I guess i’m better off alone.

Не бывает безвыходных ситуаций… Тебе просто нужно умереть раньше, чем они тебя убьют. —Эл Лоулайт, Тетрадь Смерти.

Кажется, каждый раз подрываясь упавшим с пола, мужчина забывал своё имя. Как же его… ах, да! Мортимер. Морти сел на колени, держась за голову, вновь собирая все свои мысли и воспоминания в один огромный пазл, который то и дело рассыпался, и, что странно, спутывался, словно клубок нитей. Он уже привык что каждое утро собирает себя вновь, это уже как часть утреннего ритуала на равне с чисткой зубов и завтраком (которые, кстати говоря, уже и не считались для него таким важным занятием как раньше). На часах уже почти четыре утра, а с уже поднимающимся солнцем утихал ливень, что словно грубыми ударами бил по ушам Морти, создавая ужасную мигрень в его висках. Бездумно посидев пару минут, мужчина (предприняв нехилые усилия) встал с пола и поволок себя же в ванную комнату. Весь дом пропах резким запахом сигарет и пыли, которая, кажется, уже смешалась с воздухом, создавая серый оттенок всем предметам в полуосвещеных комнатах. Здесь было грязно, душно, неприятно. Порою, Морти не хотелось жить здесь, не хотелось вновь заморачиваться над уборкой (которую обычно с недовольным бормотанием проделывала его иногда приезжающая сестра), однако также не хотелось выходить на улицу, сталкиваться с неприятными солнечными лучами и вдыхать чистый воздух, от чистоты которого хотелось блевать. А может Морти просто не хотел жить? Всё возможно… Мужчина включил свет в тесной неубранной комнатке и, подойдя к раковине, открыл кран с холодной водой, неуклюже и неспешно начиная умывать своё лицо. Морти поднял глаза, глядя на своё отражение в заляпаном и мутном зеркале. Из отражения на него смотрел уже взрослый и возмужавший мужчина с длинными до плеч растрёпанными волосами, явной щетиной и очень тяжким взглядом, словно медленно рассыпались остатки когда-то ярко светивших звёзд в его карих глазах. Он помнит, что ему раньше часто говорили, что они светились как два янтаря, но от былого света остались лишь мутные проблески, будто черти плясали в равнодушных глазницах. На его теле была серая мятая футболка, прожженная в некоторых местах какими-то химикатами, когда он работал с ними. Это не имело значения. Он лишь помнил что очень давно нашёл её в какой то старой коробке, и пахла она всегда одним — старостью, скорбью, грустью. Штаны были примерно такие же старые как и футболка, только по неизвестным причинам выглядели они слегка получше. От вида самого себя в зеркале Морти почувствовал резкий прилив гнева и, быстрым движением выключив кран, вышел из ванной. Спать не хотелось. Хотелось сдохнуть. Мортимер достал из кармана штанов мятую пачку сигарет и, взяв одну штучку, он закурил её о перстень огня на своём пальце. А ведь когда то давно он использовал его для того, чтобы дать свободу безумной экологичной зожнице. Как жаль что её история закончилась так… мерзко. Мужчина вдохнул противный дум, со вздохом выдыхая его через нос, кажется, своим сознанием понимая как сильно это убивает его, его разум, его тело. С сигаретой в зубах Морти пошёл на кухню, по пути пиная какие то вещи, которые он, в принципе, мог перешагнуть, но не хотел. Видимо весь мир должен был расступиться, чтобы не получить злостный и убивающий взгляд мужчины прямо себе в душу. От одних его глаз, мутно мерцающих в темноте, становилось жутко, словно это слетевший с цепи маньяк, готовый своей пассивной агрессией уничтожить пару галактик, а потом без угрызений совести вновь вернуться в свою постель и вновь и вновь просматривать кошмары своей жизни во снах. Мортимер взял грязную чашку из раковины, в которой и так была свалена куча грязной посуды, и, по видимости, никто и не собирался её мыть. Она словно лежала там для какого-то антуража, общей эстетики этого дома, как бы глупо это не звучало. Эта грязная посуда была полноценной развитой частью кухни, словно экспонат, который раз в две недели разгребала Саммер. Вообще, старшая сестра Мортимера часто ломала весь настрой его дома методом влажной уборки и проветриванием комнат, пока тот что-то чинил в своей импровизированной мастерской. Иногда она даже ухаживала за его агератумами, что он строго настрого запрещал делать, будто этих цветов должен был касаться только он и больше, чёрт подери, никто, и в особенности Саммер. Морти поставил чашку в какую-то непонятную самодельную кофемашину, которая, честно говоря, была худшим его изобретением, но ему было похуй. Он мог бы выпить любое дерьмо, если бы ему сказали что это кофе, и бровью бы не повёл. Если травить себя — то без почестей. Когда чашка наполнилась жидкостью что лишь отчасти напоминало кофе, Мортимер взял её и направился к столу. Однако, из-за резкого движения локтя, он задел банку с лежащими в ней двумя ложками. Он не хранил приборы в ящике, ему по-странному было спокойней когда и вилки, и ложки просто лежали в одной банке, которую он не раз задевал, но этот раз был с летальным исходом. Банка с грохотом упала на пол и, неожиданно для Морти, разбилась чуть ли не вдребезги. Он пару секунд смотрел на осколки, лежащие на полу, и две ложки, которые упали неподалёку. Они словно грустно смотрели на него в ответ, чуть ли не плача. Они и вправду такого не заслужили. Как не заслужил всего этого Морти. Мужчина тяжко вздохнул и поставил «кофе» на кухонный столик, опускаясь на корточки и осторожно собирая осколки руками. В его голове прозвенела мысль о том, что бедная банка совершила суицид, не выдержав такого огромного напряга в этом тесном и давящем со всех сторон мире. Как же Морти понимал эту банку, но ему не хватало силы духа перерезать себе вены или повеситься на тугой петле. Возможно, ему даже нравились эти страдания. Так он хоть что-то мог почувствовать за прошедшие семнадцать лет. — «Посуда бьётся к счастью…» — прозвенело в голове мужчины, когда он уже выбрасывал крупные осколки в мусорку. Стоило бы для профилактики ещё и пропылесосить, чтобы как-то случайно не умереть от пореза и заражения крови, но он решил что сделает это потом. Мортимер взял свой кофе, потушил сигарету о кухонный гарнитур и сел рядом с местом смерти банки, пустым взглядом глядя на две всё ещё лежащие ложки. Кажется, они скорбили о смерти банки, придаваясь ещё большим страданиям чем сама суицидница. Оно и верно. Ведь когда умирает один человек — внутренне умирают и все его близкие. Так же внутренне много лет назад умер и сам Мортимер.