Часть 1
16 августа 2021 г., 10:13
Поезд мчался, перестукиваясь мерной дробью колес с шумом дождя. Грелль сидел у окна и скользил пальцем по стеклу, представляя перепрыгивающего через столбы человечка. Когда ехал куда-то с родителями, это помогало скоротать время. Он волновался, хотя сегодняшний путь прокручивал в голове сотни раз: вот поезд прибудет в Фалмут, вот он выйдет, возьмёт такси, назовёт адрес, написанный на смятой в кармане бумажке… Это маленький город, люди там должны быть добрыми. Стараясь расслабиться, Грелль задумался, куда пойдет в первую очередь. Хозяйка дома сказала, что вокруг почти никто не живет и поблизости есть очень красивый парк. Будет просто замечательно, если там окажутся фонтаны, ведь именно вода в движении — главная цель поездки и одно из слабых мест Грелля. Несомненно, нужно начать с фонтанов и тренироваться изо всех сил. Или сразу поехать на море? Что может быть колоритнее вечернего пляжа под дождем? До чего непростое и ответственное смешение красок! Идеально запечатлеть подобный момент Греллю удалось только однажды, на побережье Сицилии. «Вот это — настоящая тоска стихии», — слова профессора Тёрнера до сих пор не выходили из головы. Ему обязательно должно понравиться и в этот раз. Грелль почувствовал, как предплечья покрылись мурашками, и, скосив глаза на уткнувшегося в газету мужчину, что сидел напротив, посильнее опустил рукава рубашки. Что-то внутри, суетливое и встревоженное, потребовало туже затянуть хвост, потереть под очками глаза, кашлянуть в ладонь, а потом и вовсе подняться и зачем-то пойти в конец пустого вагона.
Поезд качнуло при въезде на мост. За окном промелькнуло несколько последних деревьев, и лесной пейзаж сгладился серой пустошью обрыва. Тамбур с детства казался Греллю недобрым местом, в котором неустанно гремело, взвывало, лязгало, словно там дальше, за дверью, начинался настоящий ад и черти ковали свой инвентарь. Грелль приоткрыл дверь: сырой порыв ветра ударил в лицо. Первое желание — как можно скорее, пока не обмякла от испуга рука, дернуть на себя ручку, попятиться, убежать, исчезнуть, стереть из памяти увиденное, отмотать время назад или просто наивно не поверить глазам.
Щурясь, будто настойчиво пытался разглядеть в мужчине, припавшем к распахнутой двери, кого-то, кроме пропащего, морально разбитого пьяницы, он переступил порог. Переступил, как через собственное малодушие. Войти и до аккуратного щелчка закрыть дверь полутемного тамбура стало глупейшим, но, наверное, правильным решением. Грелль встал в углу, стараясь не издать лишнего звука, будто его самого могли в любую секунду столкнуть в туманную ревущую бездну. Все мышцы свело напряжение надежды: только бы увиденное было не тем, чем казалось, только бы этот человек просто стоял и ничего больше. Людей в преддверии подобного решения доводилось видеть только в фильмах, но Грелль ни за что бы не представил, насколько страшно это наблюдать вживую. Множество спутанных мыслей за секунду пронеслось в голове. Притворяться невидимым дальше или что-то сделать? Что? Закричать? Позвать на помощь? А если не успеет и сделает только хуже? Если крик станет только толчком в спину? Может, правильнее — сорвать стоп-кран? Мужчина, перебарывая поток ветра, попробовал выпрямиться на скользкой подножке. Широкая, жилистая ладонь, крепко вцепившаяся в проём, разжалась. Долго думать не пришлось. Грелль не успел понять, откуда в нем появились такие силы, почему его так затрясло, точно в кровь хлынуло непонятное, стимулирующее все способности организма вещество. Подскочив, он схватил мужчину за воротник и что есть силы рванул к себе, оттащив от края.
— Стойте, мистер! Не надо, прошу вас, не надо!
Грелль ужаснулся от своего нелепого крика, вырвавшегося против всякой воли. Мужчина, беспомощно хватаясь за воздух, упал и сжался в судорожный комок, будто через него пропустили ток. Сердце Грелля колотилось, едва не выскакивая из груди. Все тело продолжало трясти, как в сильном ознобе. С опаской отступив на пару шагов, Грелль приподнял руки, собираясь не то закрыться, не то помочь встать. Мужчина с трудом поднялся, сильно пошатнувшись, прилип заломленными руками к стене тамбура и медленно сполз на пол. Задетая полупустая бутылка дешевого виски зашаталась и едва не опрокинулась. Руки оплетали искусные татуировки-розы. Белые, будто седые, волосы, растрёпанные ветром, скрывали лицо. Трудно было определить его возраст. Все телодвижения являли чистое отчаяние. Он сейчас, наверное, ненавидел себя, ненавидел своего спасителя, ненавидел весь мир. Сердце невыносимо сжималось, стоило только представить, как ему плохо. Разум охватил настоящий кошмар, когда Грелль услышал плач. Не хватало духу назвать этот звук плачем, вряд ли человек вообще может издавать такое… Стон, низкий, сходящий на псиный скулёж, шел из самой души. Душа эта надрывалась. Грелль почти поддался детскому, защищающему психику инстинкту разрыдаться следом.
Несчастный ощупью отыскал бутылку, наконец повернулся и поднял голову. Взгляд был настолько страшен, что промораживал грудь. Грелль затеребил нервными пальцами свой красный шарф: взгляд вцепился, казалось, именно в него.
— Пошёл… к чёрту отсюда! — сорванный в крике голос слился со стуком колес, с ветром, со всей адской кутерьмой несущегося поезда.
Сказать что-то ещё ему не хватало ни дыхания, ни сил. Несчастный оказался парнем, старше Грелля лет на десять. Седина оттеняла пепельную бледность; пьяное, грубое от безнадежности и боли лицо рассекал большой шрам. Каким бы измученным это лицо сейчас ни было, оно оставалось молодым и красивым и не потеряло гордость и мужество. Он спрыгнул бы, не войди Грелль вовремя, — это несомненно. Что же могло у него произойти? Что вообще происходит у таких парней, как он? Бросила девушка? Погиб вокалист любимой группы? Подставили друзья? Грелль нечасто смотрел незнакомцам в глаза. Теперь же делал это, чтобы выразить без слов, не подбираемых в упор, все сочувствие, бесконечно и болезненно искреннее. Глаза напротив принадлежали не человеку, нет. Зверю в последней стадии бешенства. Поезд раскачивало, и виски расплёскивался из бутылки, сжатой в руке.
— Ты оглох, придурок?! Вали, а то получишь по морде!
— Чтобы я получил по морде… Тебе придётся встать и подойти ко мне, а в твоем состоянии это будет проблематично, — восстанавливая дыхание, попытался Грелль сквозь улыбку выдавить из себя более или менее логичную шутку.
Шутка могла бы оттянуть время, отвлечь парня, хоть немного, но отвести от шага в пропасть, к которому тот был готов. Ответ распалил лицо большей яростью, вынудил через силу подняться и, хватаясь непослушными, но сильными пальцами за стену, вжать Грелля в угол тамбура.
— Ой… Моя уверенность меня подвела… Кажется, теперь спасать придется меня? — продолжая растягивать губы в дрожащей улыбке, залепетал Грелль и втянул голову в плечи.
— Ну давай, малыш, наделай в штаны, спроси, всё ли со мной в порядке, и вали откуда пришел.
Ноздри парня раздувались, как у быка. В минуту зловещего молчания показалось, что остановился поезд, затихло всё вокруг, замерло и сердце, и время. Ещё бы одно слово Грелля, ещё бы лишняя улыбка, движение, отведённый взгляд — и удара не избежать.
— Какого черта тебе надо? Или ты душу умеешь лечить?
Всё же он успел перегореть и немного остыть. Слова, выдыхаемые рвано и тяжко, стали четче и вкрадчивее. Теперь ему, скорее всего, нужно будет выговориться, пусть даже и собеседник попадётся не особо разговорчивым. Грелль радовался и даже немного гордился собой, понимая, что он на верном пути.
— Не пробовал, но моя мама психолог. Однажды к ней пришел мужчина, убежденный, что на его жену засматривается садовый гном. Представляешь?
Парень криво, судорожно оскалился. Мокрые, совсем красные от полопавшихся сосудов глаза особенно пугали. Грелль всегда думал, что такие мужественные парни никогда не плачут.
— Я… — Грелль быстро сглотнул, стараясь не показывать страх. — Вижу, тебе совсем плохо. Хуже некуда. Просто думал, может, тебе захочется поговорить. Как тебя зовут?
Он попытался сделать голос дерзким, но получилось смешно и глупо. Грелль почувствовал, как запылали щёки.
— На кой черт тебе мое имя?
Слабо держащийся на ногах парень, окинув Грелля взглядом, дернулся в жалостливой усмешке и, жадно хлебнув из бутылки, сел на корточки. Старые, рваные джинсы были слегка запачканы кровью — видимо, упал где-то на улице.
— Слушай, дружок, если ты собрался оттачивать джентльменские навыки, то не на мне. Скучно — позвони друзьям, найди себе девочку и… всё такое.
Утерев нос кулаком, он одернул закатанные рукава потертой кожаной куртки, в последнем рывке оставляющих сил стукнулся затылком о стену, закрыл глаза и остался сидеть неподвижно. Грелль, готовый в любой момент отскочить, вздрагивал от его движений, грубых и резких. Каждое рвалось из души, не давая телу совсем обмякнуть. Он выждал минуту, позволив парню, если это сейчас было для него возможно, успокоиться, и тихонько сел рядом.
— Если хотел бы найти, то нашёл. И позвонил бы друзьям, будь они друзьями и будь к ним доверие. Но я здесь, поэтому… Наверное, мне не безразлично твоё горе и я мог бы выслушать и, возможно, рассказать о своём.
Грелль переживал, что его слова, хоть и честные, звучали какими-то заученными, лживыми штампами, к тому же напоминали, скорее, одолжение.
— Смешно… Что может знать о горе облизанный папочкой аристократишка? — не в силах ни на агрессию, ни на брезгливость пробормотал будто сам себе парень и замолчал. — Курить есть? — Он скосил на Грелля приоткрытый глаз.
— Нет, прости! Я это… Не курю, — выкрикнул с лихорадочным извинением Грелль и зачем-то хлопнул себя по карманам. — Можем сейчас купить, когда выйдем, нет проблем. Где ты живешь?
Парень вцепился руками в волосы. Гримаса, которую можно выразить простым вопросом «за что?», обозначила крепкие морщины на молодом лице.
— О, чтоб меня!..
Хохот его беззвучной истерики уже не вызывал страх. Грелль не отпрянул, даже когда парень попытался с грубой, горькой любезностью всунуть бутылку ему в руку. Почему Грелль не боялся дотронуться до него? Сам не мог объяснить. На таких, как этот парень, полагалось искоса посмотреть и сдержанно ужаснуться непристойности. Грелль никак не мог разглядеть в нем непристойность. Видел глубокую боль, с которой трудно смириться даже очень сильному человеку. Сквозь резкий запах алкоголя и мужского пота угадывалось что-то еще… Тоскливое и желанное. Дождь, море и то неизъяснимое, чего отчаянно не хватало сердцу.
Мысли сосредоточились на том, что парень может в любую минуту уснуть прямо здесь. Он был так измождён, что казалось, упадет прямо Греллю на плечо, если поезд снова качнется. Что же тогда делать? Вряд ли удастся самому его поднять, хотя бы удержать. Полиция? Родители непременно узнают, а парня, скорее всего, арестуют или, что хуже, заберут в психиатрическую клинику. Нужно было как можно скорее отвезти его домой. В Грелле мигом проснулась торопливая, вежливая, однако берущая верх навязчивость.
— Послушай… — начал Грелль, набирая в грудь воздуха и протягивая дико робеющую руку к широкому плечу, — Мы сейчас купим чего-нибудь выпить, поедем к тебе домой и обо всём поговорим, хорошо? Ты живешь в Фалмуте? Где ты живешь?
Он ощутил холод в груди, совершенно безрассудно идя на такой риск. Через час позвонят родители узнать, удачно ли добрался. Отец предупреждал об опасных кварталах в этом городе. Вдруг этот парень живет в одном из них? Горячая рука беспокойно сжала запястье, и все мысли мгновенно развеялись. Так хватаются за что-то нужное, незаменимое.
— Мне не нужны твои деньги, щенок!.. — заорал парень, растопыривая ослабленные пальцы, возможно, раньше способные схватить за горло, и постепенно стихающим невнятным голосом, будто натуры его в хаотичном порядке подменяли, проговорил что-то вроде: — А где я живу?.. А где?.. А, там, да, там.
Он ткнул большим пальцем куда-то не то назад, не то вверх.
С трудом выспросив адрес и жирными буквами выписав его на бумажке, Грелль рискнул во второй раз спросить имя.
— Рейн, — кривясь, точно от ненавистной, подступающей к горлу тошноты, ответил парень.
— Рейн? Это как «дождь», да? Я люблю писать дождь.
Грелль с улыбкой кивнул за окно поезда, подъезжающего к конечной станции. Неумело прижимая к себе тяжелое тело, он подхватил вещи и вышел из поезда. Дождь припустил. Рук не хватало, чтобы достать зонт, протереть мокрые очки, убрать с лица волосы, выбившиеся из хвоста. Заплетаясь ногами и поминутно наваливаясь на Грелля, Рейн то смеялся над своим угрюмо-сосредоточенным помощником, то ругал каких-то уродов наверху, которые посылают слишком хилых сотрудников. Пытаясь вникать, Грелль отвечал робким, непонятливым смехом, умоляя быть осторожнее, когда Рейн едва не падал.
— Я Грелль Сатклифф, — впихивая в вялые пальцы растопыренную ладонь, представился Грелль, не давая засыпать от монотонной, усыпляющей езды машины.
Рейн поморщился, будто что-то сильно резануло ему слух.
— Парень, мне плевать на твою фамилию. Мы уже не в Лондоне, сечёшь?
В сонном лице мелькнуло раздумье. Снова открыв один глаз, он скривил губы в притворном ужасе.
— Сатклифф, черт возьми? На твоём месте я бы поменял эту фамилию или просто никому не называл. Она тебе не подходит.
— Я не выбирал… — Вздохнув, Грелль отвернулся к окну такси и безучастно спросил: — А откуда ты знаешь, что я из Лондона?
Рейн присвистнул.
— А то по тебе незаметно?
Его дом оказался не в таком уж и страшном месте, недалеко от моря. Вокруг было тихо и тяжелыми от дождя листьями шумел лес.
— Простите, сэр, дворецким не обзавелся, — делано осклабился Рейн.
Приглашённый толчком в спину, Грелль перестал зевать по сторонам, поднял вещи и вошёл в дом. На улице смеркалось. В прихожей перегорела лампочка, и пришлось пробираться на ощупь, перепрыгивая через разбросанную как попало обувь. Первый этаж был захламлён старыми вещами, тряпками, пакетами, какими-то запчастями, наверное, от машины. Дом, на первый взгляд, навевал тоску, даже тревогу. Пахло пивом, бензином, засохшей едой и чем-то необъяснимо уютным, чем обычно пахло в кабинете профессора Тёрнера. Грелль убедился, что в доме никого больше нет. Поднявшись наверх, он вмиг позабыл обо всем, что до сей минуты настораживало. От удивления он застыл и перестал дышать. Частично обшитые досками кирпичные стены покрывали изрядного мастерства портреты. Почти весь второй этаж был оборудован под художественную мастерскую. Запах краски, бумаги, дерева пропитал влажный воздух комнаты. В груди у Грелля трепетало. Приятная тревожность не давала с собой совладать. На середину комнаты был выдвинут неубранный стол с художественными принадлежностями и грязной посудой, а у стены, под огромным портретом сидящего в позе лотоса обнаженного восточного юноши с длинными волосами, стоял разложенный диван. Судя по скомканным грязным простыням, не застилали его давно. Взгляд упал на другой портрет: юноша совсем иного типажа, рыжеволосый, с фарфоровой кожей, держал за оба конца алую ленту, обмотанную вокруг шеи. Подойдя ближе, Грелль пригляделся: до чего мастерски прорисована каждая веснушка на игриво приподнятом плече! Какой изгиб тела, тонкого, легкого, буквально рождённого воздухом! И как он контрастирует с плотной, натянутой до предела лентой! А вот и ещё, на противоположной стене — совсем мальчик, лет шестнадцати. Скрещенные руки прикрывали соски, на запястьях темнели запекшиеся потеки крови. Неужели возможно так передать судорогу в сжатых пальцах? А глаза… У этого мальчика святые глаза. Когда-то в них было столько страданий, но теперь ничего, кроме блаженного покоя, к которому они и стремились.
Грелль прошёлся по комнате, стараясь задержаться взглядом на каждой картине. Что же общего у всех этих натурщиков? Стиль определенно напоминал Рафаэля и Перуджино. Когда-то их творчество было взято под сомнение, да и сейчас в академии его особо не жаловали. Спохватившись, Грелль быстро набрал и отправил отцу сообщение: «Приехал. Здесь здорово, жаль, погода не очень». Вскоре следом поднялся Рейн, как бы шутя извинился за беспорядок. Длинные мокрые волосы были наспех завязаны в пучок.
— Вот это да. Так ты тоже художник? — сдерживая воодушевление, спросил Грелль.
Стараясь быть с Рейном на одной волне, он подмигнул и легонько толкнул его плечом. Тот, рухнув на диван, мрачно глянул на Грелля. Потом задергал белёсыми бровями, словно не доверял собственным мыслям, начинающим проясняться. Его жесты стремились вперед слов, плохо вяжущихся в предложения. Он шлепнул себя по лбу.
— Черт!.. У тебя же мольберт там… Ты художник?.. О, черт возьми… И что ты, интересно, можешь накалякать?
— Рейнард, — не успев остыть от эмоций, прочёл Грелль вслух, щурясь на нижний угол портрета над диваном. — Так вот, что значит «Рейн»? Красивое имя.
Вскинув голову, как будто его снова толкнули, он спрятал суетливые руки за спину и без запинки отрекомендовался:
— Постимпрессионизм, парковые и морские пейзажи, пленэрная живопись. Королевская академия художеств направила меня сюда на этюды.
— Ты сядь и расслабься. Чего дрыгаешься? — спокойным, выровнявшимся до красивой хрипотцы басом велел Рейн. — Сядь, я говорю. Сюда, рядом садись.
В голосе не слышалось никакого диалекта, который в высшем обществе было принято ненавидеть, несмотря на то что ни разу его не слышал. Грелль, не заставляя повторять, присел рядом на диван, в точности на то место, по которому хлопнула ладонь Рейна. Тот налил в плохо вымытый стакан виски и придвинул своему гостю.
Грелль осторожно попросил чего-нибудь полегче и попробовал смягчить улыбкой грозный взгляд хозяина логова, но пожалел. Тот смущенного кокетства явно не оценил.
— Тебя в Лондоне не учили держать обещания?
Судя по вздувшимся на шее венам, он не шутил. Лежащая на столе ладонь сжалась в кулак.
— Учили, нормально учили. Всё хорошо! — попытался убедить Грелль и поднял машинально схваченный стакан.
Он опасался нечаянно повернуться, дернуться или моргнуть и снова привести Рейна в бешенство. Мышцы распахнутых век болели, болела и спина, выпрямленная слишком сильно.
— Твои картины потрясающие, правда. Давно ты творишь? Где учился? А этот парень, кто это? Такой яркий типаж… статичный и грозный, — засыпав первыми приходящими на ум вопросами, Грелль кивнул на портрет.
Рейн, нисколько и ничем не шокированный, плотнее сжал губы и медленно опустил голову.
— Пишу больше двадцати лет, с самого детства. Научился, считай, сам. Парень — один из моих учеников, — по порядку ответил Рейн.
— О, так ты даёшь уроки? Ты молодец! — воскликнул Грелль, не контролируя чувств.
— Расскажи мне, малыш. В чем смысл твоих пейзажей? — вопрос с наседающим любопытством прозвучал неторопливо, почти по слогам и завершился звоном прикоснувшегося к бокалу бокала.
Грелль, подавив кашель от резкого запаха и вкуса крепкого алкоголя, заговорил выразительным, поставленным голосом:
— Обилие ярких красок природы первичнее всего. Только с их помощью можно передать увиденные чувства. Да, природа чувствует, живет своей жизнью: она движется, дышит, смеётся, она изменчива и никогда не бывает скучна. Любой человеческий силуэт, возникающий на ее фоне, несёт не более чем символическую нагрузку. — Грелль сложил руки на коленях и, оправдываясь, добавил: — Этому учит современная школа.
— Бред собачий.
Короткий ответ Рейна, не намеренного далее слушать, деморализовал в одно мгновение. Он залпом опрокинул бокал, прижимая крепко сжатый кулак к столу.
— Никакие краски природы никогда не заменят красоты тела. Человеческая натура — вот настоящий язык жизни и искусства. Это движение, чувства, душа, ритм. Это начало начал.
— Я не спорю, твои картины, правда, прекрасны. Но разве это не противоречит логике? — Грелль продолжил усиленно вспоминать лекции профессора Тёрнера. Алкоголь постепенно снимал стеснение и страх. — Человек создавался позднее всего. Он лишь песчинка, способная как разрушить гармонию окружающего мира, так и быть им поглощенной. Природные стихии — это естественное могущество, гнев, спокойствие и прочее. Природа сама по себе полна чувств. Разве можно ставить на первый план человека, которого можно запросто посадить и согнуть под своё настроение? Сказать: «Посмотри вправо, изобрази страсть»… Вот и вся сложность.
Рейн долго хохотал, пока не начал задыхаться и, бессильно хлопая в ладоши, клонить голову к столу.
— Наивный мой мальчик. А тебе, вижу, здорово промыли мозги. Ты не понимаешь, каково это видеть, как, например, лицо твоего любимого меняется в момент страсти… — Голос зазвучал глуше. — Улыбку его, ещё сонного по утрам. Когда он плачет, радуется. Взгляд его, когда ты ему уже осточертел. Это нельзя сыграть. А уж изобразить так, чтоб тебе поверили, передать всю индивидуальность… Вот и вся сложность, говоришь? Чего молчишь? То-то же. И это не сравнится с солнышком, которое всходит и заходит в одно и то же время. Да что тебе понимать? Чему вас учат, кроме пустой фирменной улыбочки? А художнику, который не может отличить настоящие чувства от фальшивых, грош цена.
Чувства Грелля смешались. Поверженный столь легко, он растерялся, однако профессионализм и уверенность Рейна, как и любой талантливой, властной личности, приводили в восторг и порождали доверие. Затаив дыхание, Грелль старался вникать в каждое слово. Неужели Рейн пытался покончить с собой из-за неразделенной любви? С трудом верилось. Слишком сильным и реалистичным он виделся для такого поступка. Самоубийц считают слабохарактерными. Как неправильно... Но спрашивать было не время. Лицо Рейна менялось. Он морщился, стискивал зубы, точно сдерживал боль, растягивал обветренные губы, раздраженно вымучивая улыбку. Внезапная злоба кривила его черты. Оставаясь широко раскрытыми, светло-зелёные глаза в окружении густых сеток лопнувших сосудов, слезились от света лампы. Таких глаз Грелль не видел нигде. Ни в академии, ни на отцовских раутах, ни в кофейне на Пикадилли, куда ежедневно затаскивали совершенно чужие люди, которых заставляли называть друзьями. Даже — страшно признать — глаза профессора Тёрнера такими не были.
Переводя сосредоточенный взгляд с одного портрета на другой, Грелль, наконец прояснённый долгожданным ответом, раскрыл рот. Все они, проникнутые глубокой чувственностью, лишены обилия красок, той яркости, той дешевой лубочности, чему так страстно подражали в академии. Все они… Настоящие. «Неужели такой талантливый парень хотел так просто оборвать жизнь, которой так много в его картинах?» — застряло в голове упрямое непонимание.
— За что пьём? Эй, ты со мной?
Грелль встрепенулся и чуть было не одернул руку, которую задели длинные, крепкие пальцы.
— За… настоящее.
— Точно! За него.
За окном темнело, дождь понемногу стихал. Грелль радовался, что Рейн забыл, каким был совсем недавно. Теперь он, распаленный спором, смеялся, ударом по столу запрещал перебивать, замолкал и продолжал непрерывную мысль жестами, когда язык совсем заплетался. Говорил много, захлебываясь и задыхаясь, чтобы просто не разорваться на части. Он не просто упивался своим делом, он тоже жил им. А Грелль, подперев кружащуюся голову рукой, улыбался, изредка подхватывая разговор смешками, с ленивой уже опаской сутулился, когда рука брала за плечо. Можно было наблюдать вечно за смелыми, чувственными движениями сжимающих сигарету гибких пальцев в замысловатых кольцах. Время текло незаметно, заколдовывая все тревоги и мысли. Рейн совсем перестал казаться опасным. Усталость сильно выпившего мужчины делала его нежным, трогательно слабым. Тяжёлая голова падала Греллю на грудь, и тот без отвращения перебирал пальцами жирные, пропахшие табаком волосы. Сидеть Рейн больше не мог и, попытавшись снять футболку, опрокинулся на диван. От растерянности Грелль отрезвел. Что же делать дальше? Тайком уехать, бросить его так одного — весьма подло. С другой стороны, если наутро Рейн, протрезвев, ничего не вспомнит, наорет и грубо вытолкает в шею? Не хотелось бы такого конфуза. Однако домой почему-то совсем не тянуло.
— Ты куда? Не уходи, — жалобно простонал в подушку Рейн и схватил за руку.
— Никуда я не ухожу, не ухожу, успокойся! Тише, — зашептал Грелль.
Рука Рейна была гораздо сильнее его собственной и разжиматься не собиралась. Успокоив тем, что он останется на ночь, Грелль стянул с него мокрую от пота футболку. Грудь и живот тоже рассекали шрамы. Среди причудливых татуировок внимание привлекла одна, прямо у сердца, — цветастый череп, обвитый терновником и лентой с надписью «Double Mat». Что бы это значило? Название группы? А может, прозвище одного из любовников? Грелль вдруг задумался, много ли натурщиков побывало у Рейна в постели? Наверняка много. Таким парням запросто соблазнить кого угодно. Дождавшись, пока он уснёт, Грелль разделся, аккуратно сложил вещи рядом с диваном и лег, прижавшись к холодной стене. В чужом доме засыпалось тяжело. Никогда раньше он не ложился спать с кем-то вдвоём. Грелль прокручивал в голове возможные реакции Рейна утром, даже продумывал, что ответить. Парень что-то мычал во сне, сдвигался к стенке и небрежно забрасывал на Грелля тяжелую руку, из-под которой тот осторожно выскальзывал, умоляя успокоиться и спать.
Грелль проснулся по привычке рано. Немного тошнило, и болела голова. Солнце пробивалось в окно красно-золотыми лучами. Только теперь, близоруко прищурившись, он заметил свежие белые лилии на подоконнике. Наверное, подаренные кем-то из учеников. Потом посмотрел на спящего Рейна: обнаженная мускулистая грудь медленно вздымалась, лицо было повернуто к нему. Затемнённые синяками глаза, неплотно прикрытые, казалось, вот-вот откроются. Рейн пошевелился и повернулся на спину. Грелль сильнее укутался, заметив естественную, выпирающую из простыни мужскую выпуклость.
— Чего так смотришь? Хочешь помочь? — Рейн разомкнул один глаз, не прикрытый челкой.
Судя по спокойно-мутному взгляду, помнил он немногое из вчерашнего. Грелль не подготовил ответа на такой вопрос. Молча скрестил руки на груди и потупил глаза, потом встал с дивана и, придерживая простынь на бёдрах, отошёл к окну.
— Неслабо мы напились вчера. — Рейн зевнул и потер лоб.
В его сиплом спросонья голосе не было ни капли изумления. Голова у него, скорее всего, болела не меньше, просто он, от природы сильный, привык терпеть. Нахлынувшее утреннее стеснение заставило Грелля вжаться в угол подоконника, занимая суетливые руки, вытащить из вазы лилию и уткнуться в неё носом.
— Ух ты, чёрт… — выкашлял в кулак Рейн и засмотрелся на Грелля в заворожённый, будто даже возмущённый чем-то прищур.
Он долго смотрел глазами грубоватого, но безмерно вдохновленного мужчины. Грелль до безобразия смущался своего растрепанного, помятого вида и отрешенно разглядывал расплывающиеся силуэты на портретах.
— Надо поесть, — подняв дрожащий палец, сообразил Рейн, усиленно пытаясь прийти в себя. — Пойду приготовлю что-нибудь.
— Спасибо, я совсем не голоден.
— Сейчас тебе надо поесть обязательно, станет легче. На, прозрей. — Рейн, пошатнувшись, встал и кинул ему очки.
— Осторожней! — в секундной панике вскрикнул Грелль, едва успев поймать.
Дорогие, заказанные в фирменном магазине, отец ругал, когда Грелль их просто забывал класть на место. Рейн ответил беззаботным смешком, без малейшего стеснения потянулся, размял шею. Он все равно оставался грациозным, утреннее похмелье придавало движениям мягкости. Солнечный свет обволакивал стройное, поджарое тело. Как органично смотрелась его красота здесь, среди уютного беспорядка деревенского художника.
— А вообще от похмелья лучше помогает другое.
Грелль отскочил от неожиданного шлепка по заднице. Рейн стеснительно захлопал ресницами, передразнив его, и позвал на кухню.
Старая плитка, маленький стол, заброшенный липкой клеенкой, в холодильнике не было ничего, кроме пива, яиц, открытой банки бобов и бекона из супермаркета. Не оставалось сомнений, что парень живет один. Перестав перебарывать сонливость и откинувшись на стул, Грелль неотрывно наблюдал, как Рейн в одних чёрных трусах стоит у плиты. Ловко управляясь с яичной скорлупой, в которую стряхивал пепел с сигареты, он прихлебывал пиво из бутылки, рывком головы откидывал надоевшую чёлку с лица. Грелль через тошноту немного поел, Рейн заставил его сделать несколько глотков пива, уверяя, что от этого скоро полегчает. Пора было ехать. С прежним простодушием, явно забавляющим Рейна, он всучил ему бумажку со своим номером телефона и адресом дома, снятого родителями.
— Станет дерьмово — звонить, доктор Сатклифф? — горько усмехнулся Рейн.
— Звони в любое время.
Рейн ненавязчиво просил остаться, щекотал и сминал в ладони его руку, но отпустил.
— Эй, Грелль! Что будешь делать сегодня? — высунувшись из окна, он свистнул и крикнул вслед.
— В три часа пишу в парке! Рядом с адресом, который оставил! — придерживая дверь такси, закричал Грелль как можно громче. Боясь, что Рейн не расслышал, сложил руки у рта и повторил: — В три часа в парке! Недалеко от адреса, который написал тебе!
Он сам не ожидал, что осмелится кому-то крикнуть на улице. Живой энтузиазм, переполняющий его при виде Рейна, затмевал чувство привитых с детства манер. Это напоминало первородный инстинкт, побеждающий всё усердно вживляемое, ненастоящее. Необъяснимая сила этого парня пробуждала усыпленную на долгие годы душу.
Парк оказался и впрямь чудесным. Фонтанов здесь не было, только небольшой заболоченный пруд, в котором росли две белые лилии, а через груду искусно сложенных камней пробивался ручеёк. В отсутствие лондонской суеты солнце заливало сиреневое полотно высаженных тюльпанов. Грелль любил уединенные, тихие места. Погружаясь в работу, он мог целый день стоять за мольбертом, жадно улавливая каждый вздох природы: шелест тоненьких молодых клёнов, всплеск воды от соскользнувшего камешка, солнечный луч, преломившийся в мокрой лодочке загнутого зноем листа. Тишину умиротворенного парка нарушил рёв мотора, отдавшись болью в висках. Грелль поморщился. Притормозивший Харлей лихо сманеврировал по дорожке через бордюр.
— Как дела, художник?
Мотоциклист снял шлем.
— Бог мой… — скрыв замешательство быстрой улыбкой, Грелль уткнулся в мольберт и продолжил делать вид, что усиленно погружён в работу.
Бойкая походка Рейна, смешки, слышные издалека, значили, что покою настал конец.
— Какие мы серьезные! А ну, дай взглянуть.
Грелль бережно положил кисть и отступил, предвкушая одобрение профессионала.
— Смотри осторожней, — полный гордости и волнения, предупредил он таинственным шепотом.
Рейн, сделав строгое, внимательное лицо, оглядел картину со всех сторон.
— Так, так. Однако… — Подметив что-то важное, он закивал и постучал пальцами по мольберту. — Мне кажется, не хватает красок.
Едва Грелль успел раскрыть рот, пальцы, обмакнутые в ярко-синюю гуашь, мазнули прямо по солнечному потоку, что стелил по ручью только-только набирающее закатную красноту золото. Именно над этим моментом Грелль корпел дольше всего! До боли дикая обида вырвалась криком:
— Что ты наделал?! Ты всё мне испортил!
— Что я испортил? Лишней краской твою бестолковую пестроту не испортишь.
Грелль трясся от досады, от разочарования, от спокойствия самодовольно играющего бровями Рейна — первого мастера, так откровенно не оценившего его творчество. Слёзы сами текли по щекам.
— Кто-то говорил, что природа живет и чувствует. Глядя на это, с сожалением понимаю, что она глуха и слепа. Абсолютно. Она мертва. Ничего, кроме заманчивых смешений цветов, романтизированных не в тему.
— Ну как же? Ты приглядись. Усталость солнца перед закатом… — Грелль, всхлипывая, принялся ревностно доказывать, ссылаться на множество скрытых символов, объяснять смысл каждого цвета, углубляться в их философию, но мрачнеющий Рейн в ответ только беспощадно качал головой.
— Ничего из этого тут не вижу. И ты тоже.
Ловкая рука сорвала очки.
— Эй! Перестань! Отдай мне, Рейн, пожалуйста!
Совсем обессиленный от такого незаслуженно глумливого к себе обращения, Грелль опустился на корточки и обнял колени. Рейн сел напротив, лицо его стало очень серьезным.
— Художник видит сердцем. Я и тебя отлично вижу, а еще вижу в твоем творчестве руку какого-то большого умельца пудрить мозги. И запомни, нельзя прочувственно изобразить жизнь, если совершенно не познал ее.
— Я познал жизнь. — Грелль возбужденно вскинул голову. — Я один из лучших студентов, мы с родителями объездили полмира, я много читаю, изучаю искусство и культуру разных стран…
— А я говорю, ты совершенно не познал ее, — поднявшись, со вздохом бросил Рейн через плечо.
Грелль мог бы продолжить упрямиться, попросить оставить его, даже, наверное, рассердиться, даже уйти. Но заявление эпатажного мастера побудило, успокоившись, слегка обдумать. Сила и резкость Рейна приводили в растерянность и вместе с тем привлекали. Грелль любил и всегда готов был учиться, стоило только довериться. Необъяснимое чувство подсказывало, что Рейну не безразлично его творчество и он правда хочет помочь.
— Может, тогда попробуешь немного поучить меня? — с робким вызовом обратился Грелль, промокнув платком глаза.
— Жизни? Дорого, однако, тебе обойдётся.
— Я могу заплатить. Сколько ты хочешь? То есть я не про жизнь. Я про… — Грелль замялся, не понимая, почему Рейн не может перестать смеяться.
— Уже вижу, что ты безнадёжен, — тот махнул рукой и, отвернувшись, стал забавляться с баночками гуаши.
Безнадёжен. Слово, которого больше всего боялся Грелль, стрельнуло разящей пулей.
— Неправда! Я умею слушать. Просто скажи, что нужно делать.
— Тогда кончай ныть, и погнали кататься. — Рейн резко повернулся и толкнул подскочившего Грелля в плечо.
Настойчивое приглашение прозвучало весьма пугающе.
Грелль, зашипев, как от сильной боли, потрогал испачканную Рейном рубашку. Довольный хулиган состроил жалобную гримасу.
— Дерьмовый ты художник, если боишься испачкаться!
Не вообразимая ранее буря чувств взвинтилась в груди Грелля. Впервые захотелось, переломив себя, демонстративно нарушить принципы жизни, к которой привык. И было это магическим образом связано с Рейном, с этим кипящим беспредельной энергией парнем, что манил за собой в опасную и соблазнительную неизвестность. Грелль зачерпнул пальцем немного зелёной краски и с пугливой резвостью мазнул не особо сопротивляющегося Рейна по носу.
— Один — один? — гордый, что начал усваивать первый урок, заулыбался он.
На мотоциклах Грелль никогда раньше не катался. Шум и скорость наводили панический страх. Рейн заставил его надеть прихваченную с собой куртку, хотя Грелль уверял, что ему совсем не холодно. Худощавое тело смотрелось в ней мужественнее.
— Он весьма дорогой… Наверное, не дешевле автомобиля? — Грелль с осторожностью коснулся кожаного сиденья.
— Автомобили — скучный отстой, там не ощущаешь свободы. Впрочем, главное — понимать, во что вкладываешь деньги. — Рейн выплюнул докуренную сигарету и заботливо надел на Грелля шлем.
— А сколько тут этих… Джоулей?
— Джоулей? Столько, сколько в твоём загоне лошадок нет! — Рейн поперхнулся смешком. — Не вздумай сильно мотнуть головой, а то можешь остаться без неё.
До смерти напуганный Грелль примостился сзади Рейна и растопырил пальцы.
— А за что держаться?
Рейн похлопал себя по груди.
— Что? Подожди, Рейн! Я не умею! — пытаясь перекричать шум заводящегося мотора, запаниковал Грелль от осознания, что ему впервые придётся обнять парня.
Ревущий монстр, подорвавшись с места, стал развивать скорость, и все неловкости и приличия как рукой сняло. Они мчались по трассе, становящейся все ровнее, все безлюднее, все бесконечнее. Поверхность земли перестала ощущаться совсем, а гонка сравнялась с неуправляемым полетом в бескрайность неба. Мимо мелькали столбы и деревья, которые замирающее сердце не позволяло считать. Шум и скорость — эти ломающие психику факторы утихали, приручались, сживались с телом, делаясь какими-то невозможными, антинаучными. Грелль чувствовал, как немеет лицо, наверное, бледное, глупое и испуганное сейчас, и радовался, что под шлемом его никто не видит. Сошедший с ума ветер надсадно свистел в ушах, прорывался внутрь, буйствовал в складках шарфа, ласкал и царапал шею и все голые участки кожи, до которых мог достать. Краски пейзажа вокруг выглаживались однородной стеной, выгорали до абсолютной ненужности, до прозрачности, из которой рождался воздух. Один только воздух, никогда не вдыхаемый раньше, со скоростью света опьяняющий Грелля. Именно в этом воздухе бушевали сотни-тысячи миль в секунду, ньютонов и лошадиных сил, от которых Грелль наивно и бессмысленно пытался бежать. Именно в этом воздухе, в крепкой смеси адреналиновых, веселящих газов, и была жизнь, которую так знал Рейн. Вжавшись в сиденье, Грелль закрыл бесполезные теперь глаза и посильнее обнял Рейна, хладнокровного и могущественного, повелителя дорог. Руки, окоченевшие от страха, намертво сцепленные на его животе, расслабились и поднялись выше, к широкой, крепкой груди. Дорога петляла круче, Харлей, не сбавляя скорость, резко клонился вбок, и иногда казалось, что он со всего размаху опрокинется на асфальт. Но Грелль больше не боялся. И пропало начисто стеснение этой самобытной близости, что раньше так нелепо представлялась постыдной. И не замечалась боль в нечаянно соскользнувшей и обожженной о глушитель щиколотке. Внутри не осталось ничего, кроме безмерной лёгкости и желания прижаться крепче к сильной спине, необъяснимо родной, будто способной защитить от быстрой, разбивающей вдребезги и, наверное, безболезненной смерти. Сердце приятно подскакивало на мягких пригорках, упиралось к самому пределу в ритм пульсирующей на спидометре стрелки, и мышцы пресса поджимались от сладостной щекотки. Красным вихрем развивались, обвивали шею и били в лицо волосы, с которых сорвал резинку Рейн или Грелль сам, а может быть, ветер, одуряющий до помешательства, беспредельного, как дорога, как свобода, как это мгновение. На одном из поворотов Рейн притормозил.
— Я поворачиваю — наклоняйся влево! Да не вправо, а влево, идиот!
Дорожная разметка вытягивалась одной линией, слабела и исчезала вовсе. Разрываемый ощущениями, потерявший голову, Грелль смеялся, отпускал и поднимал вверх руки, пытаясь ухватиться за плотный, такой осязаемый воздух, кричал, чтобы Рейн попробовал разогнаться ещё сильнее. Двое мчавшихся навстречу байкеров подняли руки, поднял и Рейн. Грелль машинально тоже поднял и, не в силах перехохотать шум мотора, заорал:
— А что это значит, Рейн?!
Доехав до пляжа, остановились около захудалого, одиноко стоящего у дороги бара. Грелль близоруко щурился в дымный сумрак маленького помещения. Не способный так же быстро, как Рейн, приходить в себя, он опирался на его руку, готовую в любой момент подхватить, рвануть за собой, сделать что-то непредсказуемое, запретное, оберегающее. Мужской низкий голос из динамика, чем-то похожий на голос Рейна, обволакивал, как уютная горечь табака в воздухе. Рейн запрыгнул на высокий стул у барной стойки, с дружелюбной грубостью стукнулся кулаком о кулак бармена и попросил четыре стакана виски и куриные крылышки. Грелль вздрогнул и сжался от взрывного припева.
— And then she'd say it's OK, I got lost on the way!
Он тронул заболевшие уши и сам на миг поверил в то, что сбился с пути. Один миг растерянности, что сделал неверный шаг и дороги назад уже нет. Один миг отрицания провидения, которое вело к неразъясненной цели. Вело, подгоняло его, безвольную игрушку судьбы, слепого воина небесного короля.
— Supergirls just fly, — успокаивающе убеждал смириться певец.
И Грелль принял это. Так же слепо. Принял, как горький дурман алкоголя, как прикосновение чужой руки, от которого стая бабочек под рёбрами устраивала настоящий переполох. Успокоенный и повеселевший от шуток Рейна, Грелль, поскрёбывая ногтями по краю поцарапанной барной стойки, продолжил любоваться. Мечтая растянуть эту секунду, минуту, час до вечности, безмятежно упивался простотой движений Рейна, глазами, прикрытыми в удовольствии, губами, пальцами, блестящими от куриного жира. Всё в нем было исполнено глубины и изящества жизни. Рядом с ним Грелль почувствовал себя спасенным из-под власти уродливого, калечащего мира, вырванным из-под контроля, от которого давно устал, хоть и притерпелся. Он просто не знал, что можно жить как-то по-другому. До чего же трудно было отвыкать после каждой сказанной фразы незаметно следить глазами, не кашлянул ли кто в ладонь. Грелль не сразу поверил: рядом с Рейном можно улыбаться, не боясь, что твоя улыбка слишком вульгарна, и смеяться, когда смешно, а румянец не грозит потерей репутации. Ссутулившись, он рефлекторно вздрагивал, забывая, что здесь его никто не хлестнёт по спине. Говорят, что бывшие заключённые тоже долго страдают, избавляясь от былых привычек. Свобода, которую источал Рейн, была невообразимым счастьем.
Грелль быстро разомлел и позволил Рейну творить с собой забавно-ужасные вещи. А Рейну было в радость утыкаться носом в его шею, гладить по груди, когда Грелль закашлялся, прикурив первую в жизни сигарету, послать к черту, когда тот попытался расплатиться, а потом и вовсе уволочь на берег моря. Закат, расплываясь багрянцем, слепил опьяневшие глаза. Грелль забыл, как разулся и наскоро подвернул джинсы. Застигло врасплох наслаждение от покалывающего босые ноги песка, игриво-буйной ласки волны, слишком быстрой, чтобы от неё убежать. Но Грелль пытался и оказывался неумолимо подхваченным на руки, беззащитным и проникнутым тревожной радостью. Красный шарф совсем растрепался и больше не сдавливал горло. Чувства, накладываясь одно на другое, как акварельные мазки, побуждали сопротивляться, чтобы вместе с поддавшимся Рейном рухнуть на мокрый песок. Зачесывая назад обеими руками волосы, лезущие в лицо, Рейн запрокидывал голову, открывал рот, потому что не хватало воздуха, и жмурился до слез небрежного и невыносимо притягательного мужчины. Грелль все равно боялся потерять интерес к природе, ведь это было для него равносильно утрате способности писать вообще, что казалось страшнее всего. Он боялся в полной мере почувствовать себя, как и человека рядом. Боялся предосудительного, но волнующего слова, которое называют «любовь». Трудно раскрыть свои чувства, если тебя слишком долго заставляют их скрывать. Морской пейзаж вроде бы оставался пейзажем. Но что-то было другим. Всё было другим. Оно хлестало не выразимым в красках цветом — красным, солёным, мокрым и теплым, как кровь, как жизнь. Гремело внезапным раскатом, подпалившим пух падших ангелов. Хрустело на зубах, пахло тучами из сигаретного пепла и накрапывающим дождем.
Грелль предложил Рейну поехать к себе. Не терпелось покормить его, окружить, каким мог, уютом и, конечно, показать свои картины. Не терпелось стать для него идеальным. Припарковавшись у калитки уединённого каменного дома, Рейн снял шлем и растопырил руки.
— Роскошь лондонской богемы!
По пути он успел пройтись по бордюру, пересчитать все, почему-то особенно вызвавшие у него смех, кусты, постриженные под аккуратные шарики, сорвать цветок с клумбы и вставить Греллю в волосы, передразнить «накуренную» каменную лягушку и повисеть на колонне у входа.
— Ванная наверху, слева, прямо у лестницы. Помой руки и спускайся. Можешь принять душ, если хочешь, — пояснил Грелль, убирая его ботинки на полочку. — Я сегодня готовил сырный суп. Или могу сделать сэндвичи. Ты любишь сладкое? У меня есть шоколадные вафли. Или ты больше любишь с кленовым сиропом? Я, если честно, не очень понимаю его вкус, странный. А его почему-то везде добавляют, даже в курицу…
— Ух, ты! Вот это кайфовая задумка! — Рейн скатился по перилам витой лестницы.
Грелль, сконфуженный от того, что его сейчас не слушали, улыбнулся и зачесал висок.
— Смотри аккуратнее! — Он машинально потянул руку к Рейну, который тряс и подбрасывал шарик со снегом, мерцающий сине-зелёными сполохами. — Это из Исландии. Какая там красота!.. — Подняв к потолку мечтательные глаза, он повёл рукой по воздуху. — Есть пара картин оттуда. Хочешь, покажу потом?
— Извольте, леди. Только сначала дайте выпить. Боюсь, я трезвею и ваше творчество осилить не смогу.
Грелль вздохнул от безысходности, необъяснимо приятной и тёплой, которую иногда навевала резкость Рейна. Она напоминала летний, грибной дождик, согретый пробивающимся солнцем. Протерев бокалы, Грелль достал холодное Шато, поставил вафли в микроволновку.
— Дай сюда, страдалец. — Рейн с жалостным лицом выхватил у Грелля бутылку, с которой тот не мог совладать, без труда откупорил и отпил прямо из горла. — Вот это убойная вещь… — Его всего покоробило от терпкости.
— Надо аккуратно пить! Потихоньку, вкусом наслаждаться, — рассмеялся Грелль и придвинул ему тарелку с вафлями.
— Аккуратно, потихоньку… Аккуратно и потихоньку ничем наслаждаться нельзя!
Рейн, игнорируя вилку с ножом, схватил вафлю рукой.
— Ты пока ешь, отдыхай. Если хочешь, иди в комнату. Я чуть-чуть поработаю, хорошо? — попросил Грелль, подвязывая волосы.
Рейну наскучило быть одному. «Мастерской» Греллю служила просторная комната со светлым замшевым, даже на глаз мягким диваном. Попади на такой краска — пиши пропало. Приятный коричневый цвет обоев весьма расслаблял, как и цветочный аромат духов. В углу стены блестел от чистоты узкий незатопленный камин из белого камня. Закатав рукава, Грелль пытался спасти испорченный в парке пейзаж. Фанатичное усердие напрягало каждую мышцу тощей мордашки, заостряя до скульптурного совершенства. Боролся, словно его мазня была душой какой-нибудь очередной безнадежной твари. Он будто даже и не дышал. Иногда выпучивал глаза и с шипением втягивал воздух сквозь сжатые зубы, и становилось понятно, что вот-вот сделает ошибку. Но не делал. Тогда расслаблялся, отводил в сторону женственно тонкую руку, не запачканную ни каплей гуаши, прикрывал трепетные веки, что-то усматривая в пустоте. В этот момент он ничего не видел вокруг себя, только нечто, чертовски непонятное грешным людям. А когда невзначай, потянувшись за кистью потоньше или за баночкой свежей краски, поворачивался в профиль, свет лампы преображал бледное, кукольное личико нездоровой желтизной Караваджо. Сам того не замечая, он переполнялся чистым, святым изяществом. Рейн закурил.
— Ты не мог бы выйти на террасу, пожалуйста? — не отвлекаясь, попросил Грелль.
— Дом всё равно не твой! Какая тебе разница?
— Да, и хозяева вряд ли будут в восторге.
— Извини, они сами согласились сдавать жилье! Всё, что тут теперь может случиться, — их проблемы.
Рейн недовольно хмыкнул и подошёл к подоконнику. В маленькой рамочке пестрел уныло и пошло написанный маслом горный пейзаж.
— А это чья… «Дорога в облака»? — прочитал он название.
— Это профессора Тёрнера. Он преподаёт у нас. — Засиявшего Грелля на вздохе пробрала дрожь. Он отложил кисть. — Он обожает пейзажи. Да, только их. Эта картина была написана в Баварии. Представляешь, мы тогда с родителями тоже туда ездили, и я рисовал вместе с ним, он мне помогал! Сейчас покажу… Ты посмотри на его картину, какой колорит! Сколько свободы и свежести. А эта дорога… Такой прекрасный и жуткий символизм!..
— Ээ… Ну да, типа того. — Рейн с опаской глянул в зачарованные глаза Грелля. — Ты спишь с ним?
— Рейн!
Лицо глубоко уязвлённого юноши впервые вспыхнуло негодованием.
— А что такого? — Рейн, слегка даже растерявшись, развёл руками. — Да ладно тебе, я пошутил.
— Он удивительный человек, Рейн. Несколько раз ужинал у нас дома. Отец иногда организовывает выставки художников, а еще помогал ему открыть галерею в центре Лондона, он ведь работает с недвижимостью. Профессор очень справедливый, властный и строгий, заслужить его признание мечтают все в академии.
Грелль взялся за карандаш и стал что-то строчить в пухлом от исписанных листов блокноте.
Рейн, не находя приличных слов в ответ на рвение наивного юнца, покачивал головой и курил в приоткрытое окно.
— Что ты там пишешь? — заглядывая через плечо, не вытерпел он. Вглядевшись, прочитал пару строк и тут же от смеха впечатался щекой в стекло. — Ты что… пишешь аннотацию к своей картине?
— А что не так?.. — Грелль, виновато краснея, попытался прикрыть написанное.
— Это так же… это так же, как… — Истеричный хохот не позволял ни говорить, ни дышать. — Как брать интервью у самого себя!
— Но почему? Нужно ведь прописать каждый символ, чтобы люди понимали, что хотел изобразить художник. Я всегда так делаю. Профессор Тёрнер так советует…
— Ради всего святого, Грелль! Это такая глупость! Люди хотят смотреть твою картину, а не что-то там читать! Они должны понимать всё безо всяких аннотаций, а какой смысл тогда в живописи?
Закинув ногу на подоконник, он минуту сидел с закрытым ладонью лицом и подергивал плечами.
— Хочешь взглянуть? Это, наверное, моя любимая… — Грелль, потеряв былую уверенность, полез в этюдник. — Профессору Тёрнеру очень понравилась.
Это, почему-то названное «Мюнхенским сплином», представляло из себя осенний парк на рассвете, скамейку и ссутулившийся силуэт на ней. Никаким сплином здесь и не пахло, зато очень пахло слепым подражательством бездарному профессору.
— Как жаль, что невозможно создать всех красок, чтобы описать красоту мира, — Грелль неестественно вздохнул, явно копируя чью-то манеру. — Профессор Тёрнер так говорит. Я охочусь за цветами природы в любом новом месте, где бы ни появлялся, смешиваю десятки оттенков, чтобы передать шум моря, могу часами изучать форму кленового листочка, но… Ох… Ты не представляешь.
— Созданы все краски, дарлинг. — Рейн с силой положил руку ему на плечо. — Не в красках дело, как ты не понимаешь? Человек, находясь в гармонии с природой, может воплотить красоту, естественную и чувственную. Отдельными элементами мир не существует и не воспринимается. Потому в твоих картинах никакого мира, никакой красоты его я не вижу. У тебя есть талант, но ты прячешь его под какими-то дурацкими условностями, заморачиваешься техникой… Как будто… Как будто нарочно делаешь всё фальшивым. Зачем?! Настоящее вдохновение художника ни в красках и их смешении, а в ритме, понимаешь? Уловить его — большое искусство, вот что. Ритм, он во всем: в движении, в музыке, в дыхании, даже в биении сердца. Не нужно ничего больше выдумывать.
— Но ведь сейчас в моде стилизация под постимпрессионизм. Непринужденная игра с цветом, собранная по элементам действительность… — Голос Грелля стал проседать. — Профессор Тёрнер всё время говорит…
— Профессор Тёрнер, профессор Тёрнер, профессор Тёрнер, профессор Тёрнер! — рассвирепев, заорал Рейн в побледневшее лицо Грелля. — Да ты знаешь, что я делал с твоим профессором?! Я имел его в зад, и ему это нравилось! Ты рвёшь задницу, чтобы быть лучшим, но для кого?! Ты пытаешься угодить своему наставнику только потому, что у него есть крутое звание и способность ловко влезать в голову. Поздравляю! Ты правда считаешь, что он такой святой и любит тебя? Господи! Галерея, выставки? Ты серьезно не понимаешь, что к чему? Ты видишь в нем только образ, тобой созданный, и не хочешь признать, какой бездарью он является на самом деле! И кстати, каким дерьмом он является как человек. Почему?! А потому что ты просто боишься увидеть самого себя. — Крепко схватив Грелля за костлявые плечи, он тряхнул его. — Увидь себя! Увидь, Грелль! Открой ты, наконец, глаза!
Расплачется мальчишка или нет — плевать. Шумно выдохнув носом весь воздух из легких, Рейн попробовал успокоиться. Он был слишком горд и уверен в себе, чтобы врать из ревности. Грелль смотрел широко раскрытыми, будто только что прозревшими глазами, и это давалось ему с болью. Каким бы сломленным ни был, он не умел злиться и ненавидеть. На лице читалось спокойное и страшное: «Я не могу отличить настоящие чувства от фальшивых. Грош цена мне как художнику, ведь так? Так ты учил?» Но отличить он мог — это было его особым даром, поэтому к нему так рвалось сердце. Просто боялся, осознав весь масштаб этой фальшивости, не выдержать да улететь обратно в родные края.
— Грелль, скажи честно… Тебе самому нравятся твои картины?
— Нет. — Бросив карандаш, Грелль резко опустил голову. — Черт! Я не знаю, Рейн. Они не такие талантливые, как твои.
Нерешительная рука потянулась к карману Рейна, из которого торчала пачка сигарет.
— Чем ты хочешь заниматься дальше? Когда закончишь учиться и всё такое…
— Ну… Отец всё ещё надеется, что когда-нибудь я займу его место.
Пожав плечами, Грелль лёгким, осторожным котёнком запрыгнул на подоконник и придвинулся ближе к Рейну.
— Что ж за место такое?
— У него сеть агентств недвижимости по всей Британии — «Locky». Может, знаешь? — затянувшись сигаретой, Грелль пробубнил в ладонь, точно стыдился.
— Тогда зачем тебе творчество? — Лицо Рейна свело зверским недоумением. — Жизнь офисного планктона… Давно присмотренная невеста из богатой семьи, потом двое детей, утро, классно проведённое в пробке, тупые ток-шоу по вечерам, по уикендам — редкие посиделки в пабе, куда мечтаешь поскорее утащить свой отсиженный зад.
— Лучше я ещё раз с тобой прокачусь! — нервно хохотнул Грелль. — Буду кататься каждый день. Без шлема и у тебя на коленях. — Очень решительно сказав, он замолчал и густо покраснел. — Извини… Неудачная шутка.
— Идея неплоха, можно устроить, — подхватил Рейн, нисколько не смущенный.
— Да… — на тяжком вздохе продолжил Грелль. Голос его наполнился горьким пониманием. — Отец считает, чтобы разбогатеть и прославиться, талант иметь вовсе не обязательно. Однако оплачивает учёбу. Мои картины даже покупали, но, теперь понимаю, просто из уважения к отцу.
Рейн долго молчал, глядя в пустеющие глаза Грелля.
— Однако оплачивает, — настойчиво повторил он его слова. — Значит, любит и верит в тебя, не так ли? Ну а ты сам чего ждёшь от творчества?
— Я живу этим с детства, Рейн. Всей душой. — Лицо Грелля загорелось такой сильной страстью, что испугало, голос потерял выразительность прилежного ученика. — Очень страшно осознавать себя пустым как художник. Просто хочу, чтобы мое творчество чувствовали и запоминали. Чтобы ценили по-настоящему, чтобы понимали, чтобы верили, не из-за денег и не из-за отца… Какой иначе смысл? Я вкладываю душу в каждую новую картину и не хочу себя жалеть! Понимаешь, так важно иногда немного тепла, без лести и лжи. Хоть бы слово, а так помогает. И тогда сразу хочется свернуть горы и хочется отдаваться больше и больше. Это… Это как будто… крылья снова можешь раскрыть, и не страшно падать. И никаких денег это не стоит, как и пустой славы. Профессор Тёрнер… Он ведь такой справедливый, опытный и строгий… Все в академии мечтают заслужить его признание… все мечтают…
Он повторял затихающим эхом. Юношески гладкий лоб резанули морщинки. Грелль отодвинул бокал и глотнул из бутылки вина.
— Мне одиноко, Рейн. Для меня его признание было огромной мотивацией. Я считал его своим идеалом и был счастлив. Он единственный, кому я доверял, кто по-настоящему поддерживал и видел во мне потенциал. Я так думал. Хотел думать. Вот и получается...
— Твой профессор — лицемерная бездарь с манией величия, и на твою душу ему плевать. Искусство для него — это деньги и толпа таких же бездарных, как он, обожателей, завидующих друг другу. Увы. Иметь кумира нормально, но тебе пора самому поверить в себя и перестать так зависеть от мнимых авторитетов. Чтобы тебя заметили достойные, более опытные художники, совсем не обязательно идти в ногу с модой. Не ограничивайся жанром и стилем, не бойся раскрыться, иначе зароешь свой талант в землю.
Грелль поежился, хлестнутый словом, но спорить не стал. В плотно сжатых губах впервые обозначилась мужская выдержка. Всё понял. Он был ангелом, но не идиотом. Поджал под себя ноги и, перебарывая застенчивость, положил голову на плечо Рейну. Широкая мужская ладонь дерзко ухватила и смяла не успевшую улизнуть руку. Ухоженные ноготки игриво царапнули и пощекотали в ответ. Просто молча сидели рядом. Грелль, расслабленный вином, безо всякой беспокойной мысли, посмотрел вверх. От этого взгляда по спине бежал ласковый холодок. Потом, щурясь, любопытно вгляделся в лицо Рейна — изучал шрамы. Приоткрывая рот, порывался спросить их происхождение, но не успел.
— Может, включишь какую-нибудь музыку? — Рейн кивнул на выключенный ноутбук. — Тихо, как в гробу.
— Конечно, сейчас! — Грелль бодро соскочил с подоконника и зачем-то побежал на кухню. — Я ещё вина принесу! Тебе не холодно? Может, камин растопить?
Вернулся с бутылкой в руках и какой-то вычурной коробочкой.
— Вот так романтика, — захихикал перебравшийся на диван Рейн, глядя, как Грелль с воодушевленным лицом зажигает свечи.
— Это хорошие, французские. Пахнут так приятно — апельсином и имбирем.
— У нас что… Рождество? — Рейн от смеха плюхнулся лицом в подушку.
— А знаешь, что я включу? — Грелль, перебирая в ноутбуке музыку, запустил пальцы в волосы. — Я включу Шопена. Мне теперь кажется, этот вальс о тебе.
Грелль безумно радовал глаз. Как бы Рейну ни хотелось вскочить, засмеяться, спихнуть его со стула, до смерти исцеловать и искусать нежную, не прикрытую рубашкой шею, он просто не смел. Ни один натурщик ещё не мог так влиять на него. Никто не мог… Эта странная природа красноволосого юнца с ванильными мозгами и ангельским сердцем делала Рейна слабым, заставляла порой беспокоиться, задумываться о собственной достойности. Возвращало в норму только желание поскорее набить морду любому, кто прикоснется к нему. И Рейн, прищурив от света лампы один глаз, точно накуренный идиот, смотрел, как Грелль в сонный такт музыки плавно чертит пальцами в воздухе. Растрепавшиеся волосы, которые еле удерживала резинка, были словно огонь нерастраченной страсти. Он весь горел изнутри — это чувствовалось. В мире, где он жил, страсть принято подавлять. Какое это должно быть мучение… Рейн долго не продержался и, подойдя, опустился перед Греллем на одно колено.
— Повальсируете со мной, леди, или я в ваше сердце не прохожу дресс-код?
— Ну хочешь, включи что-нибудь сам. — Грелль, трогательно смущенный, придвинул ему ноутбук, который Рейн тут же утащил на диван.
Начало песни показалось Греллю вполне спокойным. Он тихонько стал покачиваться на стуле.
— Кто это поёт?
— Ты с Луны свалился?! Это же U2! Я говорил тебе о ритме — давай, не стесняйся, попробуй почувствовать. — Рейн щёлкнул пальцами. — Расслабься. Ты ведь не экзамен сдаёшь.
Требование чего-то нереального ошеломило до полуобморока. Теряться нельзя. Пара секунд борьбы с осторожностью — и тело ощутило всё беспечное очарование вечера и разлегшегося на диване Рейна. Оно пьянило и тянуло, но становилось слишком интимным, чтобы без страха попытаться стать его частью, хотя бы приблизиться. Грелль, пряча краснеющее лицо и улыбку, распустил волосы и сильнее качнул головой. Рейн прикусил губу и поманил к себе. Силе его притягательности не находилось объяснения. Он не дразнил и не играл. Он просто был неизменно уверенным и открытым. Хищный взгляд тревожил и стремительно горячил всё внутри. Грелль знал, что из этого плена уже не вырваться, но безрассудно принимал и любил сейчас каждое мгновение. Стараясь попадать в бойкий, но достаточно грациозный ритм, он на носочках подошёл к кровати. Задор песни подстрекал на какую-нибудь шалость. Грелль, увлекаясь собственной робостью, обхватил себя за плечи.
— Всё круто. Продолжай. Делай так, как чувствуешь себя, — подбодрил Рейн, больше не стесняя его улыбкой, и лёг поудобнее.
Слегка играя глазами, Грелль снял очки. Музыка на припеве ударила в голову, как вино. Он инстинктивно зажал уши и, должно быть, закричал. Сердце замерло и продолжило биться совсем в ином ритме, который — дико хотелось верить — чувствовал и Рейн. Мышцы окончательно расковало. Грелль смеялся, жмурился, тряс волосами. И было уже плевать, насколько вульгарно он выглядит. В рубашке стало жарко. Дыхания не хватало. Тело требовало больше свободы, больше воздуха, больше Рейна… Пальцы, не слушаясь, расстегивали пуговицы. Нетерпеливо схваченный за бедра и прижатый к сильному, возбужденному телу, он напрягся. Не хотелось сопротивляться, не хотелось останавливать Рейна, не хотелось, чтобы он себя сдерживал. Пересиливая оставшийся страх, Грелль желал покоряться своему требовательному наставнику до конца. Согревая дыханием, он поцеловал каждый палец ладони, что провела по губам.
— Я ещё ни с кем… — с горячечной дрожью прошептал он. Дыхание частило в такт взволнованному сердцу.
Грубая сила сменилась бережными объятиями. Утешая, Рейн гладил и целовал взмокший лоб. Аромат его одеколона горчил морем.
— Всё хорошо, мой ангел. Доверься мне.
Рейн коснулся губами и носом ямочки под волосами — до выворачивающего безумия слабого места. Грелль доверился, теряя ощущение реальности. Припухшие глаза Рейна грозно и чутко следили за его реакцией. Сухие, мозолистые ладони пробрались под рубашку. Первые прикосновения отдались в груди мощным разрядом, запускающим жизнь. В узких джинсах стало особенно тесно. Грелль прикусил губу и в беспокойном нетерпении глянул на нижнюю часть своего тела. Дыхание слилось с ритмом затихающей музыки. Губы согревали озябшую с непривычки кожу. Рейн подхватил его, обмякшего, на руки и унёс в ванную.
Грелль никогда раньше не принимал ни с кем душ вместе. Под струями тёплой воды, словно под дождем, он в осторожных ласках трогал мокрое жилистое тело. Боготворящие пальцы, сдерживая дрожь, обводили татуировки и шрамы. Будто пытаясь залечить, перебирали горящие перья рваных наколотых крыльев. Буйный колорит безумно вдохновлял и страшил. Разомлевший от вина, Грелль вплотную прижимался грудью к мощному рельефному торсу, закрывал глаза и чувствовал каждый его изгиб, жар, силу и неутоленный голод. Пробуя языком металл серёжек, шептал на ухо Рейну о его красоте. Но только провоцировал. И резко оказывался прижатым так сильно, что кружилась голова и из груди вырывался бесстыжий стон. Дыхание останавливалось, и Грелль, должно быть, умирал, но крепкий, колючий поцелуй возвращал к жизни, бурной, свободной, настоящей. Рейн был прекрасен. От грубого очарования сводило мышцы и пробирало нутро. Грелль укорял себя, что больше не может оставаться чистым, не может просто любоваться. Предательское тело с голодным рвением отзывалось на ласки. Хотелось недопустимо большего. И Рейн не дал опомниться.
Эта ночь была для Грелля, только для него. Грубость Рейна, наверное, вполне способная причинить боль, сперва пугала. Но Рейн умел быть нежным. Руки мастера, художника, любовника ласкали деликатно и долго, возводя первую близость в ранг высшего блаженства. Как бы Грелль ни хотел и ни порывался сделать приятно и Рейну, тот не позволял. Под тяжестью тела Грелль доверчиво раскрывался, внимал его ритму — дыханию, сердцу, мягким, глубоким движениям, запаху, теплу кожи. С закрытыми глазами пропускал, как ток, сквозь себя, сквозь чувства и мысли всю полноту его природы, принимал его и отдавался сам. Без конца, без остатка. Он чувствовал его везде, каждой клеточкой ненасытной плоти. Чувствовал снаружи, внутри, у самого предела растревоженной глубины. И явственно ощущалось неохватное желание жизни, которого Грелль был лишён. И теперь стремился напиться им сполна. Он с трудом верил, что сможет познать себя таким. Всё постыдное, грешное, жуткое становилось естественным и прекрасным — от нежной щекотки крыльев бабочки до мощнейшего удара взрывной волны. Покорный и не осознающий почти ничего, он замирал, распахивал глаза, когда Рейн, толкнувшись вдруг особенно сильно, останавливался, придавив горячим телом, обездвиживал и пристально смотрел. Скрещивались и сжимали друг друга пальцы. Сердца по необъяснимому велению природы начинали биться в такт. Эта ночь, с ним, с Рейном, впитывалась в сердце самой дорогой из всех прежних ночей.
А Рейн дурел от него. По нарастающей, стремительно. Ладонями и губами жадно собирал с кожи беспредельно желанный запах соли, цветов и непорочной молодости. С каждым вдохом хотел больше. Больше видеть, целовать, вдыхать, чувствовать его. Рассудок покидал. И тогда, не способный к жалости, Рейн впивался зубами в шею, зацеловывал каждый миллиметр шершавой от мурашек кожи. С улыбкой довольного безумца следил, как под пальцами твердеют соски, как проявляются следы ладоней на упругих, поджимающихся от новых прикосновений ягодицах. Упивался бесконечно, до одури, видя и чувствуя, как Грелль отдаётся ему, как, раскрасневшийся, мечется по кровати, больше не в силах стыдливо прятать лицо в простынях. Пугливый и робкий, он теперь бесстыдно раскидывал ноги, с пробужденной силой стискивал его бедра и талию, впивался тонкими пальцами в простыни, усаженный сверху, втягивал живот и выгибался всеми хрупкими костями. Волосы кровавым всплеском взметались и стекали по гибкой спине. Грелль морщился, царапая свои плечи, с гримасой чего-то дослёзно невыносимого шипел, точно был не в силах распахнуть крылья. И миры в мистическом пересечении сужались до него одного. И Рейн чувствовал, как мокреют глаза. И с рычащим стоном рвался навстречу, хватая всеми конечностями полупрозрачное тело, всей душой, всем сердцем, всем искореженным разумом умоляя не улетать. А потом, измотанный и опустошенный, не перебарывая судорогу схвативших рук, валился на кровать. И губы, уже совсем безрассудно, но так ощутимо сердцу, нежили мягкое, ангельское имя.
Грелль почти никогда не писал портреты. Проснувшись, он накинул найденную на полу смятую рубашку и подошёл к подоконнику за очками. Рейн лежал на спине, непринужденно закинув руку за голову. Он напоминал античного героя. Слабое утреннее солнце играло на голой груди, выглаживая каждый мускул. Простынь почти совсем сползла, подчеркнув крепкие тазовые кости. Спящее расслабленное лицо было слегка повернуто к свету. Но оно не выражало того блаженства сна, которое часто пытались запечатлеть художники на лицах. Ни капли преувеличенной нежности и сентиментальности! Вот она — эстетика естественной мужской красоты, и её не подчеркнёт никакой дорогой костюм. Грелль, не прикасаясь, чувствовал приятную колючесть утренней щетины. Морщины на лбу и у глаз немного разгладились, но вдоль резких скул крепко, казалось, навечно залегли следы сильной усталости. Даже во сне он оставался мужественным и душевным. Грелль потянулся за кистью. На минуту задумался. И взял карандаш. Штрихи сами ложились на ватман. Никаких долгих раздумий, никакого опасения начать и испортить. Пальцы не дрожали. Не то с карандашом работать было проще, не то Грелль и впрямь изменился за ночь. Не то просто Рейн… И глаза больше не охотились за нужным оттенком — сердце само его находило. Разве так возможно? Прорисовывать татуировки оказалось сложнее, но Грелль понимал — сразу в детали углубляться совсем не нужно. Он видел не их, а Рейна, его тело и душу во всей глубине, во всем обаянии. Только страшно было чего-то не успеть, потерять вдохновение. Грелль спешил, усиленно сосредотачиваясь на чувстве, которое захлестывало при виде своей музы. Не жалко было целой души, чтобы выразить на бумаге всё обожание, что испытывал к Рейну, к такому настоящему, и не хотел никак его изменить или приукрасить. Грелль замер и чуть не выронил карандаш, заметив, что Рейн приоткрыл один глаз.
— Чего застыл? Продолжай, продолжай, — стараясь не шевелиться, приказал тот.
Грелль нахмурился, наклонил голову, глядя под другим ракурсом. Ахнув от неожиданности, взмолился:
— Ты… можешь глаз закрыть? В смысле, открыть?! То есть... вот этот один глаз не закрывать, а второй закрыть?
Рейну многого стоило сдержать смех.
— Указательный палец ниже опусти. Что, как маленький ребёнок, держишь? И тень никогда не начинают с края, а то получится, как обведённая. Думаешь, я не вижу?
Грелль жадно прислушивался к каждому его совету. Рейн порядком устал. Потерявший счёт времени Грелль умолял потерпеть ещё немного, подавал ему сигареты, включал музыку. Жуткое волнение пробирало всё тело. С ужасом представлялось, как Рейн, скривив губы, молча покачает головой. Это, наверное, могло убить. Право, это во стократ хуже, нежели он просто исчёркает или разорвет лист. Рейн, зажав в зубах сигарету, взглянул на картину. Брови его приподнялись в строгом удивлении. Он молчал, как нарочно растягивая тревожный момент.
— Неплохо. Очень неплохо. Наконец ты приблизился к реализму. Есть цельное понимание объекта, духовной сущности, совсем не поверхностное, — с мастерским хладнокровием сказал он, продолжая рассматривать. — Кончить три раза за ночь пошло тебе на пользу.
— Тебе правда нравится? — прошептал Грелль.
Сердце, перестав стучать, отдавалось в груди щекочущей дрожью. Он верил Рейну, но не верил сам себе. Счастью не было предела. Глаза защипало от подступающих слёз. Согретая душа вспыхнула огнём.
— Ну а сам ты как считаешь? Похоже это на твои пейзажи, где не было ни чувств, ни эмоций, одни только краски?
Грелль ничего не мог ответить и, тараща глаза в одну точку листа, мотал головой.
— Я бы даже приобрёл его у тебя. — Рейн серьезно задумался. — Сколько ты хочешь?
— Брось! — испугался Грелль. — Хочешь, просто возьми. — Помолчав и подумав, он расплылся в игривой улыбке и тихонько, нерешительно шепнул: — Если только расплатишься натурой…
Рейн приподнял его невысоко над полом и утянул в долгий поцелуй.
— Это я могу. Но всё-таки лучше оставь себе. Покажешь родителям, чему ты научился.
— Боюсь, они могут неправильно понять… — неуверенно процедил Грелль в улыбку.
— Тогда — своему профессору. Пусть порадуется за любимого студента! — Рейн с коварным вызовом хлопнул его по плечу.
— А знаешь… Пожалуй, да. Я скажу ему, что это мой друг. — Грелль с безобидной хитринкой в глазах подмигнул.
— Друг. До чего трогательно...
— Рейнард… — До безумия радостный и озадаченный, Грелль стал выводить в воздухе будущее название своей новой картины. — Слишком просто. Нужно ещё какое-то слово, которое бы характеризовало тебя. Дождливый? Нет, как-то тоскливо и непонятно. Знаю! Ветреный. То есть сильный и быстрый, как ветер, и в то же время свободный, не зависимый от повседневных, рутинных забот.
— Ну что опять за нудятина? — Рейн сморщился и высунул язык. — К чему такие сложности? Придумай ты нормальное слово, без скрытых смыслов, понятное для всех!
— Ну это вроде как… — Рука Грелля растерянно застыла в воздухе. — Это примерно как «беспечный» или…
— Вот! Так и назови.
Почти целый день они катались, гуляли, потом поехали к Рейну. Ему почему-то жутко захотелось пиццы и шоколада с орехами. А Грелль не чувствовал голода, его будто насыщала каждая минута, проведённая вдвоем, это неимоверно придавало сил. Его свободная походка, смех, немного усталый хулиганский прищур — всё вливалось в душу мощнейшим потоком, не оставляя места ничему больше. Греллю хотелось доверчиво, с беззаветным послушанием быть рядом, видеть и слушать его, отдаваться ласкам, совершенствоваться под его покровительством и получать вдохновение — ничего более не требовала душа.
Рейн в этот вечер сильно опьянел. Он выпил почти целую бутылку виски. Грелль уложил его на диван, а сам бегал по лестнице в ванную, каждый раз принося чистое ведро, отпаивал водой, протирал лицо влажным полотенцем, даже порывался съездить в аптеку, но Рейн не пустил. Грелль умолял поспать, хотя бы попытаться, но тот, беспокойно хватая его за руки, как в бреду, требовал, чтобы он просто не отходил от него. Переживать вряд ли стоило. Рейн сильный — к утру должно полегчать.
— Рассказать тебе что-нибудь, Рейн? Можешь рассказать сам о чём хочешь. — Грелль гладил его, немного успокоенного, по слипшимся волосам. — Ты никогда не рассказывал о своих родителях. Кто они?
Рейн смотрел в потолок. Ошалелое лицо смягчилось.
— Они замечательные. Отец играет в группе, а мама художник — она меня и учила. Раньше мы много путешествовали и все-таки осели здесь. Они очень любят меня и во всем поддерживают. Правда.
— Они живут где-то рядом? Тоже в Фалмуте, верно?
Рейн повернул к Греллю лицо и с неизменно искренней, пугающей нежностью продолжил:
— Они умерли шестнадцать лет назад. Ночью гнали на машине по хайвею, и навстречу вылетел грузовик. Они погибли сразу, а меня буквально сшили по кускам. — Он бережно накрыл ладонью татуировку на груди. — «Double Mat»… Мэтью и Матильда. Вот так.
Грелль чувствовал, как тело сильнее и сильнее пробирает крупная, поднимающаяся откуда-то из глубины дрожь. И все труднее было ее перебарывать. Звуки, не складываясь в слова, срывались с губ клочковатыми выдохами. Больно было смотреть, дышать, шевелиться. Не ужас, не испуг, а просто нарастающая во всех защемленных сердечных уголках боль. Одна на двоих. Не укладывалось в голове, что можно пережить такое, ведь собственные родители… Они же не умирают… Не могут умереть. Просто не могут! Рука Рейна была горячей, прямо раскалённой, но Грелль продолжал сжимать ее. Насколько душа только могла разогнаться, настолько верилось в клятвенное обещание о простом и тёплом «всё будет хорошо».
— А знаешь, что забавно? — Рейн бойко повернулся и, схватив Грелля за затылок, притянул к себе. Пьяные глаза вспыхнули подозрительно злобно. Он хотел выговорить что-то предельно личное, измучившее за долгие годы, оно лилось наболевшей исповедью из самой души. — Думаешь, почему я один не сдох? А потому что ангел-хранитель похлопотать обо мне пришел. Да. Я видел его там. Ты меня за психа не держи! Я правду говорю. Стоит рядом, чистенький такой, крылышки свои сложил и смотрит. Смотрит… А самому, вижу, глазки-то спрятать охота — на кровавое месиво не нравится смотреть. Мы ведь для прекрасного созданы!
Голос все сильнее сбивался, дрожал. Мгновенную жуть в глазах захлестнуло отчаянное непонимание. Он смотрел Греллю в глаза в противоречивом рвении сильно пьяного и несчастного человека. Мокрые воспалённые глаза переполнились ненавистью и больным обожанием.
— А какого черта он пришел, а?! — в бешенстве накинулся он. — В который раз он приходит, чтобы спасти мою дерьмовую душу?! Чего там, на облачках, не сидится? Нет же, упорно тянет в человеческое дерьмо окунуться. Неужели ему это в кайф? И ведь черта с два сделаешь чего. Я рад бы защитить… Представить себе нельзя, как хотел бы защитить его. Вот, чтоб он не видел всего этого никогда, чтоб ни одна дрянь сердечко не ранила. Но нельзя же, не могу! Не мне решать.
— Рейн… Успокойся, прошу.
Слабеющий и тревожный, он обмяк у Грелля на руках. На руках, которые невольно приручали и излечивали. Его сильно знобило.
— Я ведь тогда чуть было не сделал такую глупость… Нереальную глупость. Жизнь чертовски прекрасна, чтобы так просто слить ее. Люби жизнь, Грелль. Каждый день люби…
Он что-то ещё бормотал, то вяло вырываясь, то бодая Грелля в грудь, и вскоре уснул.
Грелль никогда не представлял, что сможет утром надеть футболку другого парня. Более того не представлял, насколько приятной и родной ее способно ощутить тело. Футболка Рейна хранила его запах и тепло, что теперь пропитали Грелля насквозь. Сварив кофе, он пришел в спальню. Рейн с сонным, непринуждённым удивлением смотрел на две чашки, поставленные на табурет, как обычно смотрел на всё по утрам.
— Я приготовлю завтрак, Рейн. Тебе сейчас лучше что-нибудь диетическое. Хочешь, могу сделать овсянку с сухофруктами.
— Я не голоден. — Рейн привстал, чтобы взять пачку сигарет. Его резкое движение взволновало Грелля. — Ты никуда не торопишься?
— Особо нет… — Грелль не знал, почему снова начал теряться.
— Тебе нужно писать, разве нет?
— Нужно. Но я мог бы писать тебя, если не возражаешь.
— Тогда тебе, наверное, лучше подыскать другого натурщика. Не зацикливайся на чем-то одном, помнишь?
Хладнокровие в голосе звучало совершенно не тем, с каким наставник критикует картину ученика. Оно не на шутку пугало.
— Рейн, я тебя не совсем понимаю. — Лихорадочный смешок передернул Грелля. — Мне не нужно никаких других натурщиков.
Выдыхая дым тонкой прямой струёй, Рейн раздраженно тёр на руке ранку, с которой нечаянно содрал корочку.
— Мы хорошо провели время?
— Мы хорошо провели время… — вполголоса повторил Грелль, не понимая вопроса.
— Ненавижу тянуть резину. Ты сделал всё, что мог. Не знаю, что ты опять себе навоображал, но я не хочу нести за это ответственность. Я не любитель драм. Тебе лучше уйти, Грелль.
Голос Рейна то стихал вовсе, то прошибал голову мощным разрядом, рубил по кускам. Грелль будто спал. Пошатываясь на немеющих ногах, упрямо верил, что эти слова имеют какое-то другое значение.
— Рейн… ты… ты хочешь сказать..? — Он не узнавал свой голос, сиплый и заторможенный, как у больного старика. Слов почти нельзя было разобрать.
— Что мне к черту больше не нужны твои сопли! — Беспомощность Грелля выводила Рейна из себя. — Чего ты хотел? Деревенской романтики в лице плохого парня? Войдя вдруг во вкус, придумал себе красивую сказочку с побегом от родителей и совместным житьем в обшарпанной мастерской бродяги-художника. Я прав? Вот на этом и разреши поставить точку!
— Рейн, что… ты такое говоришь?
— К черту! — не позволив Греллю приблизиться, он со всего размаху ударил по табурету. Чашки с диким, как крик Рейна, звоном полетели на пол. — Ничего дальше быть не может. Зачем? Все равно через месяц-другой расплачешься и побежишь к папочке просить прощения. Ну а держать тебя будет не в моих интересах. Ха-ха, как весело мы оба потеряем время!
Повисшее молчание было таким тяжелым, что вот-вот раздавило бы голову. У Грелля внутри точно потушили разом сотни свечей. Ничего не ощущалось, кроме холода и темноты. Он всегда беззаветно верил Рейну, но не теперь. Теперь это был не он. Не мог он это говорить, не мог так смотреть. Чудовище, завладевшее телом, но никак не он сам.
— Что же тогда между нами было? — Способность говорить вернулась к Греллю. Вопрос проскрипел протяжной тоской, медленно взламывая грудь.
Рейн рассмеялся. Устало, с таким очевидным презрением, как будто Грелль спрашивал об этом далеко не раз.
— Баловство, Грелль! — Он с яростью развёл руками. — Наслаждение, часть жизни, мать твою! Да, она такая! Относись ко всему проще, прими жизнь такую, какая она есть: молодость, деньги, красивые тела, любимое дело, всё такое… И вот только не нужно больше никаких заморочек и жертв! Спасибо, я не хочу принимать их от тебя! Поэтому, давай-ка, возвращайся поскорей к своей сладкой жизни, пока она ещё не изгажена.
— Нет… — Грелль почувствовал, как подступающие слёзы сводят, выкручивают каждую мышцу лица. Не ощущая босыми ногами пола, он подошёл к Рейну. Не боялся, что тот закричит, перебьёт, ударит. Отчаяние опустошило, оставив хрупкую, сухую оболочку. — Пожалуйста, Рейн. Пожалуйста, не делай так. Не надо. Я ничего не хочу от тебя. Я просто хочу… Я люблю тебя, Рейн.
Отвращение на лице Рейна стало еще более злобным. Медленно встав, он сделал несколько широких, заставивших Грелля отступить, шагов. Уголок губ лениво поднялся в подобии ухмылки.
— Не смеши меня, малыш. Что ты знаешь о любви? Ничего не знаешь, и радуйся этому. Любовь — то ещё дерьмо. И мне она, сожалею, что ты до сих пор не понял, абсолютно не нужна.
Плечи больно вжимались в холодную стену. Тяжелая рука Рейна упиралась в косяк двери. Дыхание его пахло чем-то зловещим. Грелль поднял подбородок и выпрямил спину, буквально подставляясь грудью. Пусть бы ударил сильнее, оглушил последним на свете ругательством, приложил головой о кирпич, только не дальше… не за порог. Там было страшное. Хуже боли, хуже смерти. Эта мысль, как пытка, заставляла вопить, умолять, выворачивать из души не виданное ни Рейну, ни самому себе существо. О гордости, чести, самоуважении — ни о каких дурацких принципах, вбитых в голову с детства, не могло быть и речи. Грелль просил успокоиться, лечь поспать, побыть с ним хотя бы еще немножко, но не делать так… Потому что так не могло быть. Не могло! Не мог Рейн так внезапно, так просто прогнать. Греллю казалось, что все это происходит не с ним, а он лишь зритель какого-то глупого, нелогичного кино. Рейн, потемнев лицом от бешенства, молча швырял на лестницу вещи Грелля. Слёзы текли в горло и мешали дышать, руки не слушались. В последней и, вероятно, бессмысленной попытке удержать Грелль спросил:
— Своего ангела-хранителя так же прогнал бы?
Рейн снова закурил и механическим движением отпер дверь, как будто провожал Грелля на час-другой, не больше, не сомневаясь, что тот вернётся.
— Нет никаких ангелов, дарлинг. Ни Бога, ни судьбы нет. Вот ужас, правда? — крайне спокойно проговорил он. — Есть люди, которые просто живут и временами делают выбор, да еще теория вероятности. Никто не просил тебя появляться и спасать меня. Никто никому ничего не должен. Что было, то было. Смирись, напейся и живи счастливо, а если нравится страдать, то делай это подальше от меня.
Рейн не попрощался, просто вытолкал за дверь, не позволив больше к себе прикасаться. Погода была непростительно тёплой и солнечной для такого дня. Грелля разрывало от непонимания, от неправильности, от нерастраченной нежности. Потерявший всякую связь с внешним миром, он ехал домой. Слёзы мерзко текли по щекам, хоть он и сдерживался. А дома дал душе полную свободу. Раньше он стеснялся, даже оставшись в одиночестве, громко разговаривать. Теперь просто рыдал. Рыдал, ужасаясь тем звериным звукам, которые могли осилить человеческие голосовые связки. Он не знал, что от плача можно охрипнуть. Внутри всё болело. Слёзы нисколько не облегчали — становилось только хуже. Хотелось больше орать, выворачиваться, жалеть себя, презирать за то, что мог сам все исправить, не допустить, но не сделал ничего. А потом бессознательно и даже с каким-то воодушевлением потянуло сделать странную вещь. Этюдник не сразу попался под руку, зато попалась проклятая рамочка с картиной профессора. Грелль швырнул ее об пол с такой силой, что острые деревянные углы поцарапали паркет, осколки разлетелись по комнате. Он нещадно сминал и рвал свои пейзажи, один за другим. Рвал, как рвалось сердце. Плотная бумага не поддавалась. Грелль до боли в челюстях сжимал зубы, резался краями листов и стёклами, ошмётки засохшей краски пачкали пальцы. Ветер трепал слабо закреплённый на мольберте эскиз. Он здесь. Он с ним. Его Рейн. Он не исчез, не прогнал, не разлюбил, не изменился. Конечно нет. «Беспечный Рейнард». Почему так больно читались два этих слова? Почему, запрокинув голову, чтобы слёзы не капнули на ватман, Грелль прочитывал их снова и снова? В комнате похолодало. Он наспех разжег камин и затолкал туда мятые, надорванные картины и разбитую рамку. Огонь, смакуя, пожирал листы, медленно сворачивая в обугленные трубочки и комки. Грелль разворашивал их кочергой, позволяя, рассыпаясь искрами, сгореть дотла. Теплый запах краски и жжёной бумаги убаюкивал. Не раздеваясь, он свернулся клубком на неразложенном диване и провалился в больной, бредовый сон.
Грелль, конечно, писал Рейну смс, просил прощения, сам не зная, за что, умолял поговорить, рассказать обо всем, что тревожит, предлагал любую помощь. Никак не мог потерять надежду все изменить. Звонить не звонил, не смел. Рейн не отвечал. Дни тянулись одним беспробудным одиночеством. Это было подобно ломке от тяжелого наркотика. Грелль изнывал от того, что больше не мог быть рядом, не мог никак помочь, выслушать, внять советам своего наставника, друга, возлюбленного… Кем Рейн для него стал? Не находилось нужного слова, да и не имело значения. Он стал тем, что нельзя оторвать, не оставив зияющей раны и уродливого шрама потом. Грелль бродил по городу в страхе потерянного пса. Обходил все места, где они с Рейном были вдвоем, но не отыскивал там ничего, кроме пустоты. На каждом вздохе она надрывалась под сердцем. Ничем нельзя было заполнить ее. Она кричала морскими чайками, ложилась мертвенно холодной пеной на берег, на босые ноги, плавала кусками льда в стакане виски. Того самого, его любимого виски — Грелль помнил всё до мелочей.
— Supergirls don't cry… — уверял певец в динамике.
Не верилось, не легчало ни капли. Грелль вяло, устав стыдиться, устав вообще что-либо чувствовать, отвернул лицо и придвинулся ближе к краю барной стойки. Слеза капнула в золотистую жидкость. Краски солнца, неба, людей — всего мира мешались со слезами. Он часами сидел в парке, вслушивался в шум изредка проезжающих мимо байков, пробовал что-то писать, но на бумагу ничего не ложилось, только минуты близости, невыразимо счастливые, болезненно проявлялись в памяти. Трава, на которую Рейн укладывал его в парке, пахла дождем. Она пахла им. Налетевший с востока морской ветер злился, трепал волосы, хлестал по шее, пока не сорвал красный шарф, последней нежностью накинутый на плечи, и не унес в налитое свинцом небо. Грелль курил его любимые сигареты, курил в комнате, забывая открывать окна, отвлекался, готовя никому не нужные завтраки. Он тосковал. До этого Грелль представлял тоску только на картинах, но сейчас понимал, что это была именно она. Понимал, когда из дорожного шума, ветра, смытой дождем пыли слагалось и рычало под сердцем свободолюбивое и дерзкое «Рейнард». Всё вокруг, всё это лето, весь этот маленький соленый городок был Рейнардом. Только не было губ, смелых, колючих, пускающих по телу высоковольтную дрожь, не было запаха, безмерно любимого. Дышалось труднее с каждым днём, не подкреплял ни сон, ни еда. Грелль винил себя. Винил, потому что сделал далеко не «всё, что мог». Не давало это покоя. Но ненароком закрадывалась мысль: может, и стоило тогда поверить ему? Может, любовь не такое уж и прекрасное чувство?..
Прошла неделя или даже больше — Грелль не помнил. Боль не утихла и не притупилась — запряталась глубже, но осталась. Что делать дальше? Оставить все прекрасное, все прочувствованное так ярко, но так быстро отнятое и ехать домой, к «сладкой» жизни, к которой так не хотелось возвращаться? Разорвать навсегда всякую связь — как страшно звучало! Рейн учил его решительности, но Грелль, видимо, так и не усвоил этот урок. Смириться. Смириться с пустотой, которая никогда не перестанет скулить и царапаться, с доро́гой, стучащей колёсами поезда, с той самой первой встречей, с тем самым Рейном, разбитым и отчаявшимся. Смириться с тем, что дальше не будет ничего. Не будет смысла, не будет выхода. Грелль собрал вещи, бережно убрал в этюдник портрет Рейна. Небо распухало угрюмой серостью: вот-вот пойдёт дождь. Шум подъезжающего к дому мотоцикла оживил тишину. Сердце замерло в безотчетной надежде. Грелль метнулся к окну: виднелась только пустая дорога. Значит, подъехал прямо к калитке. Схватив непослушной рукой ключи и очки, Грелль выскочил на улицу. Высокий рыжебородый мужчина лет сорока в потертой шипастой куртке, похожий на приведённого в порядок викинга, направлялся к калитке. Он оставил вещи в бардачке мотоцикла, в руках был только какой-то свёрток. Поравнявшись взглядом, мужчина долго присматривался, потом поздоровался.
— Вы Грелль Сатклифф, верно?.. — неуверенно спросил он.
— Да.
— Я доктор Номад. Не волнуйтесь, я к вам по одному делу.
Нежданный гость слабо походил на доктора. Будто читая мысли Грелля, он показал визитку, даже зачем-то приложил к лицу, будто свою фотографию. Он явно нервничал.
— А почему вы пришли ко мне? — Грелль застыл в растерянности.
— Я доктор одного парня. Рейнарда. Вы понимаете, о ком я?
Неловкое молчание повисло над обоими.
— Да. Рейн…
— Две недели назад у него обнаружили очень редкое заболевание мозга, болезнь Крейтцфельдта-Якоба, никакого лечения оно, к сожалению, пока не предусматривает, прогрессирует стремительно, — проговорил доктор на одном дыхании. — Он узнал об этом в тот день, когда вы… впервые встретились. Верно, так.
Грелля окатило ледяным потоком, проморозившим и голосовые связки, и дыхание.
— Какую болезнь?.. Подождите. И… что теперь с ним будет?
Взгляд доктора был невыносимым, как и сам этот человек. Он постепенно становился чудовищем из страшного сна, тяжелой тенью, нависшей над душой.
— Почему он ничего не..? Почему… А почему вы только сейчас говорите? Ему нужно какое-то лечение, да? Как это не предусматривает?.. Не бывает же ничего неизлечимого, правда? — Греллю казалось, если он замолчит, то просто потеряет сознание.
— Впервые эту болезнь обнаружили в Англии в прошлом веке. На поздних стадиях очень тяжелые симптомы: головные боли, нервно-мышечные нарушения, деменция, — монотонно продолжал доктор, не слушая его, — галлюцинации, слепота, паралич... Смерть может наступить абсолютно в любой момент — может, через неделю, может, через месяц, нельзя делать прогнозы. Рейн пообещал себе, что обязательно успеет написать одну картину. И… он успел.
— В каком смысле «он успел»? — с неуправляемым озлоблением вырвалось у Грелля. Сердце упало. — Что вы хотите этим сказать? Что? Почему вы молчите?
Доктор продолжал противно молчать. Потом, опустив глаза, покачал головой.
— Вчера ночью.
— Вчера ночью что?! — Грелль думал, что закричал, но из сдавленной груди выдавился только хрип.
Гортань сжал спазм. Воздух входил в легкие рваными толчками. Страшная мысль, гонимая прочь, наступала, наваливалась всей массой. Это не могло быть правдой. Рейн был с ним, разговаривал, смеялся… Он не был болен. Он не мог! Это розыгрыш. Глупая и отвратительная шутка. Как смеет этот человек так делать?! Он не имеет никакого проклятого права! Грелль не помнил и не слышал слова, которые пытался говорить, кричать, хрипеть в ответ. Мир вокруг неожиданно заглох, стал белым и противно мягким, как вата. Грелль посмотрел на небо и усмехнулся: оно странно и забавно гасло, точно настольная лампа с регулятором яркости.
— Грелль, послушай меня, пожалуйста. — Доктор умоляюще коснулся его руки. — Рейн не хотел причинять тебе боль. Больше всего не хотел, чтоб ты знал… Понимаешь? Поэтому решил сделать всё именно так. Не держи на него зла и себя ни в чём не вини.
Понимание яснело вместе с болью, терпеть которую не хватало сил. Пытаясь взять себя в руки, Грелль вздохнул очень глубоко, что закружилась голова, и сел на корточки.
— Ну что вы… Как я могу на него держать..? Скажите, когда его..? Я могу его ещё увидеть? Если нужно что-то оплатить…
— Нет! — в гневном волнении перебил доктор. — Нет, Грелль, не нужно, перестань! Я не позволю тебе. Он не хотел этого. Он не хотел, понимаешь? Не хотел, чтобы ты видел его после… — Голос его дрогнул и сошёл на хрип. — Он не представлял, что ты увидишь, как он умирает, не представлял, как будешь прощаться с ним, а потом… Просто запомни его таким, каким он был с тобой. Беспечным Рейнардом, как на твоей картине. Просто пообещай, что сделаешь всё, как он просил.
— Хорошо. Я обещаю, — с трудом выговорил Грелль и сжал губы до боли в лице.
Доктор судорожно улыбнулся краем рта.
— Знаешь… Вот же черт! Я, правда, не верил, что он успеет закончить ее: не бывает такого, нет… Возьми. И еще. Теперь это твое. Пожалуйста.
— Что это? — взяв вялыми руками свёрток и ключи, Грелль непонятливо посмотрел на доктора. — Мне зачем?..
— От его дома. Он хотел, чтобы теперь было твоим.
— Мне ведь не нужно… Нет, я не возьму.
Грелль затрясся от плача. Замотав головой, он попытался отодвинуть руку доктора.
— Ты должен, и не спорь, — прошипев, тот с силой вложил ключи в его ладонь.
Прижимая к груди оба подарка Рейна, Грелль пусто глядел по сторонам, всхлипывал и покачивался на одном месте, как потерявшийся ребёнок. Доктор несильно сжал его плечо.
— Я пойду. Сейчас тебе лучше побыть одному, знаю. Если вдруг захочешь поговорить… Звони.
Грелль хотел кричать, просто выкричать хотя бы часть той мучительной, уничтожающей боли, но не мог. Не мог ни кричать, ни говорить, ни дышать. Слёз совсем не осталось. Он высох. Любое прикосновение рассы́пало бы в прах. Данное Рейну обещание хранилось в сердце бесценным сокровищем. Рейн никогда не был сентиментальным, он ненавидел страдания, сопли и слёзы и вряд ли похвалил бы Грелля сейчас — нужно, переламывая себя, учиться терпеть, быть сильным, жить. Грелль отпер дверь дома. Старый ключ тяжело поддавался. Внутри было тепло и душно, как в помещении, которое просто ненадолго покинули, выключив свет и закрыв все окна от воров. Немыслимая тишина стояла в пустых комнатах. Тишина, от которой к горлу подкатывала тошнота. Юноши на картинах смотрели, казалось, удивленно и испуганно. Что они могли знать? Здесь всё еще пахло Рейном, его одеколоном, сигаретами, везде ощущалось тепло его кожи. Грелль ступал осторожно, словно боялся кого-то разбудить. Присев на разобранный, как всегда, диван, он с неисчерпаемой нежностью прижал угол скомканной простыни к губам и сидел, не шевелясь, очень долго. Между диваном и стеной застряла полупустая пачка сигарет. На подоконнике стояли подвядшие лилии, вода в вазе помутнела. Грелль взялся за оконную ручку и, долго пересиливая себя, распахнул окно и выпустил любимый запах на улицу. Рука с трепетом, боясь выронить или смять, продолжала прижимать к груди последний подарок Рейна. Забравшись на подоконник, Грелль снял плотную бурую бумагу и развернул ватман. Нет, это невозможно!.. Как прекрасно, как жутко, как больно. Чувства спаялись и заострились в сердце одним большим, мощным шипом. Грелль смотрел на самого себя и не мог поверить, что Рейн видел его именно таким. Полуприкрытый волосами и белой простыней, он стоял, слегка прислонившись к окну. Тонкое тело светилось в солнечных лучах. Расслабленные, согнутые в естественном изяществе пальцы несильно прижимали к груди белую лилию. Веки были слегка опущены, но взгляд… Как можно его описать человеку?! Как можно его изобразить художнику?! Рейн мог. Нечеловечески вдохновлённый и кроткий, устремлённый в неведомую даль. Грелль пригляделся к лаконичной подписи в нижнем углу: «Рейнард». Сердце отстучало гулкими ударами имя. Грелль бегло оглядел картины на стенах и снова посмотрел на свой портрет. Нет, не ошибся. Без слов и аннотаций, без лжи и романтики было передано всё, что прочно засело в душе художника. Всё, что тот чувствовал, думал, видел в последние дни, часы, до самого конца. Так можно изобразить только самое близкое, самое дорогое сердцу создание, которому от всей души желаешь счастья. Всю любовь, всю нежность, всю благодарность запечатлел он в одной картине. Ни капли боли, никакого страдания и обречённости — образ пронизывало счастливое спокойствие, переходящее в наслаждение крепким сном. Такое чувство испытывают только к…
Грелль придвинулся ближе к распахнутому окну, закрыл глаза и запрокинул голову. По черепице постукивал дождь, шумело море, солёный, мокрый ветер обдувал лицо. В просветлевшей голове звучала тихая молитва, почему-то именно она.
Мой добрый Ангел-Хранитель, помогай мне благодарить Всевышнего за то, что Он благоволил послать мне Тебя как защитника. Самый дорогой мой Покровитель, которому поручила меня любовь Его, каждый день будь рядом со мной, чтобы освещать мне путь, охранять меня, руководить мною и вести меня. Испроси для меня прощение всего, чем я огорчил моего Бога и Тебя, когда пренебрег Твоими предостережениями и советами, научи меня бороться с пороками, терзающими душу мою, чтобы мне уже никогда не осмелиться делать то, что причиняет тебе боль. Дух чистейший, сияющий Божьей любовью, испроси для меня Божественный пламень, а с ним и истинную преданность Твоей достойной Царице и моей доброй Матери Марии. Мой преданный защитник, помоги мне достойно отплатить за Твою любовь и доброту и изо всех сил совершенствовать в себе такую веру в Бога, какую имеешь Ты. Господь, давший мне тебя как хранителя, друга, заступника, прославлен в имени твоем. Ты видишь лицо Отца моего Небесного. Когда-нибудь нам обоим откроется счастье вместе созерцать его.
