Свобода

Самоубийца — человек, погибший при попытке бегства от самого себя.

— Веслав Брудзиньский

Птицы, животные, люди и растения — всё это искрится, плывёт в огромном бесконечном зацикленном потоке жизни. Если посмотреть на сам поток в целом, то что-то необычное заметить сложно. Но если чуток приблизиться, рассмотреть получше — грязная вода, которая своим весом придавливает живность ко дну, прибивает рыб к берегам, а то и вовсе выбрасывает под палящее солнце; целлофан, пенопласт и осколки стекла. Вот такая она, жизнь. С виду идеальная, красивая и размеренная, а на деле…

***

Сегодня маленькому человеку было как-то особенно тошно, тоскливо и злобно. Эти чувства, кажется, уже давно въелись в его тело и стали такими же родными, как и татуировка на шее. Но теперь к ним добавилось ещё что-то. Это «что-то» заставляло выплёвывать воздух из лёгких чаще обычного, заставляло сердце сжиматься, а руки дрожать. Казалось, что в любой момент он мог осесть на землю и расплакаться. Однако он всегда должен оставаться сильным, держать всё в себе. Но что-то щёлкает, трескается, крошится, плавится у него внутри, когда он понимает, что прошлое уже не вернуть. Что больше возвращать его нет смысла. Потому что какой нормальный человек будет рисковать счастьем всех людей вокруг из-за одного жалкого существа, которое всех предало, ранило, ото всех отстранилось и уничтожило само себя. Ведь больше в нём нет ни грамма от слова «человечный». Он не имеет права жить, как обычный человек. Он вообще не заслужил ничего. И он уверен, что Ханагаки думает так же. Был уверен. Был уверен до того момента, пока не очнулся, держа в руках пистолет, направляя его на уже разбитого и растерзанного Такемичи. Сано Манджиро смотрит в глаза этому человеку и не видит ни капли презрения. В них нет ненависти или злобы, нет вообще чего-либо злостного, что было бы направлено на главу Брахмы. Только тоска и ненависть к себе самому. И Майки становится горестно. Тошнота накатывает волной. Он ненавидит. Ненавидит себя, весь мир, Санзу Харучиё, которого прогнал до этого. Ненавидит Ханагаки Такемичи за его неизмеримую любовь, за нерушимую веру, за его существование. Особенно ненавидит за слова, которые Такемичи обрушивает на его спину тяжёлым грузом, от которого опять хочется расплакаться, как ребёнку. — Спасу. Спасу тебя. Неважно, сколько раз, — повторяет Ханагаки хрипло, неровно, еле дыша, выплёвывая кровь. — Ради тебя неважно, сколько раз… Майки впадает в ступор на несколько секунд, после которых делает окончательный выбор. Спасибо, чёрт тебя побери, Ханагаки Такемичи. Спасибо за поддержку в прошлом, за то, что не искал его 12 лет, за то, что стал дня него вторым Шиничиро. И за то, что заставил решиться. Такемичи всегда был для него указателем, всегда направлял в нужное русло своими действиями, намёками, фразами. А Манджиро почти никогда не слушал. И столько всего потерял из-за этого. Кретин. Но сейчас он тоже не станет слушать этого дурака, этого плаксу. О чём думают люди, стоя на краю крыши, перед тем, как сделать последний шаг? Майки вот вспоминает прошлое. Шиничиро. Такого старшего брата точно ни у кого нет. Шиничиро. Сколько любви было в этом имени? Сано Шиничиро. Его брат. Брат Сано Манджиро. Лучший старший брат во всём мире. Шиничиро был высокий, с чёрными короткими волосами, глаза антрацитовые, глубокие, без единой искры жизни в них, красивый, честный, верный. А ещё слабак. Но почему-то к нему всё тянулись. И Манджиро тоже тянулся, утопал в его смехе, чёрных глазах. Доракен. Они встретились много лет назад, когда Кен позвал Майки к старшим. Манджиро избил их, а Доракен ему понравился, хороший был парень, да и сейчас не хуже. После он стал для Сано Манджиро вторым братом. Он был совсем непохож на Шиничиро, но не менее важен. Эма. Его любимая сестра. Лучшая на свете. Она была действительно лучшей, милой, честной, взрослой и немного наивной. Жаль, её спасти он тоже не смог. Кейске. Друг детства, который ради него, ради его душевного состояния, отдал жизнь. Благодаря ему Казутора остался жив. И все остальные ребята. Давно он обещал защитить всех дорогих ему людей, а в итоге… Остался жалким бесчувственным убийцей. От этих мыслей он ухмыляется. — Ну чё, ребята, погнали! — кричит громко, срывает голос. И прыгает. Воздух шумит в ушах, разрывает разум оглушительным свистом, очищает его от лишних мыслей. Небо видно даже сквозь закрытые веки, оно ослепительно голубое, освещённое далёким солнцем. Сано Манджиро много думал о том, что бы чувствовал, если бы решил умереть. Он много представлял это себе. Воображал свой обезображенный труп в каком-нибудь озере или в тёмном переулке с огнестрелом. Но сейчас он… счастлив? Да, впервые он чувствует себя спокойно, расслабленно. Он свободен. Что-то тянет его за запястье, удерживает, и он распахивает глаза. Такемичи. Чёртов Такемичи, какого… — Я не дам тебе умереть! Схвати меня за руку, ну же! — Не говори глупостей, — отвечает. — Ты же умрёшь из-за меня. — Майки… У меня мало времени, я вырубаюсь. — Отпусти руку, я покончу с этим. — Ты ведь будешь сожалеть об этом, живее, ну же! Я обязательно спасу тебя, и не важно, сколько раз придётся вернуться в прошлое! — Что ты несёшь… Ты ведь больше не можешь возвращаться? Я не хотел с тобой видеться. Не хотел… такого исхода, — а внутри всё горит, жжётся, оставляет уродливые шрамы на сердце. — Когда я пришёл в себя, ты уже был подстрелен. Такемичи, позволь мне… спокойно умереть. — ЗАТКНИСЬ!!! Ты всегда был таким! Что бы ни происходило, ты всегда держишь всё в себе!!! Эй, Сано Манджиро! Одного раза будет достаточно! Просто попроси спасти тебя!!! Никто никогда не кричал так на Майки, не смел заткнуть его, принудить его к чему-то. Никто не пытался пойти против него, изменить его, препятствовать тому, что он делал. Потому что он сильный, слишком сильный для этого мира. Но, оказывается, сильный тут не он, а человек, который сейчас держит его, свешиваясь из окна высотки, удерживая последние крупицы сознания. Они точно умрут, размажутся по асфальту, сломают себе хребты, рёбра, ноги и руки. Но Ханагаки почему-то это, видимо, не волнует. Он так уверенно смотрит на лицо Майки, с такой серьёзностью, что… — Я обязательно спасу тебя, Манджиро. Звук собственного имени, произнесённого так нежно, так спокойно и дружелюбно, окончательно выбивает единственного Сано из привычной колеи, где все вокруг — враги, где в голове голос, шепчущий «убей». В его мире нет места нежности, любви, дружбе и братьям. Так он считал. Но чёртов Ханагаки всегда всё рушит! Он всегда с удивительной и пугающей лёгкостью ломает эти хреновы стены, которые Майки строит надёжно и быстро. — Спа… — слёзы текут из глаз, будто смола из срубленного дерева, так же запоздало. — Спаси меня, Такемичи. От кончиков пальцев, которыми он обхватил держащую его руку, по всему его телу проходит какой-то странный разряд. Он чувствует, как тело Ханагаки начинает медленно соскальзывать вниз, и время замедляется. Оно замедляется настолько, что за секунду в голове Майки проносятся десятки мыслей. Сано Манджиро много раз видел смерть. Он сам был ею. Он нёс убийства и разрушения за собой, тянул их на своих костлявых плечах, спускал курок снова и снова. Снова и снова приказывать убить. Он думает, что сейчас, наверное, должен бы чувствовать раскаяние, но в голове только ураган случайных мыслей, бьющихся о череп, разбивающихся о него. Они рикошетят о другие кости и плоть, попадают в сердце и уничтожают его. Медленно. Мучительно. Внизу шумно. Кто-то кричит, кто-то молча снимает видео, кто-то смотрит с ужасом и пытается вызвать службы спасения. Но вся эта суета не особо трогает младшего Сано. Сейчас он погружён в себя, в свои чувства, в тяжёлые импульсы в голове. Странно. Вроде время замедлилось, а вроде и нет. Вроде только что он говорил с Такемичи, а теперь они уже падают вниз, летят с ошеломительной скоростью к земле. Земля — единственное, что примет Сано таким, какой он есть. Она поглотит его прах, кровь, органы. Она примет этот дар от её сына с благодарностью и понимаем, не будет ругать и отчитывать за все глупости, которые он совершил, не будет плакать над его бездыханным телом. Она просто впитает в себя его останки и даст им новую жизнь. Но он не один. Их двое. Два летящих вниз подстреленных сокола. Две птицы с дырами в груди, из которых сочатся кровь и слёзы. И хочется чтобы просто, безболезненно, без особых повреждений. Чтобы плоть и кости целы, а сердце — в такт любимой музыке. Но так не будет уже. Всё. Конец. Точка невозврата. И нет ему прощения, нет сострадания или чего-то ещё. Только ненависть и обида. А он сам — лужа из горечи и тоски по прошлому. Белая лужа со слоем бензина на поверхности, наполовину покрытая нефтью. И нефть эта заражала его всю жизнь. Всю жизнь его отравила, испортила, уничтожила, задушила. Погаными своими руками изорвала красивое полотно беззаботной и сладкой жизни ещё когда он был подростком. И горько теперь Сано Манджиро. Боль в груди не унимается, только растёт быстрее бамбука, окутывает его пепельным плащом, хлещет по лицу чёрным хвостом из обиды и страха. Горько не только за себя, но и за Ханагаки. За своего героя, который столько раз выручал его, столько всего пережил и не сломался, не рухнул, продолжал идти вперёд, расправлять плечи, выпрямлять спину. Широкая у Ханагаки спина. За ней можно спрятаться, укрыться от мира, в неё даже влюбиться не так грешно, потому что… Ему хочется доверять, отдать собственные сердце и разум. Майки протягивает вторую руку вверх, хватает Такемичи за шею, прижимает к себе ещё тёплое, но уже совсем безвольное тело. Они свободны. Свободен Ханагаки. Свободен и Манджиро. Потому что больше ничто его тут не держит. Ничто и никто не сможет остановить падение, удар, хруст и громкие вскрики отвращения. Никто не спасёт его. И он всхлипывает, плачет, роняет последние в своей жизни слёзы, которые почему-то тянутся вверх тонкими ручейками. Он просит прощения у друзей, благодарит их, благодарит Такемичи Ханагаки. Благодарит судьбу за встречу с этим удивительным человеком. Он чувствует затылком что-то твёрдое, ощущает, как ломается кость, продырявливает кожу и врезается в мозг.

Тишина.