Etude

*** Работы на стенах распяты по безразличному бетону: оформленные полотна скованны массивными рамами, небрежные эскизы — пара черт брошена на лист. А между этюды — не картина, но нечто большее, чем просто бумага. Стоит переступить этот порог и яркие пятна слепят взгляд. Щедро разбросанные они обволакивают собой пространство: на стеллажах впритык к стенам гипсовые головы теснятся с восковыми яблоками. Кажется, последние вот-вот начнут плавится, покрытые пылью, словно испаренной. Сбоку бесконечно длинные, тесно уставленные столы — пестрые лоскуты ткани, вазы, лампы. На подоконниках стеклянные флаконы отбрасывают радужные кудри. Очередные засохшие цветы печально забыты в графине. Все складывается в привычный порядок вещей. Аудитория заполнена людьми так, что те восковые яблоки не нашли бы куда упасть. Мольберт стоит на мольберте в попытках найти обзор на постамент. Нет свободного места. Краской не пахнет. Сейчас все начнется сначала: белый лист, простой карандаш, стерка. Сладостное ожидание разлилось по пространству. Еле уловимый скрип двери, все взгляды устремлены лишь на него. Натурщик. Невысокий, тонкие плечи выпирают из-под одежды, узкие бедра, локоны темных волос вьются странными завитушками, вполне себе обычное лицо — не запоминается. Правильные черты и мягкие скользящие линии скрывают за собой все яркие детали. Живой образ считывается по двум штрихам, но это не тот случай, таких не любят. Импровизированный постамент, небрежно сколоченный из ящиков и досок, забрал все внимание. Он был капризен, норовя каждую секунду скинуть ткань на пол. Пара студентов потакала его величию, неуклюже раскладывая драпировку. Учитель придирчиво смотрел на это, время от времени подходя, чтобы сформировать объём. Все ждали, когда свершиться постановка. Натурщик аккуратно складывал вещи на стуле, то неуверенно переминаясь с ноги на ногу, то пытаясь разгладить несуществующие складки на своей одежде. Он был инородным телом в приступе интереса к куску ткани, его и без того щуплая фигура, казалось тонкой картонкой на пестром фоне. Время зайти на помост. В попытках не задеть уложенные ковры он колеблется, словно вовсе разучился сидеть. Сгорбившись, обнял свои колени. На гладкой спине выступила цепь позвонков. Преподаватель уверенной рукой раскладывает тело, без ошибочно вписывая детали в картину. Крепкие мужские пальцы сжались на голени, сковывая тремор волнения. Теперь одна нога выходила на передний план, вторая вытянулась вдоль линии плоскости. Мужская рука движет податливое тело: ладонь давит мягко на тонкую шею, вжимая голову в юношескую грудь. Изгиб спины обнажен до предела. Перекладывает руки, натурщик стискивает голень длинными непропорциональными пальцами. Преподаватель еще пару раз вздергивает ткань, пытаясь вернуть разрушенные складки. Затем ставит искусственный свет. Провода удлинителя теряются среди ножек мольбертов. Щелчок. Картина резко стала более контрастной: тени ложатся пятнами по коже и ткани, а блики скользят плавной линией, подчеркивая анатомический рельеф тела. Прекрасная обнаженная кожа. Тяжелые узорчатые ковры. Можно приступать. В аудитории лишь знакомый шепот о мелочах: линии, акценты, тени. Голоса заполняют собой весь объём, сливаясь в неразборчивый шум. Только он молчит. Слова даются ему с такой тяжестью и так мало значат, что в них нет смысла. Он молчит, молчит столько, сколько ему позволят. Его взгляд скользит по складкам ковра: те утопают в резкой контрастной тени, за счет чего становятся еще более монументальными. Узоры, казалось бы, сложенные в правильный рисунок, превращаются в хаос, то скрываясь в причудливо смятой ткани, то споря на переднем и заднем плане. Мягкая бахрома бросает строгие тени. Упорядоченность во всем этом одновременно завораживает и пугает. Теплые цвета восточных ковров, твердость, строгость их рисунка, мерность линий и тяжелые волны ткани. Ворс аккуратно подсвеченный лампой и грубый рельеф складок. Цвет и форма. Невозможно не смотреть. Все это сплетается с кожей, простой по-своему восприятию, практически белесой. Словно ребенок в сладкой жажде интереса потратил все краски на фон. Ковры оттеняли фигуру, прятали в своем объеме, яркий свет же выбеливал до предела, выбрасывая на передний план. Будто говоря, кто здесь главный герой. Но это отталкивало. В отличии от драпировки, статной, самодостаточной, наполненной красотой истории, кожа казалась хрупким полотном, тонкой пленкой на теле, через которую время от времени проступали ниточки капилляров. Геометрия тела лишь усугубляла их контраст: уложенные величественные складки и неуклюжее угловатое тело, которое балансирует, пытаясь удержать себя от падения. — Кхай! — кто-то окликнул его. Он слышит лишь начало фразы, остальное сливается в шум. Мозг отказывается различать что-то кроме картины: цветовые пятна занимают его, рвут тонкие связи со скудной реальностью. Как алкоголь. Они растекаются, начинаясь к где-то у гортани, и сковывают собой тело. Парень пытается сосредоточиться на человеке перед собой, но расфокусированный взгляд бродит, не находя ни пола, ни потолка. Напряжение ощущается всюду. Он заставляет себя смотреть вперед, протаскивая мозг через эту пытку секунду за секундной. Ровно столько, сколько продлиться разговор. — Тэ? — звучит кротко. Он выверяет каждый звук, пытаясь не тратить лишних сил. Ладони вспотели: ткань брюк проскальзывает между влажными пальцами, но он все сильнее сжимает руками коленки. Помнется. Перед ним девушка. Он не может разглядеть ее лица, но помнит черты: пухлые губы, уши топорщатся, кольца бликуют под светом. — Ты не начал? Почти час прошел… — ее широкие брови изогнулись змейкой. Кхай томится в поиске нужной фразы. Мысли соскальзывают с языка прям в горло, собираясь в желудке непереваренной язвой. Волнение накатывает, поднимая вал все выше. На секунду кажется, что не хватает воздуха, но с шумных вздохом он проникает внутрь, болезненно тревожа пересохшее горло. Она растерянна? Кхай пытается найти ее глаза, но взгляд бесформенной массой ползает по лицу, без зазрения совести возвращаясь к коврам: ластится между мягким ворсом и вязнет в искусственном свете. Пытаясь вернуть его в реальность, Тэ наклоняется ниже и ударяет лоб лбом. Не больно, лишь тонкие растрепанные волосы щекотят кожу. Он жмурит глаза, в попытках оторвать взгляд от помоста, но все происходит само собой: натурщик задевает соседний натюрморт, что-то с глухим ударом падает, шепот извинений теряется в шуме, а тело раскладывают, возвращая позу умелыми руками. Смотреть нельзя. Капля пота скатилась по подбородку, исчезая на кадыке, забирая с собой жажду смотреть. Кхай проморгался, и когда картинка эфемерно, зыбко стала собираться, поймал девушку взглядом. В руках она крутила какую-то тряпку, пытаясь оттереть с них карандашный грифель. Облокотилась на мольберт, тот, скрипя старым деревом, склонился набок. Нервно сглатывает в замешательстве. Теперь же ее сведенные плечи расслабились, разгладилась морщинка между бровей, а руки перестали сжимать край собственного свитера. Тишина затянулась. Тело сжимает новым спазмом — он молчит. Тревожным маяком в голове пульсирует: нужно ответить, нужно! Пальцы дрожат. Пытаясь прекратить это, он неловко протирает ладони о истерзанные коленки на брюках, но заставить себя разомкнуть губы нет сил. Прилив стыда за собственное никчемное волнение душит, поторапливая сделать хоть что-то как можно быстрее. Все внимание адресовано ему, а он не готов. Не готов! Крепче сжимает карандаш, собирая остатки воли в кулак. Через весь лист протягивается тонкая линия. — Центральная осевая, — слова как всегда твердые и короткие, но Тэ смеется. Ямочки на ее щеках. Она что-то говорит через полуулыбку, Кхай не разбирает слов, только видит, что она не волнуется. Хочется улыбнуться ей в ответ, но челюсти все еще сводит от волнения. Мысли медленно приходят в покой, рядом с ней, и она замечает это. Исчезает между мольбертов, так же плавно, как и пришла. Он снова пытался с нечеловеческой страстью стиснуть всю реальность до одной точки. Точки, куда падал его взгляд. Снова напугал Тэ. Слишком зациклился, слишком увлекся этой навязчивой идеей. Слишком… Тяжелый выход, напряжение покинуло его, вместе с этим воздухом. Мышцы пронзило неприятной тягучей болью от нахождения в одном положении. Он проводит рукой по листу, словно не веря, что тот пуст, за подушечками пальцев тянется серый маслянистый след. Можно сменить желание на действие. Тонко наточенный грифель карандаша выписывает аккуратные линии. Спотыкается о ровную бумагу, оставляя засечки по гладкому листу. Замирает в ожидании, пока жаждущий взгляд высматривает следующий шаг. Кхай давится тишиной, не чувствуя звуков, все ощущения сбились там, где еще влажная ладонь уверенно выводит черту к черте. Желания грозятся расколоть голову изнутри одно за другим, увлекая то в тяжелые контрасты складок, то в мягкие растяжки теней по плоскостям. Они рассыпаются гроздями новых, все более мелких, но не менее желанных, соблазняя выгладываться в натуру, еще сильнее возжелать. Пока рассудок не сварился и не размяк в этом возбуждении, Кхай отмечает про себя, что лицу нужно было больше внимания. Но эта мысль так и остается незамеченной на периферии. Мозг целиком погружается в узоры восточных ковров и тонет в них без разбору, доверяя все свое существование минутной слабости. Руки двигают сами, сил осмысливать каждое движение нет. Страшно разрушить терзаниями сладкую эйфорию от этого обладания. Каждый штрих, каждая линия приближает рождение картины, и это заставляет сердце забываться в предвкушении чуда и цвета. Ни сил, ни времени нет сопротивляться этому чувству внутри себя. Мозг отключается от забот и полностью сосредоточен лишь на одном приятном моменте — и этой пряности должно быть больше! Учительские фразы не долетают до его сознания, кроме одной. — На сегодня достаточно. Аудитория практически мгновенно опустела, оставляя Кхай один на один со своей дуростью. Тихо: светло-серые стены угнетают своим простецким цветом. В пустоте кажется, что они, бесконечно высокие, поглощают своей посредственностью. Что может быть хуже, чем полное отсутствие цвета и контраста. Давит. Лучший фон для натуры, но… Слишком давит. Кхай поспешил закончить с взваленной на него рутиной. Выключил искусственный свет для помоста, грубо выдернув удлинитель с розетки. На улице темно, практически ночь. Теперь все сливается в приятный полумрак. Хмыкнув что-то себе под нос, он собирает с пола какие-то обрывки, выставляет мольберты вдоль стены, стулья вдоль другой. Перед тем, как отправиться к двери, охватывает взглядом класс, но спотыкается об парня у постамента. Натурщик медленно застегивает пуговицы на своей рубашке. Тонкие непропорционально длинные пальцы неспешно скользят по телу, снизу вверх. Один, два, три. Кисти рук опускаются. Еще столько же пуговиц остаются не застегнутыми обнажая нежную кожу, ключицы, тонкую шею. Правда и сама рубашка не настроена скрывать хозяйское тело, безвольной тряпкой болтаясь на тонких плечах. — Закрываю кабинет, — произносит Кхай, вставляя ключи в замочную скважину. Хриплый от долго молчания голос разносится эхом по пустом пространству. Кажется ему пытаются что-то сказать в ответ, но то ли слова снова не находят в нем отклика, то ли его уставший вид не располагают к разговору. Натурщику ничего не остается как подойти к двери. От уверенной плавной походки, остаются лишь короткие прерывистые шаги. Глубокий вдох: — Переспи со мной.