Мне снится один и тот же странный сон, снова и снова...

Иногда мне кажется, что мою память пропустили через мясорубку. Иногда — когда я сижу в кабинете консультанта, и она пытается заставить меня вспомнить, а я вижу только разрозненные картинки, которые никак не складываются в общую картинку. Чего-то не хватает. Много чего не хватает. … Я помню, как все было там. Помню своих первых хозяев, свое первое убежище. Помню, как сбежала, как добиралась до границы — нечетко, но все-таки помню. Я помню, разрозненно, обрывочно, что было до. Помню высотные дома и скоростные трассы, помню липкую жижу, которая должна была бы быть снегом, помню запах большого города. Но это все. Я не помню себя в этом городе. Не помню родителей. Не помню даже, были ли они, видела ли я их когда-нибудь. Я помню, что видела во сне. В странных снах, в которых я была на месте Ло, со Стивом, с ее родителями, в ее городе. Размытые, блеклые, выцветшие воспоминания. И не мои. Я не помню, как все началось. Не помню перехода от нормальной жизни к другой, не помню — где я была, что я делала в момент, когда все началось. Этих воспоминаний просто нет. … Иногда мне кажется, что я никогда не смогу стать нормальной. Снова стать нормальной. Иногда мне кажется, что они вытащили меня из того единственного места, где я могла бы жить, нормально жить, и я ненавижу их за это, за эту глупую попытку запихнуть меня туда, где все «понятия не имеют». В кабинете консультанта нет моего файла. И, наверное, это конец. Решенное дело. Белые стены… … Я стучусь дважды, Брэн открывает. Отступает в сторону, чтобы я могла пройти, и я прохожу, снимаю куртку, сапоги, перчатки, бросаю на пол. Как всегда. Он молчит. На нем форменная рубашка, рукава закатаны до локтя, воротник расстегнут. Мне хочется протянуть руку и дотронуться до него, но я не двигаюсь. Стою, неподвижно, и рассматриваю его — как впервые. У него маленький шрам на нижней губе. Я никогда не замечала, раньше. — Почему ты не сказал? Он пожимает плечами. — Если бы ты сказал, раньше, я бы… И замолкаю. Не знаю, что я бы. Не гонялась за Стивом? Попыталась бы стать нормальной? Или стала бы нормальной, потому что он смог бы меня понять? Не знаю. Я протягиваю ему руку, ладонью вверх. Сдаюсь. Он кривится. … Окна открыты, и я чувствую запах весны. Я лежу на кровати, вытянувшись, и дышу, глубоко — (и я всегда знала, когда придет весна) — а он лежит рядом, тоже вытянувшись, и — (вроде бы) — не спит. Я знаю, что уж слишком поздно, и скоро все кончится, но мне хочется просто лежать так и ни о чем не думать. (я всегда приходила к нему, когда мне надо было ни о чем не думать) — Давай сбежим, а? Он поворачивает голову. Фыркает. — Нет, правда. Я не хочу в психушку, Брэн. Я не больная. — Ну да, — хмыкает он. С сомнением. Но он всегда такой. И я не жду от него иной реакции. — Они тебя не отдадут все равно. Я переворачиваюсь на живот. — Кто они? Томпсоны? Они спят и видят, чтобы меня сплавить. Им не нужна Джи. Им нужна только Ло. — Ну да, — повторяет он. Так же. И кладет руку мне на спину, и рука у него теплая. — Ты не веришь мне, — вдруг понимаю я. — Ты такой же, как я, и ты не веришь мне. Почему? — Потому, что я не такой же, как ты, — отвечает он. И убирает руку. Пахнет тающим снегом, весной. Я закрываю глаза. … Когда я вижу его на фото, прежнего Брэна, — это как будто бы кто-то щелкнул выключателем, и в темной комнате вспыхнул яркий свет. Когда я вижу его — слишком тепло одетого, неместного, я вспоминаю, как все началось. (я не такой же, как ты) … Я возвращаюсь домой. Поднимаюсь наверх, на второй этаж, в комнату. Стягиваю всю свою одежду, распускаю волосы, забираюсь в постель и сворачиваюсь клубочком. Я вспоминаю. Я никогда раньше не задумывалась, способна ли я убить. Наверное, может быть, но всерьез я об этом не задумывалась. Не думала я и потом, тогда, ночью, когда я пробралась наверх, к хозяевам, и убила их. Во сне. «Дурная кровь, — сказали бы здесь. — Дочь убийцы, что с нее взять». «Выживание», — говорили там. Я помню большой город, запах большого города. Помню, кто научил меня защищаться — (отец — убийца) — и помню то, как я плакала, когда его не стало. Я не рассказывала об этом, даже маме. (ты добежишь, детка? тогда беги) Я вспоминаю, что такое это состояние, когда сердце бьется часто-часто, от страха, в предвкушении, вспоминаю эту смесь чувств. (или я расскажу ему; расскажешь что? о тебе) … Я одеваюсь, и черное платье с тонкими бретельками мне теперь велико, я подтягиваю лямки наверх и завязываю узлом. Расчесываю волосы. Спускаюсь вниз. Мама накрывает на стол. Четыре тарелки — одна ей, одна мне, одна отчиму, одна… — Она не придет, — говорю. Мама оборачивается. У нее темные круги под глазами, мелкие морщинки в уголках глаз. Раньше их не было. — Она не вернется. … Я звоню Стиву из той же телефонной будки. — Привет. — Ло? — спрашивает он. Потом поправляется, — Джи. Я пожимаю плечами. Какая разница. … Мы встречаемся там же. В будке темно и тесно, и мне приходится прижаться к самой стене, когда Стив забирается внутрь. Он смотрит на меня, и я, наконец, понимаю, что же значит его взгляд — смесь надежды и недоверия. — Я вернулась, — говорю. — Я же обещала. Он дотрагивается до меня, до моего платья, а потом закрывает глаза и отступает чуть назад. — Я вернулась, правда. — И что теперь? — спрашивает он. — Не знаю, — отвечаю. — Но мы же разберемся, да? Он кивает. Обнимает меня, и это действительно похоже на возвращение. … Я захожу без стука, толкаю дверь и захожу. Брэн оборачивается — (шоу уродов) — хмыкает. — Чего это ты? Пожимаю плечами. … Два с половиной года назад здесь пахло хвоей. Два с половиной года назад, когда я была еще другой, правильной, за окнами мерцали рождественские гирлянды, и Стив ждал меня в моей комнате, в моем доме. Два с половиной года назад он так же вот обернулся, посмотрел на меня, как на персонажа шоу уродов, и хмыкнул. (классное платье) … — Джи? Брэн делает шаг вперед, ко мне. — Ее звали Сейджи, — говорю. — Она сократила до Джи, чтобы все могли выговорить. Он останавливается. … Два с половиной года назад я положила конверт с деньгами на книжную полку. Улыбнулась, смущенно, потому что для меня это было впервые — давать взятку кому-то, кто угрожал рассказать всем, что я дочь убийцы, хотя я и не верила, что это правда. Два с половиной года назад он пересчитал деньги, фыркнул и налил мне шампанского в высокий бокал. (за удачную сделку, Ло) Я выпила. … — Ты ненавидел Лорен, — говорю. Он смотрит на меня, как-то странно, по-новому. Молча. — Она вела себя, как избалованная эгоистичная сука, которая понятия не имеет, и ты ненавидел ее. Он качает головой. — Не совсем. Я закрываю глаза. (я хотела, чтобы он начал отрицать, возражать, спорить; хотела, чтобы он сказал, что это не он, что я обманываюсь, и мои воспоминания ложны) … Два с половиной года назад, когда наркотик еще не начал действовать, я пыталась сопротивляться. Прокусила ему губу, сильно, и я до сих пор помню вкус его крови. (та часть меня, которая еще оставалась Ло, а не Джи, твердила мне, что я ненавижу Брэна; что мне есть за что ненавидеть Брэна) Два с половиной года назад он нес меня по пустым заснеженным улицам, куда-то. Два с половиной года назад, потом, я очнулась в каком-то грузовом вагоне, везущим меня на юг. Туда. В ад, его ад. Я мечтала о том, как убью его. … Брэн дотрагивается до моего плеча. Я открываю глаза. Он рядом, близко, и я твержу себе, что он опасен, и весь его вид — (я не причиню тебе вреда) — это иллюзия. — Смешно, да? Когда я вернулась, меня все время тянуло к тебе. Потому что я чувствовала, что ты мог бы понять. Он тянет меня к себе, ближе, я не сопротивляюсь. Прижимаюсь к нему. (ненавижу его) — Ты был прав, кстати. Мой отец действительно убийца. Солдат. Он воевал там. И мы встретились. Ненадолго. Он молчит. — Я ненавижу тебя, знаешь? — Догадываюсь. И я все еще прижимаюсь к нему. … У меня в руке нож, и я держу эту руку за спиной. В зеркале на потолке отражаемся мы — и я прижимаюсь к нему, обнимаю его одной рукой, а другой стискиваю нож. Рукоятка горячая от моих горячих ладоней. (отец рассказывал, как он убивал) За окнами снова начинает падать снег, и весной уже не пахнет. … — Назови меня по имени, — прошу я. — Пожалуйста. — Джи, — говорит Брэн. — Сейджи. Я качаю головой. — Нет, ее никогда не было. Назови меня по имени. Меня, которую ты ненавидел и уничтожил. (а я почти любила его) Закрываю глаза. (и я упрашивала его сбежать со мной, вместе) — Ло, — выдыхает он. Я открываю глаза.