела; стрелецкий так не держал осанку, у стрелецкого голос был звонче, стрелецкого здесь сейчас не было, а ожившая тень из погибшего прошлого, напротив, была. «— ну и как мне теперь тебя называть? сережа? артем? господин диктатор?.. — «ваша светлость» сойдет. с поклончиком». машина такси ждала на парковке; когда лисин вышел из нее напротив дверей отеля, вежливо пожелав доброй ночи водительнице, с неба посыпался крупный холодный дождь. наблюдая за ним сквозь окно погруженного в темноту номера, никита выкурил три сигареты в форточку — как-то алчно, до самого фильтра — и уснул прямо в кресле, не выпуская из рук телефон: сообщение брагину написал, не дожидаясь утра, потому что наутро бы не решился.

***

лаконичное «надо поговорить» от лисина с дописанными в сообщении ниже местом и временем было первым, что увидел юра, проснувшись от звука уведомления в без двадцати пяти три часа ночи. и, пусть до утра он все равно бы доспать не смог, приличия ради он все-таки тихо обматерил телефон и, отключив его от зарядки, непослушными пальцами напечатал: «вы на часы смотрели?», — а потом, спустя пару минут не дождавшись ответа, дописал: «хорошо, если важно, встретимся». а что-нибудь важное следствию правда бы не помешало: последние несколько дней — и ночей — брагин ломал свою вечно болящую от недосыпа голову над рядом вопросов, становящимся все длиннее с каждой выясненной деталью. самоубийство ульяны лисиной самоубийством и было признано, что поставило крест на теории о виновности ее мужа, которого, при подобном раскладе, можно было официально рассматривать в качестве подозреваемого в «суицидальной серии», как поэтично назвал это дело игорь, на чьем поразительном энтузиазме юрин рабочий настрой еще кое-как и держался, но все же грозился в ближайшее время иссякнуть. новых фактов не появлялось — экспертизы, отчеты и показания были изучены вдоль, поперек и наискосок, и они с соколовским и подначальными оперативниками объездили, кажется, всю москву и приличный процент подмосковья, но результат как железно стоял на месте, так никуда с него и не двигался; проще было назвать череду в чем-то схожих смертей совпадением, чем нащупать какую-то ниточку, но интуиция брагина, оживление в прессе и, соответственно, обострившийся интерес «сверху» смириться с идеей такого исхода никак не желали, и приходилось работать дальше, запивая бессонницу кофе и ужиная таблетками, потому что еда уже в горло не лезла, а виски и затылок все чаще и чаще сжимало тупой и настойчивой болью. — тебе бы к врачу, — периодически напоминал начальнику игорь в разной степени красноречивости, наблюдая за тем, как мешки под его глазами становятся больше, а речь замедляется и спотыкается то о «слово забыл», то о такой непривычный для уст полковника мат, но тот каждый раз пропускал замечания мимо ушей, хоть и сам понимал, что наведаться к специалисту действительно стоит — и, желательно, прямиком к психиатру, потому что кошмары и галлюцинации приобретали тенденцию повторяться: сначала в деталях, потом и полностью. кроме кошмаров, однако, время от времени снилось и что-то приятное; на контрасте с живыми покойниками и болтающимися в вырвиглазно лазурном небе петлями запоминалось оно, безусловно, гораздо сложнее, но в эту ночь, например, до того, как пришло сообщение, сон был настолько ярким, что, уже стоя под душем, юра отчетливо вспомнил некоторые детали: томный свет двух свечей и распахнутое окно, блеск распятия на высоко поднимающейся груди и начищенных пуговиц — на висящем на кресле мундире, капли пота, стекающие с подбородка на покорно представленную для поцелуя шею, и чуть ниже, на белом плече, — краснеющий след от укуса. от подробностей перед глазами темнело — и тяжелело внизу живота; силясь выбросить из головы эти мысли, брагин выкрутил вентиль и подставил ее под холодные струи, только легче ни разу не стало: тело упрямо не слушалось разума, да и тот, впрочем, был затуманен навязчивым образом, подвижным, объемным, как будто почти осязаемым и издающим звук — хрипловатое, нежное «тише» словно шептало у самого уха и плавно перетекало в глухой бездыханный стон. — твою мать, — промычал, уперевшись лбом в кафель, юра, когда терпеть стало совсем невозможно, — твою мать, — повторил и, зардевшись от жгучего, почти девственного стыда, совсем неуместного для адекватного — между прочим, сомнительное утверждение, — взрослого и здорового — лишь физически, разве что — человека, дотронулся до потвердевшего члена, не раскрывая крепко зажмуренных глаз. «ника,» — билось набатом в стенках гудящего от возбуждения черепа, когда он, чуть прихватив зубами тонкую кожу запястья, чтобы молчать — «тише, тише, ти-ше», как, шелестя где-то между виском и мочкой, просил чужой голос, — удовлетворял себя, и оно же, короткое, тихое и ласковое, гулким эхо плясало в оставшейся после оргазма мыслительной тишине, когда он, не потрудившись даже нормально вытереться от воды, вышел из белой от водяного пара ванной в отрезвляющий холод прихожей. стараясь не думать о том, что вообще сейчас было, он оделся, заправил постель — как обычно, всю скомканную — и с ноутбуком подмышкой наощупь пробрался на кухню; там, налив воды в чайник и щелкнув по кнопке, щедро насыпал засушенных листьев в огромную кружку и опустился за стол, но, едва открыв крышку компьютера, понял, что поработать ему не удастся — хотя бы по той причине, что поработать было буквально не с чем: все, что можно было перечитать, он уже перечитал и даже предпринял отчаянную попытку перенести все данные в кривую и постоянно скачущую табличку в excel’е — как будто это могло помочь. поэтому, посверлив, почти не моргая, взглядом горящий экран, юра вздохнул и кликнул по «завершить работу», а заварив наконец-то чай, перебрался в соседнюю комнату, где до шести смотрел то в окно, то на стену над телевизором, мелькающим кадрами animal planet, в надежде хотя бы на двадцать минут уснуть. в отделе, конечно, он вновь появился раньше, чем в коридорах закончили мыть полы, и с неизменным огромным стаканом в руке — капучино на трех эспрессо, бариста уже и не спрашивала. от тишины, нарушаемой только мерным движением стрелки часов, и недосыпа, запитого кофе, четыре стены кабинета как будто немного плыли, а пространство вокруг ощущалось наполовину — чем-то похоже на ощущение перед потерей сознания; от хорошего, долгого обморока брагин бы, в общем-то, не отказался, лишь бы дать беспокойному мозгу хотя бы чуть-чуть отдохнуть. — самому, что ли, вскрыться? — вслух спросил он, листая потрепанные по краям a4 в пухленькой папке с делом, пытаясь за чтением — хотя наизусть уже выучил каждую букву — сократить ожидание: встречу лисин назначил на полдень, а до тех пор заняться все еще было нечем; и тут же съязвил сам себе: — суицидальные мысли и разговоры с собой, красота. надо лечи… — и, не договорив, решительно потянулся к брошенному на край стола телефону и напечатал в поисковой строке лаконичное «психолог москва». когда время застыло на без пятнадцати девяти, а от кофе осталась только остывшая пенка на белом бумажном дне, он уже записался на первый прием — глаз привлекло заманчивое «гарантированный результат после двух сеансов» на сайте некого «а. а. стрелецкого», чье лицо на серьезной, чуть ли паспортной фотографии показалось немного знакомым. неудивительно, впрочем — не в первый же раз у него ощущение, будто он знает людей, с которыми встретился в первый раз, и знает давно, так давно, что на язык вместо их имен просятся чьи-то чужие: соколовского первые пару недель он, например, иногда называл совсем не похоже на настоящие имя и отчество — павлом ивановичем, а знакомого фскновца хазина (не самое, кстати, приятное из знакомств) — михаилом павловичем; возможно, на терапии следовало бы обсудить этот факт в том числе. бессонница, галлюцинации, ворох навязчивых мыслей и бешенство вегетативной нервной системы при одном только воспоминании о человеке, с которым он должен был встретиться через три долгих часа, — результат после двух сеансов с такой симптоматикой мог быть либо прямым направлением к психиатру, либо каким-то чудом, а в чудеса брагин верил в последний раз в день, когда поступил на юрфак, на котором суровость реальности и распробовал. тем не менее, капля надежды еще оставалась, и принятое решение даже немного его подбодрило — ровно настолько, чтобы спокойно дожить до половины двенадцатого, разобрав беспорядок в рабочем столе, аккуратно расставив все папки на полках и даже полив две фиалки и зацветающего декабриста, стоящие на подоконнике. встретиться договорились в кофейне — точнее, никита поставил его перед фактом, прислав адрес в ночных сообщениях; — юра приехал туда заранее и, сделав заказ, сел за барную стойку, прямо напротив окна, дождь за которым не прекращался, казалось, около месяца. долго ждать не пришлось — ни напитка, ни лисина: едва на столешнице оказалась огромная теплая кружка с его капучино (это слово в последние дни он говорил даже чаще, чем «здравствуйте»), за спиной раздались неуверенные шаги, а потом прозвучало негромкое: — юрий иванович?.. оторвавшись от изучения пухлых сердечек из пены, сложившихся в своеобразный тюльпан, юра медленно повернулся к никите лицом и, коротко с ним поздоровавшись, сжал протянутую ладонь — в этот раз далось легче, чем в первый, без пятен в глазах и тошнотворного чувства дереализации, и все-таки от касания стало не по себе. — я надеюсь, у вас что-то важное, — сказал он, когда лисин, поблагодарив бариста за принесенную чашку эспрессо и расстегнув пиджак, присел рядом; в искусственном свете горящей над ними лампы его кожа казалась почти неестественно бледной, а синяки под припухшими нижними веками — даже еще темнее. аккуратно перемешав содержимое крохотной чашки движением сверху вниз, никита кивнул и сделал глоток — сначала воды, а потом и кофе; как будто и сам ощущая горячую горечь на языке, брагин, наблюдая за этим процессом, — или точнее сказать «ритуалом»? — чуть не поморщился. — важное, да. только выслушайте до конца. — а раньше не слушал? в ответ, чуть заметно слизнув оставшуюся между губ кремá, усмехнулись. — у вас есть привычка перебивать. — я просто ценю свое время, — пожал плечом юра и обхватил ручку кружки. — и его не так много, так что, пожалуйста, к делу. что вы хотели сказать? лисин вздохнул. не опустив уголков бледного рта, не отведя взгляд, не выразив мышцами ни эмоции — и все-таки вздох был отчетливо слышен даже за музыкой (какое-то марихуанное инди, атмосферно, конечно, но слишком однообразно), звоном посуды и шумом чужих голосов. — вы… — едва выдавив этот звук, он, как будто на нем споткнувшись, чуть прикусил губу. — я? — переспросил, нахмурившись, юра и всмотрелся в его лицо: ни тени растерянности или страха, только глаза — «Боже, Господи, какие зеленые» — их выдают, их — и решительность, отчаянную, как перед поднятием на эшафот. никите потребовалось еще несколько секунд — тяжелых, бездыханных, долгих, как перед казнью, — прежде чем он все-таки ответил — на уверенном, гладком французском, приподняв осторожную интонацию на последних словах: — m'avez-vous reconnu, votre altesse?.. «— вас попробуй забыть, подполковник. проще разве что застрелиться». коснувшись холодной — похолодевшей?.. — ладонью щеки, брагин опустил тяжелые веки; тело так резко бросило в жар, что озираемое пространство, будто в мареве, поплыло. «— или можете застрелить меня. несколько месяцев совесть помучает, но потом… — ne vous inquiétez pas, вас убьет не моя рука, а ваше безумие. — ваша рука меня до безумия и доведет… votre altesse». глубоко втянув воздуха в легкие, юра заставил себя наконец-то открыть глаза. никита — «serge, meine liebe» — смотрел на него неотрывно, не дыша даже, весь неподвижный, застывший с по-офицерски выпрямленной спиной; захотелось — кому захотелось: ему, не ему?.. — провести пальцами вдоль позвоночника, прошептать: «подполковник, расслабьтесь, вы же не на плацу» — и поцеловать сверху вниз, от напряженной шеи и до поясницы, каждую косточку, но для начала было неплохо и просто сказать, разомкнув с трудом губы, на незнакомом доселе себе языке: — votre majesté impériale, — и, задержавшись на полувдохе, едва слышно закончить: — теперь правильно так, подполковник. «…взглянуть на него, бесстрашного, гордого и дерзновенно спокойного, было даже сложнее, чем приказать стрелять по воде. сергей муравьев-апостол при каждом прощании говорил, что умрет от его руки. сергей муравьев-апостол знал, что рука его даже не дрогнет — разве что голос на трех словах. — я тебя помню».