Мне снится один и тот же странный сон, снова и снова...

Мне снится один и тот же сон. Я не могу вспомнить его, просыпаясь, но он мне снится, и он один и тот же. Это я помню. Не могу забыть это ощущение — только что оттуда — когда я открываю глаза, в первый момент. Когда мне еще очень-очень трудно дышать, и я еще не до конца понимаю, что я не там. Не во сне. У меня всегда были яркие сны. … Я открываю глаза — (только что оттуда) — и потолок над головой зеркальный, и в зеркалах отражается комната, отражается пол, отражаюсь я. Я лежу на спине, навзничь, впиваюсь ногтями в ковер, словно бы пытаюсь удержаться, не упасть, не соскользнуть. Занавески не задернуты, и за окнами метель, ветер, и снег липнет к оконному стеклу. Уже стемнело. — И что ты видела? — спрашивает Брэн. Я вижу его в зеркале, отражение, перевернутое вверх ногами. Он сидит на кровати и смотрит на меня, ухмыляясь — как на новый номер из шоу уродов. Я сажусь, подтягиваю колени к груди. Мне холодно — за окнами метель, и я не люблю холод и боюсь снежных бурь. Брэн смотрит на меня, и я почти чувствую его взгляд. — Как обычно. Что-то. Он фыркает. … Я всегда твердила одно и то же. Они не понимают. Они не могут понять. Ни один из них — ни Ло, ни Брэн, ни даже Стив. Это просто не для них. Оно их не коснулось. Я делю людей на тех, кто знает, и тех, кто понятия не имеет. Может быть, это и плохо. Я немного жалею их, всю группу с лейблом «понятия не имеют», потому что оно коснется всех, рано или поздно, и им только придется с ним столкнуться, только придется сломаться и собраться потом заново. Но, отчасти, я завидую. Потому что они пока еще правильные. … Я стараюсь не привлекать внимания. Выскальзываю на улицу, когда уже темнеет, когда вся семья Андерсенов уже дома, уже где-то наверху. Не здороваюсь и не прощаюсь, и надеюсь-надеюсь-надеюсь, что никто, кроме меня и Брэна, не знает, что я бываю здесь. Мне нельзя бывать здесь. На улице снег, и в свете разноцветных фонарей он кажется разноцветным — красным, желтым, синевато-белым. На улице снег, и он белый, чистый — не похож на тот снег, к которому я привыкла. И его много. Его слишком много. Я выросла в городе, где снег шел лишь иногда. В городе с большими домами и грязными скоростными трассами; в городе, где снег всегда превращался в грязное, липкое месиво в тот же день, как выпадал. Я закрываю глаза, и от холода щиплет кожу. Закрываю глаза, и мне кажется, что сейчас, вот-вот, кто-то окликнет меня по имени. … — …Джи! Я вздрагиваю. Чувствую, как кто-то дотрагивается рукой до моей руки, и отшатываюсь. Отпрыгиваю в сторону прежде, чем открываю глаза. (я боюсь прикосновений) Он удивлен. Его удивление всегда очевидно. Любое его чувство всегда очевидно. Потому что Стив — это как открытая книга. Или потому что Стив хочет казаться открытой книгой. Снег тает на его губах — (наверное, поэтому они всегда кажутся сухими, потрескавшимися, обветренными) — и он смотрит на меня, удивленный. — Привет, — тихо говорю я. — Привет, — отвечает он. И за его спиной, там, посреди снежного бурана, темная фигурка Ло, моей правильной сестренки Ло. И снежинки падают на ее распущенные волосы, светлые, будто бы выгоревшие на солнце, хотя они не могли бы выгореть на солнце, потому что здесь не бывает солнца — здесь есть только зима-зима-зима, вечная зима. И там, за его спиной, в освещенном окне на втором этаже, темный силуэт Брэна, и он опирается ладонями на подоконник, и смотрит вниз, на меня, на нас, как на очередную сценку из его любимого шоу уродов. И его кожа смуглая, будто бы загорелая, и она не может быть смуглой, потому что здесь нет солнца, и нет загара. Всего этого не может быть. И я повторяю, вслух: — …этого нет. … Мне снится один и тот же сон. Я просыпаюсь от собственного крика, и слышу, как на соседней кровати ворочается Ло. Мои крики не дают ей уснуть. (и странно, что она до сих пор не пожаловалась родителям) Я хочу извиниться, но прикусываю язык, потому что я ненавижу Ло большую часть времени, слишком хорошую и слишком правильную Ло, которую любят все, и которая не знает, что такое оно. Я прикусываю язык, и кровь во рту солоноватая, и я лежу в темноте, пытаюсь дышать, и твержу себе, что я ненавижу-ненавижу-ненавижу Ло. Ненавижу их всех. Потом я засыпаю снова, и мне опять снится ад.