Etude

*** Снова шесть часов, еще толком не рассвело. Редкие холодные лучи света сквозь серые облака заползают в дом, разбрасывая светлые пятна по полу. Помещение остается в полумраке. Глаза слипаются, будто зазывая обратно в темноту сна. Все вокруг в апатичной серости раннего утра. Щелчок выключателя. Резкий теплый свет обволакивает пространство. Искусственность новой контрастной картинки раздражает не меньше, чем серость. Зябко. За ночь комната остыла, и теперь холодный воздух неприятно щиплет кожу. Кхай поморщился. Только что вскипевший чайник обжигает руки паром, кружка со знакомым журчанием наполняется водой. Отвратительное утро, и даже кофе не особо его спасает. Четыре часа сна кажутся вечностью по сравнению с привычными двумя. Эффекта от них, кроме потраченного зря времени, не чувствуется: голова ноет, обезболивающее не спешит это исправить. Он стоит посреди кухни, мешая еще не растворившийся сахар. Вчерашние недорисованные эскизы лежат макулатурой на столе, смотреть в их сторону не хочется. Память терзает воспоминаниями: вечер, стол, включенная лампа, карандаш волочиться по бумаге, серые пятна ложатся одно к одному и… Ничего не выходит. Он поднимает лист на вытянутой руке, чтобы взглянуть, и кажется, что у стула под ним надломились разом четыре ножки. Его ведет вбок, он хватается за край стола, сгибаясь пополам в приступе отвращения. Желудок сводит бессмысленной судорогой. Даже если что-то выходит, то ровно настолько отвратительно, насколько возможно. Мерзко. Волосы надо лбом и за ушами намокли, неприятно прилипнув к коже. Футболка пристала к бокам. Бумага сменяется, он снова и снова пытается вывести нужные черты. Мокрые пальцы стискивают карандаш, серые невзрачные линии требуют слишком много физических сил. Его трясет. Все попытки что-либо исправить лишь извращают задумку до непотребства. Истерзанный мозг не находит сил сопротивляться: он сидит над пустым листом, пока от белых пятен в глазах не начинает рябить, пока не немеют пальцы и пока темнота не начинает давить сильнее, чем отвращение. Глаза закрываются сами, позволяя истерзанному телу отключиться. В комнате потихоньку становится светлее, воздух нагревается и мурашки больше не бегают табунами по обнаженной коже. Кажется, действительно научается новый день. Времени на утреннюю рутину остается все меньше, но Кхай не спешит: горячий кофе обжигает губы, стекает по горлу и недовольно бурлит где-то в пустом желудке. Так привычно. Он замер, чтобы запомнить этот момент мнимого спокойствия, словно вчера ничего не происходило, словно это такое же обычное утро, как и другие в его жизни. Мысли о картине были бесконечным коридором. Темным. Хотелось сорваться с места, спотыкаться о собственные ноги и ползти на коленях из последних сил. Пока не настанет конец. Пока взгляд не раствориться полностью, обладая, забирая себе все, что мог дать желанный свет на том конце коридора. Нет ничего, чтобы в половину могло столько значить. В безумном приступе хотелось до дрожи в коленках писать. Этой силе невозможно сопротивляться: она кипятила кровь, раздирая вены от бездействия, пальцы изнывали, не держа в руках кистей, и мозг с беспощадной влюбленностью возвращался к своей страсти. Вся жизнь была подчинена картине. Так сладко изнывало сердце в этом длинном пути от штрихов карандаша к мазкам краски на холсте, так правильно. Беспокойный ум цеплялся за образы. Бархатная гладкая кожа в полумраке блестит бледной россыпью жемчуга. Тело пропитано мягкой уверенной силой. Длинные пальцы застегивают рубашку снизу. Тишина заполняет собой авансцену, мягко и томно. Убаюкивает разум. Напрасно! Под ребра вкручивают штопор. Пуговицы не выдерживают и слетают с натянутой ткани, оглушающим звоном падая на пол. Сердце застыло от страха, сбиваясь с ровного ритма. И в попытках его догнать бьётся чудовищно больно и беспорядочно. Слова. Пусть он не слышит слов! Пусть не слышит! Почему именно эти остались осязаемыми? Они всегда были бессмыслены, так малозначны, он забывал их, не слышал, терял, он был не чувствительным к ним и пользовал нехотя. Но теперь, теперь эти слова каким-то неведомым проклятьем разрушают его жизнь, разлогая привычный порядок до порочной мерзости. Терзают его, отравляя влюбленность ядом. Эта петля на собственной шее все туже сжимает горло. Картинка перед глазами чуть поплыла от непрощенных мыслей, и он быстро заморгал, чтобы вернуть ей ясность. Дорога слилась в один неразборчивый миг: дома, машины, люди — ничто не могло зацепить его взгляд, ничто не могло остаться в памяти, как будто и не существовало этого в принципе. Кхай с нечеловеческим усилием пытался оставить голову пустой, оттого не одна мысль не смогла сохранить в себе это время. В отличии от прошлой утренние пары были тихими, малочисленными и медлительно пустыми. Казалось, весь мир одновременно замедлился в своей утренней дремоте: все лениво идут, стоят, думают, пишут. Полупустой кабинет пугает своим эхом, таким же неторопливым и плавным. Звуки карандашей, скрип мольбертов и тяжелые вздохи раз за разом неспешно ударяются о стены. И снова возвращаются. Снова. Все тонут в своих работах, вязнут, словно кисти в засохших красках, лишь изредка возвращая взгляд к постаменту. Появление натурщика такое же беззвучное, аккуратно вписанное в эту тишину. Взгляд — он молча снимает одежду, даже звуком не выдав прихода, взгляд — расплавляют складки на ткани, свет, блик тянется по коже, бросая грязные рыжие отблески на ковер, и снова взгляд, ещё раз, еще раз, еще — ничего не меняется, как будто человека такого больше нет. Не двигается. Замер. Лишь грудь вздымается время от времени. Впалый живот. Ребра. Даже мышцы не сводит от напряжения. Тонкий декантер затерялся в постановке. Вместо вина в нем кровь. Звуки грифеля, бегающего по бумаги, заполнили класс — все неторопливо расставляют акценты, чтобы в цвете вернуться к ним. Кхай скрупулезно выписывает драпировку, буквально поглощенный ей. Он боится лишний раз взглянуть на натуру, боится утонуть в бессмысленной борьбе с отвращением. Руку трясет, пока он выводит пару черт на лице. Хочется быстрее закончить с этим, черкнуть и забыть, но тремор заставляет лишь сильнее концентрироваться, чтобы ровная линия выходила из-под карандаша. Каждая из них выжжена в памяти мучениями. Тошнит. Он вытирает об одежду взмокшие ладони, холодный пот. Сердце обрывается от смутного напряжения. Хочется сжать себя в объятьях до треска костей, впиваясь дрожащими пальцами в кожу — заменить безумные чувства на хоть какие-то осязаемые. Не получается. Он замирает над собственной картиной обездвиженным. Хочется выжечь себе память и утопиться, чтобы избавиться. Оно пожирает его. Дышится блядски тяжело, и он сдается. Оставив тело без правок, позволяет себе снова сбежать. Ковры спасают его, укутывая измученное тело теплым ворсом. Мягко. Нестрашно. Краски на палитре еще через чур чисты и ярки, кисти смешивают их, приглушая кричащий цвет. Поиск оттенка лишает их наивности, наполняя до краев сложным бархатным подтоном. Тонкая полупрозрачная краска разливается по бумаге, мягкий ворс небрежно разбрасывает пятна, обжигая белоснежный лист яркими поцелуями цвета. Больше, больше, больше! Они заполняют собой все полотно, не оставляя места для новых отметин. Теперь кисти нежны и скользят по листу, смешивая в плавные переходы свои следы. Жить и дышать этой картиной. Погрузиться. Холст огромен, ткани много, можно писать и не думать. Писать и не думать. Не думать. Место предостаточно, лишь бы не возвращаться к натурщику. Влюбленность в эти ковры и отвращение к телу сплелись в нем необыкновенной жадностью, каждый штрих, мазок, кантик, все необходимо вымучить до идеала. Казалось, не было преподавателя, что разбрасывал замечания, не было студентов вокруг, даже Тэ, шума перерыва не было тоже. — Все свободны! — учитель напомнил о конце пары, за дверью слышался гам, следующая группа уже нетерпеливо стояла в коридоре, подпирая стены. Четыре часа прошли. Кхаю нужно было остановиться. Он отошел от мольберта и смотрел перед собой. Ковры были выписаны, до краев наполнены цветом, жарким теплом и лаской восточного солнца, к ним хотелось прильнуть и, зажмурив глаза, тонуть в бесконечной нежности строгих рисунков. Практически закончены. Лишь фигура осталась небрежным пятном. Нетронутая, залитая тонким слоем блеклой краски. Словно прокажённая. Так и не выведенные глаза смотрели в него. Ноги подкашивались. Нетронутая бумага обладала безумной силой. Сколько бы он не жаждал, сколько бы не писал ткань, угловатое пресное тело, забирало себе его взгляд. Всех его усилий, его страсти, крови и пота, дрожи в пальцах не было достаточно, чтобы искупить, затмить тот безумный страх. Страх перед ничем на собственном холсте. От беспомощности сердце билось поспешно. Он быстро загорался вдохновением и так же быстро вяз в нем: чем дольше писал, тем большая разница настроений превращала картину в платочный ковер из несклеивающихся заплаток. Стиль, цвет, штрих — все менялось, неизбежно разрывая картину хаосом изнутри. Нужно писать быстрее или все будет зря… — Когда будешь заканчивать? Вроде осталось не так много, — Тэ подошла рассматривать то, что получилось набрать в цвете. Ее взгляд плавно скользил по полотну, но она молчала. Комментарии излишни. Кхай уже собирался ей ответить, как споткнулся на полуслове. Тэ смотрела не на него, она оттирала с рук пятна, а ее взгляд сосредоточился на постаменте. Натурщик неспешно натягивал белье. Джинсовые шорты обнажали белые мягкие бедра. Пальцы бегали по коже, словно играли на клавишах. Он скользнул рукой по шее — от уха и до ключицы, растягивая наслаждения по коже. Не спешил, знал цену. Белая рубашка на голом теле. Заметные линии вен, крепкое тонкое запястье скрываются в ткани, пряча с глаз жемчужный холодный блеск. Словно требуют сминать рубашку в попытках найти драгоценности. Пуговицы, одна за другой, как в тот раз. Пальцы касаются ложбинки между ключицами, растягивая стойки воротника в стороны. Портупея плотно обхватила грудь, на секунду кажется, что он застонал, затягивая ремни все туже. Черные кожаные полосы сжимают рубашку, собирая в массивные складки. Пряжка на ремне закрывается с металлическим звоном. Кхай вздрагивает от неожиданности, эта дрожь перекидывается на все тело. В одежде он был желаннее. — Воскресенье — сказал Кхай, разрывая густую липкую тишину. Не тратит лишних слов. — Ухожу. Тэ кивнула, не отрывая взгляда, с безжалостной искренностью ловя каждый изгиб в восхищении. Кхай направился к выходу. Тонкое, смутное ощущение разлилось вокруг. Воздух стал тяжелее. Он хотел было развернуться, одернуть Тэ, чтобы она снова посмотрела на него, чтобы снова, как всегда, ткнула холодными пальцами в лоб, возвращаясь в реальность. Но не мог разлепить челюсти, чтобы произнести короткое слово. Тэ — так и застряло хриплым беззвучным кашлем в горле. Тело онемело, он пытался собрать себя, пытался до дотянуть до нее, но не мог. Мысли снова наполняли голову, сжирали изнутри, вязли и умирали, не найдя выхода. Тэ могла заставить их замолчать. Словно их нет, словно он нормальный. Но сейчас. Оставить и уйти. Он не может сказать, не может. Не в состоянии понять. Нет, нет. Нет. Нравится! Все в голове путается, слова смешиваются, так и не составив предложений. Тяжело. Чтобы не повязнуть окончательно, он ускоряет шаг. Дверь закрывается с характерным хлопком и вот уже Кхай, сжав губы в тонкую полоску, притискивается через толпу студентов. Коридор. Его ноги несутся по все той же серой плитке. В ушах стучит. На стенах мелькают какие-то картины, сосредоточиться невозможно, они остаются лишь размазанными пятнами где-то на периферии сознания. Все силы уходят на то, чтобы идти. Неважно куда, лишь бы… Кхай сбегал. Он мог сказать себе, что это лишь быстрый шаг, но… Необходимость исчезнуть из того места была физически ощутима, она сжимала на горле свою ладонь, лишая кислорода. Он судорожно сглатывал, пытаясь как можно больше захватить воздуха при каждом вздохе, но чувствовал лишь как пересыхает во рту, язык медленно вязнет и тело отказывается двигаться даже ради вдоха. Страшно. Пульс ускоряется, судорожно напрягаются мышцы. Он пытается взять себя в руки, но тело, словно нарочно, на все попытки контролировать это страшное разрастающееся чувство лишь с удвоенной силой продолжало душить его. Кислорода перестает хватать, и мозг в предсмертных конвульсиях исходится галлюцинациями. Кхай пытается зажмурить глаза, чтобы не видеть. Но теперь виски пульсируют жуткой болью от напряжения. Картинки не пропадают. Тело. Хрупкое тонкое тело изворачивается в судорогах на его глазах. Длинные ноги, пальцы на ступнях сжимаются в приступах. Позвоночник натягивает струнной. Грязно. Язык выводит мокрую полосу на полу, оставляя жирный блеск. С влажного высунутого кончика стекает тонкая нить. Обнаженная грудь елозит по полу, натирая бледную кожу до кровоточащих ссадин. Пальцы не дают рту закрыться, фиксируя челюсти. Немой крик застывает на губах. Он видит, как сокращается кадык в этом беззвучном плаче, слюни стекают из истерзанного рта по голой шее вперемешку со слезами. Нужно остановиться. Он вжимается спиной в стену, словно пытается слиться с ней. На секунду, кажется, что с другого конца коридора Давид осуждающе смотрит, тело резко передёргивает от этой мысли. Порочно. Кхай старательно мотает головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать абсурдную идею. Горло сдавливает несуществующей рукой. Он отчаянно хочется сопротивляться, но тело, до краев налепленное собственным бессилием, сползает на пол. Пред глазами мутные пятна блеклых стен коридора. Цепляться за реальность становиться все сложнее. Глаза щиплет от так и не пролившихся слез. Темно и страшно. Ладони впиваются в мерзко серое пятно — плитка — пытаются ухватить пропавший взгляд. Поверхность отзывается холодом на коже. Не цвет. Эта кажется до боли абсурдным ощущать не цвет. Грудь вздымается на вдох-выход. Вдох-выдох. В голове только одно. Дышать. Все рушится.