Etude

Такси неспешно подъезжает к дому, в ночи оно выглядит грязным пятном на фоне серых многоэтажек. Не нравится. Дверь машины закрывается с характерным хлопком, ночной ветер забирается под одежду, пронизывая разгорячённое тело насквозь. Кхай брезгливо морщит нос, не пытаясь скрыть на лице недовольства. Бурчит что-то злобное про себя. Его глаза упрямо смотрят в асфальт, ловя блики света на каждой неровности. Уже давно за полночь, людей нет. Без их теней мерзкие желтые пятная видны слишком хорошо, Кхай запрокидывает голову, пытаясь разглядеть их источник. Фонари слепят теплым светом, хотят выдать свою жалкую пародию за день, но Кхая не провести — ненатурально, не греет, чрезмерно контрастно. Топорная подделка. Тэ смотрит на него из окна машины, будто бы беззвучно задавая тот самый вопрос. «Не хочешь поговорить .?» Мягко. Ее непроизнесенные слова должны убаюкать разбушевавшееся сердце, но они не находят адресата. Алкоголь занимает Кхая: спирт все глубже растекается по венам, подчиняя себе каждую клеточку тела. Кожа на щеках розовеет, удушая своим жаром. Сердце бьется. В ушах только неразборчивый шум. Любой звук превращается в помехи: чтобы слышать надо прилагать слишком много усилий, Кхай не собирается это делать. Пользуя сладкое забвение, он ныряет с головой в привычные картинки. Его хрупкая связь с внешнем миром теперь и вовсе потеряла всякую ценность. Тэ понимает, что ждать ответного взгляда бессмысленно, и лишь грустно улыбается, смотря как Кхай машет рукой то ли на прощание, то ли прогоняя от себя навязчивые мысли. Автомобиль трогается. Фары еще пару секунд ведут неведомый бой с уличным освещением, а потом машина скрывается за поворотом, увозя с собой через чур яркий, слепящий свет. Стало темнее. Ненависть к фонарям дошла до своего абсолюта, и Кхай направился к двери, пытаясь скрыться из-под их лучей. Он перешагивает несколько ступенек, неловко путается в ногах. Руки крепко цепляются за перила, чтобы не упасть. Но как только подъездная дверь открывается, выпуская тёплый воздух наружу, тело идет само, по памяти. Уставший мозг считает выключенные лампы на лестничных пролётах. Хватило бы одного бокала, чтобы ощутить лёгкое помутнение, никогда не доставлявшее ему удовольствия. Но сегодня, в душном помещении, пропахшем алкоголем, с желтой копотью сигаретного дыма по стенам, он вливал себя один стакан за другим, позволяя спирту обжигать горло. Двигаясь излишне лихорадочно просто для того, чтобы почувствовать, что он делает хоть что-то, он опустошал и наливал снова. Лишь бы затуманился разум, лишь бы кружилась голова и все силы уходили бы на то, чтобы держать собственное тело. Лишь бы. Он готов пить до кровавой рвоты, только бы не думать. Не думать, как в напряжении перекатываются мышцы, поднимая крылья лопаток, как спину прижимает ботинок, оставляя грязный выверенный след на оголенной коже. Не взлетит. Пот блестит на теле, собираясь в капли, и вперемешку с выплаканными слезами обжигает истерзанную плоть. Тело вытягивает во весь рост, мышцы выстраиваются в плотные ряды, как солдаты, напряжённые до предела, натянутые как хост на подрамник. И чем больше оно открывается, тем сильнее ты вязнешь в этом смиренном чувстве беспомощности и грязи. Распят. Четко очерченные контуры бренного тела. Мысли обжигают глотку горечью желчи. Горло перехватывают на беззвучном рычании, навстречу жесткой руке. Удар. Крики обрываются на середине, чтобы потом высыпаться все разом. Тело вздрагивает, словно проверяет жив ли Кхай еще. Он перед своей дверью. Ключи в его руке привычно звенят, он неторопливо крутит их, жмурясь на каждый звон. Глаза закрываются под собственной тяжестью, отсрочивая момент, когда дверь все-таки распахнется. В голове шумит от выпитого алкоголя, но именно этого и хотел. Ботинки аккуратно уместились на полке, рюкзак на вешалке. Все так же, как обычно, но чуть-чуть медленнее, он вязнет в чем-то, руки и ноги слушаются через раз. Все выпитое в этот вечер возвращается к нему, подступая комом к горлу. Дом. Он остановил по среди коридора, эта мысль сигнальным маяком прозвучала в тишине пустой квартиры. Но испугать времени не было. Не двигается. Если бы он мог, его до сих пор сжатый кулак взлетел бы в воздух, но все тело дрожало от бессилия. Руки не слушаются. Во рту мерзкое послевкусие, зуд в районе солнечного сплетения и жжение на кончиках пальцев. Он не может пошевелиться, не может сделать шаг, даже отвести гребанный взгляд в строну не может! Он смотрит вперёд, вглубь этого длинного коридора, в окно по ту сторону беспомощности. Окно, которое отражает свет из его собственной прихожей. В квартире слишком ярко по сравнению с улицей, и гладкая поверхность превратилась в зеркало, возвращая к нему обратно желтый свет. Он не хочет смотреть. Страшный желтый свет ламп и он в нем. Все видно. В окне непонятное пятно. Руки. Много рук. Кожу по телу стягивает до синяков, но он по-прежнему не двигается. Нет. Этого не может быть. Нет, не больно. В гладкой поверхности мелькают какие-то тени, падает? Кто-то падает на пол! Красное пятно, Ноги, Руки. Боль. Не хочет. Надо отвесить взгляд, закрыть глаза. Нет. Не получается. Нет! Он смотри и видит себя, видит себя! Уязвимый, он не может спрятаться, не может сбежать, не может никак прекратить это. Шею сзади сдавливает неимоверной болью, слово тяжелый ботинок вдавливает его в голову в пол, но он все еще стоит по среди своей прихожей. Он не двигается. Тело схватывает новой судорогой. Вот он дом. Дом, где не надо играть героя, не надо носить броню и панцирь. Дом, где все твои страхи наедине с самим собой, видят твое истерзанное, измотанное тело и измываются над ним. Снова. Место, где он открыт и искренен, пропитано его боязнью. Тело все еще не слушается, но острая режущая боль сгибает его пополам. Насаженный на острие животом, он падает вниз. На колени. Лоб упирается в холодный пол, кафель прихожей приводит его в чувство, кожу на лице саднит. Беспомощен. Он кричит сам себе, но зубы сжимаются с такой силой, что от слов остаются только не разборчивые звуки. Мне не больно, не больно! Он упорно продолжает повторять одно и тоже, слово кодовое слово прекратит эти пытки. Не больно. Этого нет, нет, нет! Голос срывается на крик, мозг на грани безумия пытается разобраться в ощущения, путаясь между страхом и реальностью, но ничего не получаются, слюни стекают из полузакрытых спазмом губ на пол. Больно. На лбу капли пота. Изнеможден. Крик из горла все-таки вырывается с нечеловеческим усилием. Слезы не вытереть, они стучат о пол одна за одной, отсчитывая его время позора. — Хватит рвать меня! — он кричит на грани своих сил, задыхаясь в новом спазме, но крик так и пропадает в ночной темноте не услышанный. Руки сжимают колени, глаза упираются в них. Будто силой мысли молят пальцы сжаться, костяшки белеют, впиваясь своим холодным фарфором в память. Он их никогда не забудет. Из последних сил толкает ладонями ноги и встает. Слезы вместе с потом и слюнями смешались на лице в одну отвратительную массу страданий, размазанные по щекам холодной поверхностью пола. Теперь своей мерзкой прохладой они стекали по горлу, не давай забыть ощущение собственной никчемности. Руки тянутся верх. Надо выключить свет. Выключить свет! Кончики пальцев ощущают под собой приятную гладкость пластика. Щелчок. Уставший выдох. Ноги больше не держат, тело ведет из стороны в сторону, Сил не хватает, он снова падает. По квартире раздается глухой звук. Он больше не сможет встать, ноги пронимает дрожь, бедра начинает сводить от напряжения, но он ползет, ползет к своей кровати, истязая кожу на коленях до алых пятен. Белые простыни ярким пятном светятся сквозь зареванные туманные глаза, он идет. Все что он пытался отсрочить, запивая, сбегая, навалилась скопом. Его придавило к кровати, тело чем-то бесформенным расплылось по горизонтальной поверхности. Оставалось просто закрыть глаза. Но нет. Все внутри сжалось, кажется ее чуть-чуть и желудок вывернет наружу в очередном спазме. Он запустил обе ладони в волосы, превратившись в сплошной комок углов, нервов, пальцев, запястий и локтей. В голове какие-то фрагменты, но лица и сцена размыты. Лишь чувства. Чувства, которые Кхай не хотел никогда вспоминать. Алкоголь нивелировал робость и стыд: он открыт, выставлен на обозрение самому себе и этого безумно страшно. Кхай вышколил, заставил, вынудил себя быть беззаботным, не давать людям вокруг этой ранимости, страха, этого голого стыда, и теперь он остался с ними один на один. По комнате ощутимо тянуло холодом, он струился из-под неплотно закрытой двери и расползался по полу. Дыхание колыхало воздух, и тот наждаком проходился по оголенной тонкой коже. Кхай не мог доверять чувствам, но все равно накрыл свое изнурённое тело одеялом. Еще пару недель назад он был уверен, что все просто и понятно. Он просыпается по утрам, идет рисовать, затем спит и опять наступает утро, когда он может рисовать. Рисовать до полуночи. Рисовать с утра, пока желудок не сведет голодной судорогой, и после кофе опять рисовать. Все решено! Глухой рык сорвал со рта, от собственного бессилия хотелось рыдать в голос, но слезы закончились, глаза резало от сухости, хотелось просто закрыть их и забыться, но не получалось. Голова раскалывается, он зажмурился, утыкая нос в подушку, будто пытаясь слиться с простыней, и исчезнуть вовсе. Цветные мушки заметались по глазам, раздражая еще больше. Тело нельзя! Нельзя! Детский крик прорывался откуда-то изнутри него, раздирая сердце на части своей отчаянностью. От этих воспоминаний жгучих, болезненных так сильно хочется выцарапать себе глаза, только бы не смотреть. Люди слишком хрупкие. Казалось, он вот-вот заснет, но новый поток мыслей выдергивал из дремоты, он не мог сопротивляться, не мог не думать, лишь бессильно метался по кровати, пытаясь успокоить разбушевавшуюся внутри него тревогу и сомнения. Он чувствует себя обнаженным, слишком открытым, лежа на скомканной простыне в полумраке своей квартиры. Слишком. Он не хочет полностью разбирать себя по частям, не хочет чувствовать то, что никогда нельзя вспоминать. Только не снова! На городе оставалась темнота, но яркая полоска рассвета уже разгоралась. Повернув голову, Кхай наблюдал оранжевые отблески в оконном стекле, отражений не было. Он провалился в сон.