Терновый Двор

Отряд во главе с Дарклингом вернулся в Малый Дворец спустя пять дней после минувших событий. К тому времени солнце уже скрылось за горизонтом. Воздух похолодел с тех пор, как они покинули Ос Альту, и теперь молодые гриши в полной мере могли ощутить скорое наступление морозной зимы. Путники неторопливо слезали со своих лошадей, предвкушая скорую встречу со стенами, давно ставшими родными и такими привычными. Однако почти детскую радость от прибытия домой омрачали гнетущие воспоминания о событии, вызвавшем дрожь в теле каждого гриша. Смерть впервые стала их спутницей, навсегда взрастив зерно сомнения и настороженности. Призрак доверия рассеялся будто утренний туман, уступая место укрепившемуся в их сердцах страху. Поток холодного октябрьского ветра остудил лицо Кристины, принеся с собой воспоминания однолетней давности. Её приезд в столицу встретил их с Дарклингом тёплым июльским воздухом, ароматами трав и специй, волнующими перспективами. Казалось, это было в другой жизни. Всё тогда ощущалось иначе. Кристина искренне надеялась обрести семью, дом, развить свои силы. А что в итоге? Она попала в пучину скандалов и интриг, где каждый втайне желал вознестись в глазах могущественного и загадочного Дарклинга. Как наивно со стороны Кристины было полагать, что она начала привыкать к беспрерывной гонке за место под солнцем и скрытым, но всё же ощутимым нападкам со стороны сверстников. Ей никогда к этому не привыкнуть. Особенно после случившегося. Теперь всё станет только хуже. Она и раньше чувствовала себя чужой, ведь юные последователи Дарклинга знали друг друга с самого детства, а она стала частью мира гришей только в четырнадцать лет. Кристина знала — гриши так и не смогли принять её в свой круг и, чтобы хоть как-то скрыть это, надевали маску притворного добродушия. Некоторые же даже не старались утаить от девушки свою неприязнь. В их число как раз входили Аксинья и Виктор, и, зная конфликтный характер корпориалки, Кристина уже мысленно готовила себя к предстоящим склокам. Девушка всей своей сутью чувствовала витавшую в воздухе панику, отравлявшую их души. Ей хотелось провалится сквозь землю, стереть себя с истории этого мира, найти виноватого лишь бы перестать сжирать себя изнутри проклятым чувством вины. Но как бы Кристина не старалась — осознание суровой действительности обрушивалось на корпориалку с новой силой. Винить кроме себя было некого. Солнце слепило глаза, и гриши, то и дело морщась, окружили шатёр Дарклинга, с тревогой в глазах ожидая услышать речь своего генерала и наконец узнать — как всё было на самом деле. Их каменные лица, будто маски, сливались с заснеженной землёй, что придавало им неестественное выражение. Кристина старалась не смотреть в глаза сверстникам, но каждый пойманный ею взгляд, казалось, был полон недоверия и страха. Им действительно было страшно. Только кого они боялись на самом деле? Кристину? А может просто каждый в то утро в первый раз по-настоящему ощутил, насколько хрупка жизнь любого из них. Все мгновенно замерли, когда из шатра к ним вышла величественная фигура заклинателя теней. Выражение лица Дарклинга было невозмутимым, а его кожа казалась сотканной из холодного света. Кристина слышала, как быстро забились сердца гришей. Он был для них всем — отцом, вестником правды, генералом, святым. Что бы он не сказал сейчас, Кристина это чувствовала, они бы всему поверили. Кристина находила привлекательным то, как он выжидал некоторое время, перед тем как начать свою речь. Это делало его последующие слова особенно запоминающимися, а сам же он повергал своих слушателей в трепет. — Этой ночью мы потеряли одного из нас. Виктор был совсем юн, но возраст не умалял его храбрости и упорства. Именно этими качествами должен обладать солдат Второй армии, — гриши, приковав полные сосредоточенности взгляды, ловили каждое его слово, раздававшееся в звенящей тишине. Выждав небольшую паузу, заклинатель теней продолжил: — Сейчас я попрошу вас почтить его память минутой молчания. Последние слова были произнесены тише, а его голос звучал особенно проникновенно. Речь Дарклинга была призвана показать молодым гришам, что он разделяет их боль. Так ли это было на самом деле, Кристина нутром чувствовала — нет. Смерть больше не трогала его, не ввергала в ужас и даже в смятение. Она стала неотъемлемой частью его долгой жизни, а оттого и перестала казаться чем-то страшным и непредсказуемым. Гриши стояли, опустив головы, будто статуи в мёртвой тишине, которую нарушали только звуки биения их сердец. Кристина заметила, что она задержала дыхание. Девушка подняла глаза и тут же столкнулась с холодным кварцевым взором заклинателя теней. И хотя взгляд Дарклинга не выражал неприязни, а, напротив, казалось, принадлежал внимательному учёному, исследовавшему природу плохо изученного явления, внутренности будто сковало льдом. Его глаза не выражали злости или презрения, в них читался едва уловимый интерес. От этого корпориалке было нелегче — она почувствовала себя всё равно что тем несчастным кроликом, которого сама же поймала для тренировок с Багрой. И всё же Кристина не могла позволить себе отвести взгляд, и как бы ей не хотелось признавать — ей было важно не показывать свой страх, поэтому она даже приподняла голову, чтобы шанса не смотреть просто не оставалось. Когда их глаза встретились, девушке показалось, что на его губах промелькнула тень улыбки. В груди ёкнуло. Кристина с первой секунды поняла — он видит её насквозь. Смотреть ему в глаза и чувствовать себя открытой книгой было мучительно, но лучше это, чем позволить страху заполонить разум целиком. Корпориалка не помнила, кто первый отвёл взгляд, но когда голос Дарклинга раздался в тишине, она вздрогнула и почувствовала, как по телу пробежал табун мурашек. — Я знаю, часть из вас могла подумать, что к его гибели приложили руку, но я провёл расследование и теперь могу заявить, что смерть Виктора не что иное, как роковое стечение обстоятельств. От твёрдости его голоса и того, как уверенно он говорил, Кристине на секунду почудилось, что именно так всё и было. Он сам упал, а она не имела к этой трагедии никакого отношения. Может, это вообще сон? Но стоило ей окинуть взглядом толпу гришей, нервно переглядывавшихся друг с другом, а потом ещё и Аксинью, в чьих глазах Кристина разглядела смятение вместе с плохо скрываемой злостью, реальность обрушилась на неё словно груда камней. Корпориалка больше не слышала слов — в ушах стоял лишь шум. Она не знала сколько времени прошло, прежде чем поняла, что дрожит. Тогда Кристина сжала руку в кулак и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, с облегчением заметив, что наваждение начало постепенно проходить, уступая место ставшему уже привычным чувству смятения.

***

Раньше тот факт, что сила гриша поможет защититься от опасности, откуда бы она не исходила, приносил Кристине успокоение. Особенно после того вечера, что чёрным пятном въелся в память словно копоть от пожара. Когда похотливые лапы пьяного бродяги так и норовили истерзать её молодое тело, она, преодолевая леденящий ступор, от которого, казалось, конечности и вовсе онемели, не медлила. Смогла вырваться из вакуума, внутри которого была пустота, что лишила её возможности пошевелиться. Она убила человека не в первый раз, но сейчас всё ощущалось иначе — теперь чувство вины бередило сознание. Вопреки тому, что и в этот раз Корпориалка руководствовалась желанием спастись, она оборвала жизнь мальчика, гриша, что был ведом той же целью, что и она. Да, Виктор был ей противен, но он не был пьяным похотливым ублюдком, а всего лишь подростком, которого она знала, с которым вместе училась. — Ну наконец-то! — всплеснула руками Милена, поджидавшая девушку у порога её комнаты. — Скажи мне одно — это ведь всё Аксинья мелет всякую чушь, лишь бы очернить тебя из-за того, что проиграла в борьбе за усилитель, так? Они вошли в тускло освещенную свечами комнатушку, и Кристина поняла, что рада оказаться дома, даже несмотря на сложившиеся обстоятельства. — Белова, не молчи! — с различимой тревогой в голосе выкрикнула Милена. Её глаза казались громадными от ужаса, сопровождавшегося нетерпением. Кристина чувствовала, как злость и отчаяние накрывают её с головой. Святые, сколько ещё продлится эта пытка в виде бесконечных расспросов, недоверия и страха в чужих голосах? — Что ж, если ты жаждешь подробностей, я сначала остановила ему сердце, а затем самолично насадила его грудь на торчащий сук! — Кристина постаралась придать своему лицу сардоническое выражение, но голос дрогнул на последних словах, что послужило Милене тревожным звоночком. Милена закатила глаза, но тревога была ощутима в каждом её движении и слове. — А если серьезно, что произошло на самом деле? — женщина не унималась в своём стремлении вытянуть из Кристины истинную суть вещей. Девушка издала тяжелый вздох, приложив пальцы к вискам, растирая их, а затем неохотно сказала: — Виктор напал, я попыталась обездвижить его, а дальше он упал, и… — ком подступил к горлу, и Кристина поморщилась, пытаясь справиться с эмоциями и подобрать слова. — Острая ветка распорола ему грудь. Голос девушки стих, она опустила голову, не решаясь сразу смотреть в лицо бывшей целительнице. Милена отвернулась, а затем поморщилась, отчего у Кристины упало сердце. Девушка прикрыла глаза и словно окаменела, но вдруг почувствовала, как тёплая рука коснулась её плеча — сначала осторожно поглаживая, а затем притянула к себе. Корпориалка оказалась заключена в объятия, от которых внутри всё перевернулось. На глаза стали наворачиваться слёзы, и на этот раз Кристине не хотелось их сдерживать. В тишине, нарушаемой лишь частыми всхлипами, они простояли не одну минуту. Милена и не думала выпускать юную корпориалку из своих объятий, наоборот, она ещё крепче прижала девушку к себе, терпеливо ждала, пока та выпустит наружу всю боль, что накопилась в сердце.

***

— Ты ведь понимаешь, что теперь нужно держать ухо востро? — Ты что за меня волнуешься? — девушка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. Теперь, когда она взяла себя в руки ей хотелось скрыть свою уязвимость за наносным равнодушием, хотя ей и грело душу осознание чьей-то заботы. — Я серьезно, Кристина. Не делай глупостей — всё отрицай и не поддавайся на провокации Аксиньи и остальных. Если Дарклинг оправдал тебя, это ещё не значит, что все гриши успокоятся, — Милена выглядела всерьёз обеспокоенной, что отозвалось в груди Кристины волной трепета. — Хорошо, я буду осторожна, но скажи — почему ты так беспокоишься за меня? Мы знакомы чуть больше года, и… Остальных гришей ты знаешь лучше… Разве они тебе не ближе? Милена отвела взгляд лишь на секунду, но этого хватило, чтобы Кристина поняла — женщине неловко отвечать на её вопрос. На лице бывшей целительницы заиграла какая-то отрешённая улыбка. Казалось, она ненадолго выпала из жизни — возможно, её мысли перенеслись в прошлое, но вскоре её взгляд вновь приобрёл осознанность, и женщина заговорила тихим голосом: — Знаешь, у нас с тобой не так уж мало общего… Хоть я и гриш, но всё то время, пока мои сверстники сражались и оттачивали свои навыки, я была… — она снова отвела взгляд, и сердце Кристины болезненно сжалось. — Я лишь тень настоящей гриши. Моя жизнь сложилась так, что я была чужой среди своих. «И всё это из-за него… Это Дарклинг сделал её несчастной» — Почему Дарклинг решил, что ты подходишь на роль… — Кристина осеклась, не решаясь произнести это слово в слух. — Любовницы? Ты, наверное, догадываешься, что наш генерал не изменился за все эти годы — когда меня только привезли во дворец он был ровно такой же — прекрасный и одинокий. Меня влекло к нему с самого начала… И я была готова исполнить любой его приказ, а он знал на что я способна, — её губы изогнулись в печальной улыбке, которая передавала всю боль любящей женщины. — Я знаю, тебе кажется, что всё это было зря, но, поверь, дни, когда мы были близки стоили всех моих последующих страданий. «Они были любовниками! И он подложил её в постель другому мужчине… » — слова Милены ударили в голову словно раскаленный молот. От осознания захотелось поёжиться. «Насколько же чёрствым и жестоким нужно быть, чтобы так поступить с женщиной, которая готова жизнь отдать ради тебя?» — ей казалось, что порой в его поступках проскальзывало что-то человеческое, но теперь то, что она услышала, будто заново перевернуло её представление о нём на сто восемьдесят градусов. Они молчали, пока Кристина всё же не решилась осторожно спросить: — Почему ты его так любишь? Чем он заслужил твою любовь? Взгляд Милены был пропитан щемящей тоской и теплом, которым она при желании могла поделиться со всем жестоким миром, в котором ей довелось жить. — Кристина, любовь не требует объяснений. Она идёт от сердца. Когда ты по-настоящему любишь человека, ты любишь его не за что-то, а просто потому что он есть. — Но из-за него ты несчастна! Разве любовь не должна делать человека счастливым? — Любить уже великое счастье. Не каждый на это способен, — она нежно улыбнулась, не давая и повода усомниться в искренности своих слов, что для Кристины стало маленьким откровением. На подкорке сознания зашевелился страх — что если и её «интерес» к Дарклингу перерастёт в то, что Милена называет любовью? Если в один день ей не нужен будет никто и ничто, кроме заклинателя теней, который едва ли способен разделить столь сильные чувства? Нет. Этому, конечно, не суждено случиться, ведь Кристина знает наперёд — Дарклинг давно утратил способность испытывать привязанность к кому-либо, не говоря уже о любви. Его поступки и слова ясно говорили об этом. — Кристина, что с тобой? Ты как-то побледнела, — голос Милены вывел девушку из круговорота безрадостных размышлений. — Не бери в голову — я просто задумалась… В ответ на её слова женщина понимающе кивнула, будто догадываясь о самой сути мыслей юной корпориалки. — Спасибо тебе, — голос Кристины прозвучал тихо, даже робко, что придало минутам откровения ноту трепетной нежности, отчего на мягких губах женщины расцвела трогательная улыбка. В ответ Милена сжала руку корпориалки в своей, чем вызвала на лице Кристины искреннюю, а оттого тёплую ответную улыбку.

***

Сквозь сон Кристина ощутила мягкое прикосновение к щеке. Когда девушка раскрыла сонные глаза, то чуть не лишилась дара речи — прямо перед ней на постели сидела Катерина, одетая в поношенный сарафан, цвет которого было не различить во мраке ночи. Но вот её глаза блестели во тьме так ярко, что у Кристины перехватило дыхание. Девушка мертвой хваткой вцепилась в руку матери, прижимаясь к её груди, боясь, что та рассеится в воздухе, стоит девушке только отстраниться. Корпориалка ждала, что мать обнимет в ответ, погладит по волосам мозолистой ладонью, как делала в минуты, когда сердце наполнялось тревогой или отчаянием, но руки Катерины оставались неподвижно лежать на коленях. Неприятный холодок прошëлся по спине девушки, и она медленно отстранилась от женщины, что была словно мраморная статуя. — Мама, мамочка! Как ты здесь оказалась? — девушка пыталась вглядеться в лицо Катерины, но могла рассмотреть лишь очертания. От её глаз исходило неестественное холодное сияние, но взгляд их был направлен не на Кристину, а мимо, пробуждая в девушке сильное волнение, с каждой молчаливой секундой переходящее в панику. — Ты не похожа на мою девочку, — глаза во мраке теперь казались не просто холодными — Кристина не видела в них жизни. — Мама, что ты такое говоришь? Это я — твоя дочка! — девушка потянулась к Катерине, тщетно пытаясь дотронуться до её ладони. — Ты ведь даже не смотришь на меня! — Моя Кристина никогда бы не оборвала чужую жизнь! — Катерина перевела на дочь отрешенный, безжизненный взгляд, и черты лица её стали вырисовываться сквозь тени. — Но это я, мама… Пожалуйста, посмотри же на меня! — сдавленный шёпот сорвался с дрожащих губ. — Этот дворец очернил твою душу, твои руки в крови, — сквозь пелену слёз Кристина могла разглядеть, насколько у её матери был болезненный вид: скулы заострились, под глазами залегли тени, а лихорадочный блеск в глазах выдавал в ней женщину, дни которой были отравлены какой-то болезнью. Однако её лицо всё равно оставалось частично скрытым тенями. Сердце девушки сжалось от тоски и бессилия — её мама сидела напротив, но будто не замечала родную дочь. Кристина вдруг перевела взгляд на собственные руки и замерла в ужасе — её ладони были измазаны в крови, казавшейся почти чёрной во мраке ночи. — Молись, Кристина. Только вера спасет твою душу, — взгляд замылился, а голос матери эхом раздавался в ушах, постепенно растворяясь у девушки в голове. Кристина больше не видела Катерину, и в какой-то момент тьма заволокла комнату, лишая корпориалку возможности видеть. Зато оглушающий стук собственного сердца сотрясал пространство, пульсируя в теле, и Кристина всем своим существом потянулась в пустоту, изо всех сил стараясь вырваться из лап неистового безумия. Очередной рывок и девушка вскочила на постели. Утренний свет ослепляюще ударил в глаза, заставив девушку зажмуриться. Сердце бешено колотилось в груди, выбивая воздух из лёгких. Кристина прикрыла веки, прижала руку к груди, стараясь унять дрожь во всём теле. Осознание происходящего медленно возвращалось к ней, пробуждая в девушке облегчение и грусть одновременно. Даже сейчас перед глазами стояла картина из душераздирающего видения — Кристина помнила буквально каждую деталь, но одну и, пожалуй, самую важную она была не в силах воспроизвести в памяти — лицо её матери. В горле встал ком, а на глаза вновь стали наворачиваться горячие слёзы — она стала забывать. Черты Катерины постепенно теряли свою чёткость, и со временем в памяти оставался лишь размытый образ того, каким в действительности было её лицо. Следующие несколько минут Кристина усиленно пыталась отыскать в памяти остатки своего прошлого — тёплую улыбку Ивана, громкий заливистый смех сестёр и даже размашистую походку отца, но перед глазами вырисовались лишь расплывчатые очертания, жалкие призраки настоящих воспоминаний. Девушка встала с постели и сделала несколько кругов по комнате, пытаясь справиться с наваждением. Всё равно прошлое уже не вернуть, да и нужно ли? Она много раз думала, как бы сложилась её жизнь в родной деревне. Но всякий раз не находила ответа на этот вопрос. Она понимала, что Дарклинг увёз её от жестокого отца, а совсем недавно отвадил от неё недружелюбно настроенных гришей, но почему-то не чувствовала себя в неотложном долгу перед ним. Её жизнь стала ненамного легче. Однако глупо было отрицать — она испытывала к нему симпатию, даже больше — довольно ощутимую тягу. Его личность будто ставила перед ней интеллектуальную загадку, которую под силу было разгадать только искусному манипулятору, каким Дарклинг и являлся. Почти все его поступки нельзя было назвать одназначно хорошими или плохими. Он был стратегом до мозга костей, и ей почему-то это в тайне нравилось, хотя в то же время пугало то, каким властным он мог быть и сколько гришей отдало свои жизни ради него — откровения Милены тому подтверждение. Упаси святые полюбить так сильно того, кто давно отринул всё человеческое. От раздумий Кристину отвлёк стук в дверь — дверь открылась, и на пороге показалась запыхавшаяся Милена. Её глаза искрились почти детской радостью, которая в лучшие мгновения передавалась и Кристине. — Доброе утро, — она оглядела юную корпориалку с ног до головы, а затем бодро продолжила. — Приведи себя в порядок, дорогая. Дарклинг желает тебя видеть! От этих слов сердце девушки сделало кульбит. Мелкая дрожь волной прошлась по всему телу. Корпориалка до сих пор не пришла в себя после их последнего разговора, хотя прошла почти неделя. Она не была готова к очередному пространному диалогу, выворачивающему душу наизнанку. Однако никто не давал ей права выбора.

***

К Дарклингу девушка шла вялой походкой, ей хотелось развернуться и сбежать в свою комнату. Огибая очередной коридор, девушка то и дело ступала по полу всё медленнее, оттягивая момент встречи. Дарклинг восседал за своим просторным столом, оперевшись рукой о подбородок, словно скучающий юноша. При виде Кристины он облокотился о широкое кресло, чем-то напоминавшее скромную версию трона. Взгляд его холодных оценивающих глаз прошелся по Кристине, будто стараясь вычленить любые изменения, которые могли бы с ней произойти за минувшую ночь. Спустя несколько молчаливых секунд, Дарклинг улыбнулся краешком губ и будничным тоном произнёс: — Доброе утро, Кристина, — от его изучающего взгляда девушку передернуло, что, конечно же, не ускользнуло от его внимательных глаз. — Выглядишь напряжённой, тебе определённо нужен отдых. Кристина едва сдержалась, чтобы не фыркнуть, но вместо этого, она таким же будничным тоном произнесла: — Мне приятна Ваша забота, мой суверенный, но не стоит утруждаться — я в порядке, — Кристина выдавила из себя улыбку, но взгляд по-прежнему таил в себе осторожность. Он усмехнулся, и его прозрачные глаза неожиданно потеплели, отчего щёки Кристины запылали против её воли. Дарклинг, должно быть, это заметил, потому как вдруг посерьезнел и теперь смотрел на неё без намёка на усмешку. Его внимательный взгляд будто держал её, не отпуская. — Я позвал тебя, чтобы отдать то, что ты заработала кровью, как бы это прискорбно не звучало, — он выдержал небольшую паузу, а затем продолжил свою речь. — Ян стоит за дверью и стоит мне дать знак, он наденет заветный браслет на твоё запястье. Взгляд Кристины был всё таким же настороженным, будто у Дарклинга в любой момент могли вырасти рога. — Ты не рада? — он приподнял бровь в притворном удивлении. Она понимала, что Дарклинг пытался вывести её на эмоции, прощупать предел терпения, но сил сдерживаться больше не было, да ей и не хотелось, пускай же увидит, что она, в отличие от него, способна испытывать чувство вины. — Из-за меня погиб человек, разве это повод для радости? — сухо ответила Кристина, глядя на генерала в немом упреке. Дарклинг склонил голову набок в своей привычной манере, но его глаза оставались серьёзными. — Твои эмоции вполне понятны, — он сказал эти слова так, будто они говорили о погоде, но никак не о смерти мальчика гриша, что незамедлительно отозвалось в девушке волной негодования. — Но ответь мне, Кристина, как ты собираешься искупить свою вину? Он сделал это снова. Снова застал её врасплох. Пора бы уже привыкнуть, что Дарклинг был скуп на эмоции, его не трогали ни слёзы, ни тем более чужие страдания. Для него было важны лишь её поступки и доводы. Однако все её умозаключения сводились лишь к гнетущему чувству вины. Хотя она и не знала, что ему сказать, она не смела опустить взгляд. Дарклинг улыбнулся на это лишь краешком губ, поощрая её упрямство. — Вижу, у тебя нет ответа на этот вопрос. Тогда единственный выход, который у тебя есть — принять тот факт, что ты убила проливного и научиться жить с этим, — он сказал это с ноткой беззаботности в голосе, будто решение, озвученное им, было настолько очевидным, а самое главное — лёгким в исполнении. Хотелось вспылить. Внутри бушевал настоящий шторм, который она с превеликим трудом в себе сдерживала. Неужели ему всё равно? Как бы он отреагировал на смерть Милены? Этот вопрос тут же показался девушке бессмысленным, ведь перед ней стоял человек, в прямом смысле отдавший свою женщину в качестве игрушки на потеху царю. — Ваши слова разумны, вот только не все обладают такой же способностью обуздать свои чувства, — хотя Кристина и не хотела, слова всё равно прозвучали с тенью упрёка, что, конечно же, не ускользнуло от заклинателя теней. Губы Дарклинга сложились в подобие улыбки. Он усмехнулся, склонил голову вперёд, явно оценив тонкий намёк корпориалки, и в следующую секунду вкрадчиво проговорил: — Верно подмечено. Ты не задумывалась — в чем их отличие от тех немногих, которые всё же способны обуздать свои чувства? Последние в состоянии здраво оценить ситуацию, предпочитая следовать голосу разума, ведь только так можно выжить, а к чему в итоге приводит потакание эмоциям? Исход всегда один — боль и разочарование. Девушка вздрогнула от того, каким проникновенным голосом он говорил столь разочаровывающие её слова, всё-таки юное сердце не готово внимать подобным суждениям. — Я допускаю, что чувства могут быть разрушительны, но разве это повод отвернуться от них вовсе? Неужели Вы не способны более сопереживать или… Любить? — Я люблю Равку и гришей, что живут здесь и за её пределами, — он перевёл на неё твёрдый взгляд почти прозрачных кварцевых глаз, отчего сердце девушки забилось чаще. — И этого мне достаточно. Я знаю как сделать свою страну лучше, тем самым облегчив жизнь таких как мы с тобой. Но для этого я должен совладать со своими эмоциями. Одно неверное слово, один неверный шаг и мы вернёмся в начало. Я не могу позволить себе оступиться, ведь малейшая ошибка может стоить сотни, а то и тысячи жизней гришей. Он говорил со знанием дела, как настоящий лидер, осознающий всю ответственность, лежавшую на его плечах. Кристина, минуту назад не принимавшая его холодность и эмоциональную сухость, теперь не могла с ним не согласиться — высокие цели требуют внушительных жертв. Однако это не отменяло того факта, что Дарклинг обесценивал искренние чувства окружающих и даже не гнушался использовать их в своих целях. Если бы девушка не узнала о тайне взаимоотношений Милены и Дарклинга, возможно, претензии Кристины утратили бы всю остроту, а его слова и вовсе возвеличили бы его в её глазах. Но она была в недоумении. От необходимости продолжать столь сложный диалог девушку избавил стук в дверь. По взгляду Дарклинга была заметна тень разочарования — он хотел услышать, что ответила бы ему корпориалка. От осознания этого внутри что-то приятно защекотало. Кристине даже захотелось улыбнуться. — Войдите, — сухо произнёс заклинатель теней. В комнату вошёл опричник Даниил и, поклонившись, смущённо проговорил: — Его Величество ожидает Вас, мой суверенный.

***

Северный ветер Фьерды морозил лицо и, казалось, проникал в самое сердце, заставляя Фредерику поёжиться. Она неторопливо ступала по ступенькам, ведущим её к готовому пуститься в путь экипажу. От осознания неминуемости отъезда девушка будто окаменела и едва была способна переставлять ноги. Считая каждую ступеньку, она старалась заглушить тоску, что съедала её изнутри. «Назад пути нет… Остаётся только идти вперёд» — она пыталась успокоить себя, но тревога за свою дальнейшую жизнь отравляла разум. Больше ничто не будет как прежде. — Фике, попробуй посмотреть на это замужество с другой стороны, — Шарлотта сидела напротив, её вкрадчивый голос звучал так успокаивающе на фоне потрескивавших поленьев в камине, будто всё было как прежде. — Ты станешь королевой, у тебя появятся любящие дети, и Сандра будет рядом. Подумай о возможностях — если быть смиренной, то Джель дарует освобождение от всех невзгод. — Матушка, я слышала — они не брезгуют обзаводиться связями с дрюсье… Так ли это? — на последнем слове голос дрогнул — Фике не могла поверить, что там люди, такие же как они — нормальные, могли жить рука об руку с исчадиями ада, неестественным созданиями, что издревна ввергали фьерданский народ в ужас. Так не должно быть. Дрюсье опасны, само их существование какая-то чудовищная ошибка, оскорбляющяя Джеля, и каждый фьерданец с детства это знает. Не зря же священные воины Фьерды — дрюскели — кладут свои жизни на борьбу с проклятыми демонами. Шарлотта отвела взгляд, что вызвало дрожь в теле белокурой девушки. — Этого, дочка, мне неизвестно, но сама подумай — вряд ли они держат эту нечисть так близко. Я знаю только, что король Анастас использует дрюсье в качестве военной силы, конечно, весьма сомнительное действо с его стороны. Ходят слухи, что простой народ их боится, но не смеет идти против воли своего короля, — она потянулась открыть деревянный ящик, доставая оттуда завернутую в ткань маленькую вещицу. — Возьми это и всегда носи с собой. Он убережет тебя от зла, — она вложила серебряный амулет в руку дочери. — Спасибо, это ведь триксель… Я не сниму его, — голос дрогнул, обнажая весь страх, что Фике пыталась хотя бы немного утаить, чтобы матушка не тревожилась ещё сильнее. Во Фьерде верили, что триксель приносит своему владельцу удачу и везение, дарует сообразительность, и, что немаловажно, защищает от тёмных сил, порчи и проклятий. Весьма ценное преобретение. Древний фьерданский символ представлял собой три закрученные спирали, расходящиеся в разные стороны от центра, напоминая лучи солнца. — Знаю, тебе страшно, но Джель не оставит тебя. Прими это испытание с достоинством, моя милая. Ты справишься, я буду молиться, чтобы ты справилась… «Чтобы я выжила. Ох, милостивый Джель, не дай мне погибнуть среди проклятых дрюсье и этих отчаянных, что делят с нечистью кров!» Шарлотта прижала Фредерику к своей груди, шепча молитву Джелю. Её умиротворённый голос придал девушке крупицу необходимого спокойствия. Веки потяжелели, вынуждая прикрыть уставшие глаза, тревожные голоса в голове, наконец, стихли. Усталость взяла верх над изматывающим и не покидавшем её в последние дни напряжением. От воспоминания о вчерашнем разговоре с матерью рука потянулась к груди, к тому месту, где под слоями тёплой одежды был спрятан триксель. Мысль о том, что эта крохотная частичка Фьерды останется с ней в непонятной, чужой и, в общем-то, недружественной стране грела душу. Фредерика шла мимо белых мраморных стен, что, казалось, светились голубым — настолько они были яркими. Путь от Белого острова к выходу до Северной дороги лежал через стеклянный мост — величественное арочное сооружение, что когда-то, по крайней мере, фьерданцы верили в это, был построен святым Сенем Эгмондом. Экипажу предстояло преодолеть нелёгкое путешествие через Цибею — промерзлую пустошь, что никак не укладывалось в голове девушки, ведь ей ещё никогда не доводилось покидать границы северной столицы — Джерхольма, а о том, чтобы выехать из страны, она и подумать не могла. Фредерика провожала взглядом постройки, что каждый день были заметны из окна её комнаты. Она засматривалась на каждое величественное здание, чтобы Белый остров надолго остался в памяти, и она всегда смогла бы прикоснуться к животрепещущим воспоминаниям о доме. Гигантские часы Эльдерклок звенели каждые четверть часа, и в момент, когда раздался звук колоколов, сердце предательски сжалось. Она покидает Фьерду, и теперь всё, что до сегодняшнего дня казалось ей таким привычным, на глазах приобретало ценность. Даже звон часов звучал иначе. Она уедет, но всё здесь останется прежним, и, возможно, если ей доведётся вернуться домой, она не будет только рада. Поток мыслей прервало прикосновение руки Шарлотты — Фредерика вздрогнула от неожиданности. От нежного, подбадривающего взгляда Фике благодарно улыбнулась. — Ты очаровательна, особенно, когда улыбаешься. Обещай, что будешь улыбаться чаще, — от девушки не ускользнула нотка грусти в голосе матушки, и улыбка тут же исчезла. — Я буду, но и Вы обещайте мне, матушка, что не будете тревожиться обо мне чаще, чем следует. — Обещаю, Фике, — она сжала ладонь дочери, как бы скрепляя их договор. — Сандра будет заботиться о тебе, и от этого мне уже спокойнее. Сандра Бьёрнстад была важным человеком в королевской семье, а именно — няней сначала Шарлотты, а затем самой Фике. Поэтому королева Фьерды доверяла женщине как самой себе. Смотря на нянюшку, как ласково звала Сандру юная принцесса, тяжело было сказать, сколько той было лет. Это была полная женщина маленького роста, всегда пребывавшая в движении. Суетливость была неотъемлемой её чертой, придававшей ей своеобразный шарм. На её добродушном щекастом лице практически не было морщин, во взгляде серых глаз, сперва казавшимся строгим, таилась скрытая от посторонних нежность, которой она делилась с воспитанницами. Её густые, волнистые волосы были полностью белыми, почти платиновым, как у Фредерики. Говорила она порой менторским тоном, хотя голос у нянюшки был от природы приятным и мягким. Не имея собственных детей, Сандра холила и лелеяла хорошенькую белокурую принцессу с, можно сказать, сказочной внешностью, которую ей придавало идеальное сочетание круглого личика с выразительными светло-голубыми глазами и аккуратным носиком. В обеих своих воспитанницах Сандра изо всех сил старалась развить те качества, которые позволили бы стать им примерными жёнами. Фредерика с теплотой и любовью относилась к своей наставнице, и по большому счёту прислушивалась к её советам. «Вам следует быть услужливой, не забывайте, что это залог счастливой супружеской жизни. Это то, что мужчины больше всего ценят в женщине!» — подбираясь к стеклянному мосту, девушка прокручивала в голове наставление Сандры. Вдруг ей стало страшно — её всю сознательную жизнь учили, как быть хорошей женой для фьерданских мужей, а тут она выходит замуж за короля Равки, человека, что по какой-то непонятной ей причине держит рядом с собой дрюсье. Откуда ей быть уверенной в том, что он ценит в женщине всё то же, что и фьерданские мужчины? Девушка мысленно напряглась, и перед глазами почему-то встал образ отца — строгого, непоколебимого мужчины, для которого существовало только его собственное мнение. Если он был в чём-то уверен, его едва ли можно было переубедить. К сожалению, это сыграло с ней злую шутку — отец решил выдать её замуж за врага своего народа. Пожертвовать ей, чтобы спасти Фьерду. Фредерика никогда раньше не думала об отце плохо, да и сейчас не хотела, но всё же обида закралась в сердце. Адольфус был страшно напуган, иначе нельзя было оправдать его поступок. Но он ведь никогда не был трусом! Ей хотелось выговориться, поделиться переживаниями обо отце с матерью или же с Сандрой, хотелось вслух сказать «отец поступил со мной как с вещью!». Но она молчала — не хотела, чтобы близкие ей люди переживали, ведь ничего уже не исправить. Но молчать, утопая в печальных мыслях, желания тоже не было, поэтому она спросила: — Что если я не готова стать королевой? — Раз ты задаёшься этим вопросом, ты готова. Ведь только думающие люди могут справиться с такого рода ответственностью. Все знания, что тебе нужны у тебя уже есть. От тебя лишь требуется применить их на практике. Конечно, Фредерику с детства обучали грамоте, арифметике, равкианскому и шуханскому языкам, но немаловажной частью её образовательной программы было учение о становлении «хорошей» женой и матерью. Хорошая жена же, по наставлениям Шарлотты и Сандры, должна была принимать своего мужа любым и ни в коем случае не спорить с ним открыто, если же она в чём-то не согласна, нужно лишь мягко попытаться переубедить его, ни в коем случае не повышая голос. Все эти правила воспринимались Фредерикой как нечто фундаментальное. Ей всю жизнь внушали, что только такая линия поведения приемлема. На примере своих родителей она могла видеть, как это работает, её мать была само совершенство — дипломатичная женщина, скромная и почтительная, обладавшая развитым чувством прекрасного, она могла влиять на мужа и без слов. Конечно, Адольфус никогда не посвящал жену в дела государства, однако полностью поддерживал её в вопросах воспитания детей, управления слугами. Фике всегда видела в матери идеал и стремилась стать на неё похожей. Фредерика шла неспеша, прощаясь с Белым островом и готовя себя к предстоящей длительной поездке, что раз и навсегда изменит всю её жизнь. Наконец, она прошла стеклянный мост, а затем вышла к месту, где её поджидал экипаж. Принцессу вышел проводить сам король Фьерды. От увиденного захотелось плакать — Адольфус явно испытывал проблемы со сном. Девушку посетили смешанные чувства — с одной стороны, ей было жаль видеть отца, от которого всегда исходила непоколебимая уверенность и сила, в таком удручённом состоянии, но, с другой, от Адольфуса веяло чувством вины и беспокойством, что было ей приятно, за что Фике себя упрекала. Ведь даже несмотря на его поступок, он всё равно оставался частью её семьи, а решение, которое он принял относительно неё, она себя в этом убеждала, было продиктовано желанием защитить страну любым способом, что достойно уважения. Как говорила Шарлотта: «Перед тем как осуждать чей-то поступок, попробуй поставить себя на его место и убедиться в том, что ты поступила бы иначе». Фредерика находила совет матушки полезным и часто ему следовала, стараясь найти оправдание людям, чьи действия огорчали её. Поэтому сейчас, отметая обиду и неприязнь как можно дальше, она сама направилась к отцу, чтобы в будущем не сожалеть о потереннях минутах, что могли помочь сгладить острые углы. Адольфус выглядел напряжённым. Это было видно по густым хмурым бровям, по сжатым в тонкую полоску губам, но, невзирая на тяжесть, что камнем лежала на душе, он смотрел на дочь в упор, задрав подбородок, из чего можно было сделать вывод, что человеком благородный волк был упрямым и гордым. Однако вся суровость во взгляде ушла, сменившись отеческой нежностью, как только Фике сделала шаг навстречу. Руки, что были сомкнуты за спиной, раскинулись в приглашающем жесте. Девушка почувствовала себя совсем ребёнком, ведь в детстве отец часто обнимал её по поводу и без. От приятных воспоминаний на душе стало тепло и вместе с этим неимоверно тоскливо — будто невидимая железная рука сжала сердце изнутри. Фике прижалась к отцовской груди, стараясь проглотить подступившие слёзы. Адольфус погладил дочь по голове, а затем, когда девушка отстранилась, хрипло сказал: — Наверное, ты таишь на меня обиду, Фике. Но ты уже взрослая и должна понимать — чем больше сила, тем больше ответственность. Не суди меня строго, дочка. — Я надеюсь, что это решение пойдёт на пользу всем нам. Истинный правитель должен в первую очередь действовать на благо своей страны, чему бы это ему не стоило. Я же вверяю свою судьбу Джелю. Адольфус, шумно вздохнув, закивал, а когда его усталый взгляд снова был прикован к дочери, сказал: — Ты моя дочь, а значит я в ответственности за твою жизнь, поэтому знай — если что-то пойдёт не так, не бойся просить о помощи. Двери Джерхольма всегда открыты для тебя, — от этих слов девушка воодушевилась, чувство безысходности впервые ощущалось менее остро. Ей показалось, что она сможет справиться со всеми трудностями, что предвещает её новое положение в качестве жены короля Равки. На лице расцвела благодарная улыбка. — Мне приятна Ваша забота, отец. Спасибо за эти слова — они много для меня значат, — её голос был пропитан нежностью, что вызвало нескрываемую радость у короля Фьерды. — Береги себя, моя принцесса, — Адольфус придвинулся и поцеловал Фике в лоб. Девушка направилась к дверце кареты. Снежинки, кружившиеся в причудливом танце, будто впервые за долгое время привлекли внимание принцессы, вынужденной покинуть свой дом. Фредерика прикрыла глаза, надеясь надолго сохранить этот момент в памяти. Время словно остановилось, вокруг была лишь приятная, обволакивающая сознание тишина, что позволяла провалиться вглубь себя, забыв про весь мир вокруг. Забравшись в карету, Фредерика, минуту назад испытавшая чувство радости от разговора с отцом, почувствовала, как слезы застилают небесно-голубые глаза. Она вдруг почувствовала себя беспомощным ребёнком, что не в состоянии контролировать собственные эмоции. В голову пришла мысль, что, возможно, держать их в себе теперь не было смысла. Отчаяние, до этого только висевшее над ней, вдруг со всей силы свалилось на плечи грудой камней. Сандра, сидевшая напротив, будто прочитав её мысли, сказала: — Если хочешь выплакаться — более нет смысла сдерживаться. Поплачь — полегчает. И она, зарывшись в мех плаща, издала первый бесшумный всхлип, кожей ощущая, как обжигающая слеза катится по охлажденной щеке.