Мне снится один и тот же странный сон, снова и снова...

Я не могу вспомнить, закрыли ли мы дверь. Думаю об этом, о закрытой-незакрытой двери, пытаюсь повторить все, что было до того, как мы вошли сюда, и что было сразу после. Но не могу. Его руки стискивают мои бедра. Юбка уже задрана выше пояса — (ненавижу юбки) — блузка полурасстегнута. Он быстро-жадно-бесстыдно лапает меня. Или нет. Или не лапает. Так или иначе, но это вовсе не так ужасно, как я всегда думала. Практически не так. Я выдыхаю. Упираюсь ладонями ему в грудь, отталкиваю. Он кривится — недо-насмешка и недо-раздражение. Вид — я так и знал. И лучше бы он и правда так и знал. Заранее. До того, как мы бы очутились здесь. — Дверь, — бормочу я. — Дверь. — Какая разница, — отмахивается он. И его рука снова скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, к месту назначения. И — (ненавижу это ощущение) — я почти не возражаю. Почти. За исключением того, что это я — Джи — в расстегнутой блузке и задранной юбке, прижимаюсь спиной к кафельной стене школьного туалета, и это он — Брэн — лапает меня так, словно бы не он когда-то — (в прошлом году) — отравлял все мое существование своим присутствием. Отталкиваю его, снова. — Нет. Нет. — Нет? — хмыкает он. И продолжает. Его рука уже там, и — (это чувство я тоже ненавижу) — мне не по себе. Не по себе от того, что это все-таки абсолютно-абсолютно, в корне неправильно, и не по себе от того, что мне все-таки немножко приятно. Все-таки. Но за все-таки начинается запретная зона. За все-таки начинается та часть моего сознания, моей памяти, меня, которую я упорно пытаюсь отбросить. Подальше. Навсегда. Я отталкиваю его еще раз, сильно, и он отступает назад. В зеркале за его спиной я вижу свое отражение — растрепанная, раскрасневшаяся. — Нет, — говорю я. Дыхание сбившееся, неровное, и "нет" получается неубедительным. Брэн делает шаг вперед, я вытягиваю руки перед собой, как бы защищаясь. — Я не могу. Ладно? Он пожимает плечами. — Ты можешь. Он говорит ровно, не запинаясь, не задыхаясь. Не как я. Он четко выговаривает каждое слово и, я бы даже сказала, каждую букву. Почти без выражения. Я смотрю на него — и я терпеть его не могу, все еще терпеть его не могу. За все. И за то, что я кажусь такой — распущенной, грязной, недотраханной, а он такой же, как всегда. Невозмутимый. Да. Да. — Иди ты. Иди ты… … Он хлопает дверью, я не оборачиваюсь. Умываюсь холодной водой, вытираю лицо и руки бумажным полотенцем. Поправляю одежду. И выхожу тоже. Коридор длинный, пустой и темный. В конце из-под плотно закрытой двери пробивается узкая полоска света, но и только. Голоса, смех — все приглушенное, сливающееся в один общий шум. Фоном. Я стою в темном, пустом коридоре, и мне кажется, что я давно уже не здесь. Что здесь меня никогда не было. Мне кажется, что я там, и никогда — никогда — оттуда не выбиралась. Кажется, что я толкну сейчас вот эту дверь рядом, и она откроется, и комната за ней будет пустой, пыльной, пол усыпан битым стеклом, а за выбитыми окнами будет оно. Потому что оно никогда не заканчивается. … — …Джи? Она больная. Ло смеется. Брэн смеется. Стив смеется. Парень рядом с ними смеется. И кто-то еще смеется. — Там, откуда она взялась, они все больные. Ну, ты же знаешь. Она оттуда. Сестренка Ло. Никогда не устает рассказывать одну и то же историю. Это же новость, а новости здесь редкость. Какие могут быть новости в маленьком, скучном и псевдо-курортном городке, когда курортный сезон уже давно закончился? Ни-ка-ких. Вот Ло и твердит одно и то же. Я прохожу мимо и пытаюсь не обращать на них внимания. … Я звоню дважды, на лице дежурная улыбка. Вроде бы улыбка. Ло бурчит, что мне лучше бы вообще не улыбаться, ее моя улыбка бесит. Остальные молчат, но я думаю, может быть, их бесит тоже. Но я все равно улыбаюсь. Мне хочется, чтобы дверь открыл Стив. Я скрещиваю пальцы, чтобы это действительно был он, и чтобы он обрадовался мне. Всякий раз, когда я прихожу сюда, я надеюсь, что дверь откроет Стив, а потом… потом что-то будет. Я правда надеюсь. Но открывает, конечно, Брэн. На нем все еще форменная рубашка, уже без галстука и расстегнутая, рукава закатаны до локтей. Он кривится при виде меня — (он так улыбается?) — но это как всегда. Я захожу вслед за ним, снимаю обувь, скидываю куртку и школьную сумку прямо на пол. Мне хочется еще и снять колготки и шлепать по гладкому паркету босиком, но пока Брэн стоит здесь, рядом, я не смогу. Все-таки не смогу. — Только не начинай, — говорит он. Как всегда у него — обрывочные фразы без начала и конца, и едва ли с серединой. Как всегда — я не понимаю, о чем он. — Что? — огрызаюсь. — Раздеваться? — Болтать. Об отношении. Как вы любите. Типа — "ах, как ты можешь обо мне так говорить", и все такое. Башка и без того болит. Вы — глупые девчонки. Наивные, глупые девчонки. Влюбленные в Стива — (потому что Стив — это Стив) — и все оканчивающие в одном месте — в постели Брэна. "Постели" в кавычках. Это может быть кабинка туалета, например. Хорошо быть братом Стива, да? Иногда мне кажется, что у них договоренность. "Эй, братишка, ты не будешь ебать вон ту девку? Нет? Тогда я выебу". — Не буду. Даже не собиралась. На самом деле. Мне все равно, что говорит обо мне Брэн. Мне вообще, в общем-то, все равно, что думает-делает-чувствует Брэн. Хотя стоп. Он не чувствует. — А раздеваться можешь, — фыркает он. Поворачивается ко мне спиной и уходит в свою комнату. Я плетусь за ним. … Мое имя не Джи, Ло не моя сестра, и у меня с Брэном нет никаких отношений. Я так считаю. Два года назад так было. Два года назад я даже не думала о том, что где-то еще остались такие места, куда оно еще не добралось. Оказалось — остались. И не одно. И не два. А много. Большая-большая территория, где все живут так, словно ничего не происходит, только смотрят иногда вечерние новости и перетирают между собой — "ну вот как же так, опять отсталые страны между собой передрались". Для них это размытые картинки по телевизору, лишний повод собрать деньги на помощь нуждающимся, показать, какие же они лояльные и милосердные, «усыновив» эвакуированного ребенка почти-сироту. Мое имя не Джи, но одним из условий, которое мне поставили на границе, было забыть об этом. Я четко помню высокую, худую женщину в белом халате, маске и резиновых перчатках до локтя. Помню больничную палату на границе, и как она ощупывала меня во всяких местах, как задавала едкие вопросы. Помню, как лгала в ответ. Помню, что мне очень хотелось сдержать обещание, которое я дала, потому что «если ты сдерживаешь обещания, детка, все будет хорошо». В это я верила.