I guess i’m better off alone.

Знаешь, в тот день, когда я решилась на это, я положила на бортик ванной два лезвия. Знаешь, почему? Я понимала, что когда начну истекать кровью, мои силы иссякнут. И я не хотела выронить лезвие, не доделав всё до конца. Ты можешь себе представить, как надо ненавидеть эту жизнь, чтобы побеспокоиться о втором лезвии?

— Лайла Кулпеппер, «Останься».

Мортимер летел по бескрайнему космосу прочь, преодолевая тысячи километров совсем не осознано давя на педаль газа. Мда, такое себе выдалось путешествие. Сам мужчина не мог описать причину своей агрессии, словно его просто прорвало и вся эта злость, весь этот грязный гнев вылился на обычную шлюху. Это было странно для него, Морти не привык тратить свои силы и заряд бластера на каких-то мелких существ. Это всё вызвало в его голове дикий диссонанс и он никак не мог понять, почему это его так волновало. Да, он убивал, убивал много и часто, убивал без раздумий, уничтожал планеты с миллиардами существ, но эта сучка… что было с ней не так? Может потому что она упомянула его семью? Может потому что она упомянула… Мортимер встряхнул головой, очищая её от мыслей. От своего же жеста мужчина взбесился и ударил по панели управления, из-за чего корабль повело, от чего тот чуть не врезался в мимо пролетающий астероид. Быстро вновь вернув кораблю управление, он направил его на землю, стараясь полностью очистить своё сознания и просто тупо залипнуть в дорогу, не думая ни о чём. Мортимер «очнулся» только когда уже загнал машину в гараж, словно он проснулся ото сна. Мда, такая себе медитация. Выйдя из корабля он оглядел помещение, невольно цепляя свой взгляд о старые, ненужные но памятные для него вещи. Сейчас это всё вызвало дискомфорт, словно этого всего не должно тут быть, словно кто-то вынес все эти вещи из уголков его воспоминаний и раскидал по комнате, и, в принципе, так и было. Только сделал это всё как раз Морти, и от этого становилось тошно. Мужчина снял белый халат и повесил его на крючок. Эти голубые брызги крови на белой ткани были для него словно вьетнамские флэшбеки, и, глядя на халат, он раз за разом проворачивал в голове события этой ночи. Как странно… Мортимер подошёл к своему столу и опёрся о него руками, оглядывая предметы которые лежали вблизи от него. Вдруг в его глаза бросился сорванный цветок агератума. Морти сильно удивился, ведь сам никогда не рвал цветы на своих кустах, а тут вот он, прямо на столе. Он взял цветок в руку и оглядел его, на пару секунд погрузившись в мысли и… взорвался. Мортимер воспылал ярким гневом, чистой дикой яростью себе и к окружающему миру, ко всему, что напоминало ему о былых временах. В его глазах сверкнула та самая чертинка, что плясала в его взгляде уже несколько дней, и Морти не сдержался. Его сознание спуталось в один большой клубок чёрных мыслей, словно это были крики о помощи в его сознании. Они кричали, они хотели вырваться наружу, они хотели уничтожить и испепелить до праха всё вокруг, и в особенности самосознание Морти. Все предметы, что лежали на столе, все чертежи, что он прикрепил на стену, все чёртовы стеллажи, он всё валил на пол. Мужчина разбивал, разливал, ломал, пинал и рушил всё что у него было на тот момент, словно разрывал все эти воспоминания в своей голове на осколки, которыми он и сам изрезал руки в кровь. Он ненавидел. Яро ненавидел себя, ненавидел свою семью, в этот миг он ненавидел всё, что было рядом с ним и всё что касалось этого сгнившего до глубины морали мира. Эта животная ярость заполонила его душу, поглотила разум и Морти чувствовал что не может остановиться. Лишь бы уничтожить всё что у него есть. Лишь бы уничтожить каждый кусочек своего сознания. Его голова начинала болеть от нескончаемого потока мыслей, а голос он срывал за очередным диким рёвом в порыве что-то да перевернуть и словно выплеснуть весь тот крик который оставался комом в горле всю его жизнь. Казалось, этими жестами он хотел повернуть время вспять, вернуться в те моменты, когда он был просто ребёнком без обязательств, когда в его жизни не было вечного ощущения безысходности и отрицания собственных проблем, когда он мог свободно рассказать о своих эмоциях и никто бы его не осудил, но… Но он не мог. То время словно залилось чёрной краской, оно словно медленно превращалось во что-то ненавистное, дикое, далёкое от Мортимера. Он уже не был маленьким мальчишкой, не способным за себя постоять, не способным блеснуть своими ни социальными, ни умственными навыками. Всё то время, пока его жизнь рушилась у него на глазах, пока трещины в его сознании создавали переполох в его собственной вселенной, он отрицал свои проблемы, отрицал какое либо наличие проблем как до сих пор отрицал свою жизнь, он проёбывал её раз за разом отсиживаясь в мастерской, пытаясь заполнить пустоту, пытаясь стать той частью, которую он потерял семнадцать лет назад. Мортимер понял, что жил в прострации которую создал у себя в голове, лишь бы не страдать от боли утраты, и теперь реальный мир был для него тяжел, был зол, был сер и ненавистен. Мортимер упал на колени, понимая, что с его глаз бесконтрольно текли горячие дорожки слёз. Вокруг него были разбросаны разные вещи, некоторые из них уже безнадёжно сломанные и не подлежащие восстановлению. Морти издал дикий рёв прежде чем схватить лежащий на полу халат в руки и начать неистово орать во всю гортань: — Почему?! Почему ты, тварь, оставил нас, почему не нашёл способ вернуться?!! Почему все твои проблемы разгребает Саммер, почему ты заставил страдать маму?! Почему, скажи, почему?! — Он кричал, вопил, дрожал и рыдал, но глубоко внутри себя знал что халат не ответит на все вопросы. Это просто халат. Просто халат его покойного дедушки. — почему ты заставил страдать нас всех?— уже тише проговорил мужчина, прижимая белую ткань к груди и складываясь пополам, кажется, от нескончаемой боли в его душе, и через пару секунд полушёпотом добавил: — почему ты заставил страдать меня?…