Vae victis: Мечты Баксан

      Баксан положила на колени натруженные руки. Нежные ладони успели покрыться мозолями и нещадно болели. Кое-где слезла кожа. Баксан устремила вдаль тоскливый взор. Глубже в степи растут травы, из которых готовят целебный отвар, но без мужчины туда идти нельзя.       Заворочалась спящая свекровь. Которая могла пожалеть юную женщину, но обязательно присовокупила бы - что такова уж бабья доля: работа да неволя.       Невестка — последний человек в семье, пока не покажет себя сметливой работницей и не родит сына. Так в Никабаахэ было века назад, так есть и сейчас.       На расстоянии многих ханэ[1] ни единого деревца, ни единого кустика. Солнце палит, выжигая и без того чахлую траву. В безоблачном небе кружит шульхел, коршун - высматривает добычу. Но видит только лошадей, пасущихся неподалёку, низко опустивших головы и лениво перебирающих ногами. Жара измучила и людей и животных, и охотников и добычу.       Баксан принялась размышлять о дальних краях — о заснеженных горах и лесах, раскинувшихся далеко на западе. Где женщины обладают большей свободой, где люди не валятся замертво, потому что негде укрыться от солнца.       Размечталась. По правилам приличия женщина не должна уходить одна из шатра дальше, чем на два ханэ. Тем более в нынешние опасные времена. Первый же встречный мужчина из соседнего племени утащит её. А то ещё проще: натешится в травах, да полоснёт кинжалом по горлу.       Точно так же, как... Кроме горла и кинжала. Кроме горла и кинжала...       - Гэй[2]-Баксан! — подала голос наконец-то проснувшаяся свекровь. — Гэй-Баксан, сюда иди!       - Иду, матушка! — встрепенулась Баксан.       Почтенная вдова, итайнаш[3] Гюлиматун, за свою долгую жизнь родила пятерых дочерей и сына, кормила, обшивала, обстирывала семью, следила, чтобы муж был всем доволен, не давала повода для сплетен. Гюлиматун была безупречной женой по меркам степняков. Такой же Гюлиматун хотела видеть невестку. Гюлиматун помнила, как сама гнула спину перед своей свекровью, присесть при ней не могла. Но что поделать? Такова жизнь.       У Гюлиматун болели ноги, и ей потребовалось время, чтобы подняться. Невестке пришлось помогать. Отдуваясь, старуха всё поглядывала на Баксан – не появится ли на лице молодой женщины выражение недовольства. Оно оставалось непроницаемым.       Хороша… Россыпь чёрных косичек, маленькие белые зубы, розовые полноватые губы и кожа – не загорелая до черноты, а медовая; талия тонкая, грудь и бёдра полные. Такая не может не родить крепкого внука.       Баксан коротко свистнула. Лошади прекратили щипать траву и поспешили к хозяйкам.       Гюлиматун смотрела одобрительно. Невестка и с лошадьми хорошо управляется.       - Ты смотри-ка. Слушаются тебя, будто ты их жеребятами нянчила.       - Это кони такие понятливые, матушка.       На похвалу не полагалось отвечать: «да, я таков».       В знак расположения Гюлиматун дёрнула невестку за одну из чёрных блестящих кос.

***

      Степь, степь, степь… Как много в этом слове для мужчины из Никабаахэ! Ему она мила и когда снег по колено, и когда по колено цветы и травы; мила за то, что есть где разгуляться коню. Женщине нравится степь только из-за красоты, и то, если найдётся время распрямить спину и поднять глаза. Женщина ненавидит своё бытие за обилие тяжёлой работы: приготовление пищи, установка и разбор эхуги[4], пошив одежды, стирка в мутных узких речушках, пригляд за многочисленными детьми — удел её слабого, проклятого Небом пола. Сколько слёз лилось под кнутами, кулаками и сапогами мужей — и все впитались в ненасытную землю. Муж уходит по делам — жена целует ему руки. Муж приходит — она становится на колени. Муж погибает в стычке с соседним племенем — жена обрезает косы, одевает худшую одежду и сидит в северной части эхуги, три дня не смея принимать пищу. И по кому же горюет женщина? Не по любимому человеку, но по властителю и богу. Любовь манит душу в отрочестве; действительность быстро обламывает ей крылья. Любовь после вынужденного замужества — несколько осторожных взглядов, брошенных на заезжего молодца. А за проблеск надежды, за щепотку страсти женщина платит жизнью: либо муж успеет забить до смерти, либо старейшина прикажет отвести виноватую подальше в степь, связать по рукам и ногам и оставить.       Лет сто назад племя тикрем придерживалось схожих обычаев. «Времена меняются» - пожимали плечами старики. Теперь неверную жену всего лишь возвращали родителям.       Всего лишь?       Ещё девочкой Баксан пришлось видеть, как муж расправился с женой, которую застиг в объятиях заезжего торговца. Он погнал её обнажённой по становищу, а на краю степи повалил и долго бил ногами и полосовал плетью, пока не подбежали крепкие парни, не утихомирили его. Баксан помнила несчастную соседку: жалкое, окровавленное, дрожащее существо, лежащее на рдяной от крови траве. Женщина выжила, вернулась к отцу и матери, но навсегда осталась калекой — муж повредил ей что-то в голове.       Поэтому Баксан хотелось убежать на запад.       «Но ведь ты не будешь таким» - думала она на свадьбе, глядя на жениха. На своего Самхата, товарища детских игр. О да, в племени тикрем мальчикам и девочкам позволялось играть вместе.       Она и сейчас смотрела на него с надеждой.       Самхат неторопливо ел творог из кобыльего молока.       Невысокий, кривоногий и некрасивый, он, однако, отличался остроумием, добродушием и удалью. В семнадцать лет он усмирил самого ярого жеребца в табуне. Жеребец этот пятый год служил Самхату верой и правдой.       И полгода служила Самхату Баксан, не глядя ни на кого другого. Не потому что боялась расправы, а потому что не хотела знать иных мужчин… Прабабки завидовали бы ей.       Отец Самхата умер целых семь зим назад, и Самхат, как старший сын, стал главой семьи. Даже итайнах Гюлиматун, мать, спрашивала у него совета и разрешения.       Наконец Самхат отложил миску и посмотрел на сидящую напротив него жену.       - Хорошо ли ты прогулялась с моей почтенной матерью, Баксан? Кого видела в степи?       Баксан пожала плечами:       - Коршуна. Однако он никого не поймал. Высоко летал, долго — и не поймал.       Самхат встал. Легко, быстро. Баксан не могла себе позволить сидеть при нём дальше и тоже поднялась.       Муж взял её за руку.       - Пошли.       За порогом эхуги их встретил раскалённый воздух. Самхат вдохнул его полной грудью, прижав жену к груди.       - Ночь мы должны провести в степи, под взглядами звёзд. Приготовь тёплую одежду, жена, да поесть не забудь. Сегодня семь лет как Небо не смотрит на моего отца. Мы должны посрамить смерть.       Щёки Баксан залил румянец.       Как же она могла забыть!

***

      Почти пять седмиц[5] прошло с той поры, как Баксан приняла ласки мужа в степи, под открытым небом. Всего пять седмиц — и пришла беда, чёрная-чёрная, как туча перед бурей.       В их становище прибыли послы из далёкого племени ундаат, кочующего на западном краю Никабаахэ.       Баксан, как женщине, не полагалось знать, о чём говорили на собрании, но Самхат, как всегда, проявил снисхождение. Но лучше бы он этого не делал, потому что Баксан перепугалась.       Винаийр снова заявили о себе.       Этот жестокий враг всегда был «где-то». В туманной дали, в рассказах старух, в страшных сказаниях. Народ процветающий, но любящий разбойничать, воинственный, но управляемый женщинами — такими они были, винаийр, одного названия которых хватало, чтобы вселять трепет в сердца лучших из мужей.       Ундаат искали союзников.       Вёл их итайнам[6] Акраш - старший сын вождя.       На дне ручья галька переливалась, как драгоценные камни. Заворожённая, Баксан склонилась над водой. Подчиняясь течению, клонились маленькие звёздочки цветов. Разлился ли ручей, или же вездесущие мальчишки вырыли другое русло, Баксан не гадала. Просто любовалась чудом, и на губах её блуждала робкая улыбка.       У врага повадки степного кота — не заметишь, пока он не вонзит когти в твою беззащитную спину.       Баксан очнулась лишь тогда, когда совсем рядом под шагами человека зашуршали камушки.       Ойкнув, молодая женщина вскочила и оказалась нос к носу с Акрашем.       Он был высок и красив — но не как тот же степной кот, а скорее как коршун — с резкими чертами лица и немного крючковатым носом. Было ему лет тридцать. Сильно раскосые глаза смотрели с явной насмешкой.       - Не делом занята, красавица.       Говорил он на языке тикрем, только коверкал слова.       - Я просто… Я… - лепетала Баксан, краснея от смущения. Почему-то сперва она не испугалась.       Акташ двинулся на неё, засыпая расспросами:       - Чья ты жена? Где твоя эхуга? Где твоя вежливость? Отчего ты не кланяешься, видя мужчину?       Баксан замахала руками в сторону небольшой рощицы.       - Там… Там муж. Спит!..       Она лгала — и Акраш видел это.       Его улыбка стала совсем нехорошей.       - Ложь человека не красит, - прошипел он и схватил Баксан за запястье.       Она читала его грязные мыслишки: она поступила как негодная женщина, как шлюха, удалившись от своей эхуги, и должна быть наказана. Этой ночью Самхат возляжет с опороченной женой. И поделом ему - надо лучше следить за своей вещью.       Акраш толкнул Баксан, и она упала прямо в ручей. Короткое платье задралось, обнажив штаны и полоску голого живота над ним. Вскрикнув раненой пташкой, Баксан перевернулась на живот, встала на четвереньки и рванулась вперёд.       Акраш вцепился ей в волосы, рухнул сверху, прижал к сырой земле.       - Какие в вашем племени глупые женщины, - говорил он, шаря по телу Баксан. Его мужское естество упиралось ей в ягодицу.       Его дикая, животная, беспощадная сила показала Баксан всю ничтожность женского естества. И тогда из глубин её души поднялась ярость, протест против рабской ноши — будто все её прабабки и прапрабабки разом возопили о мести.       Кобыла, которую без её согласия пытался покрыть жеребец, не могла бы так биться и визжать.       Ошеломлённый, Акраш ослабил хватку. Тогда Баксан сумела извернуться. Под руку попал большой камень. Не думая, молодая женщина размахнулась и обрушила его на голову насильника.       Наступила жуткая тишина.       Мощное тело мужчины завалилось навзничь.       Баксан стояла на коленях, изо всех сил сжимая окровавленный камень, и беззвучно плакала.

***

      В прошлом племена, населяющие Никабаахэ, резались до последнего человека. Казалось бы - необозримое пространство; живи да живи. Тем не менее, сталкиваясь, люди хватались за оружие. И только вороны и коршуны свершали тризну над мужчинами, женщинами и детьми проигравших.       Но однажды даже самые лютые устают сеять смерть.       Смягчились обычаи. Но за некоторые поступки до сих пор приходиться платить кровью.       Поэтому Баксан боялась, что люди рано или поздно дознаются о произошедшем.

***

      Переступив порог эхуги, Баксан замерла с тихим вскриком. Голова закружилась, на миг стало темно…       В мир живых её вернул голос мужа:       - Что с тобой, жена?       Видя смущение невестки, итайнах Гюлиматун взяла Баксан за руку и подвела к Самхату и гостю, молясь, чтобы последний не рассердился на женскую нерасторопность       Спина была как деревянная, однако Баксан всё же поклонилась, глотая слёзы унижения и ярости. Не расскажешь ведь, что было два дня назад.       Акраш глядел на неё глазами коршуна. Оценивал добычу, однажды выскользнувшую из его когтей.       - Смотри, жена, кто оказал нам честь, ступив под наш кров!       В голосе Самхата звучало торжество. Ещё бы — столь высокородный гость.       - Выпей с нами молока, - дружелюбно предложил Акраш. - Приятно видеть перед собой хозяйку эхуги.       А как он разговаривал с ней у ручья!       Самхат оказал гостю честь — позволив жене сесть подле. Бедняга! Если бы он знал!       Баксан села, постаравшись не соприкоснуться бедром к бедру Акраша. Однако Акраш тронул кончик одной из её косичек и, склонившись к уху, прошептал:       - Славно ты угостила меня у ручья… Я не забываю благодеяний, будь уверена… Знаешь ведь — три вещи приятно укротить: огонь, коня и женщину…       Итайнах Гюлиматун была подслеповата и ничего не заметила. Ничего не заметил и Самхат, угощавший Акраша с руки, как брата. Мужчины говорили о лошадях, охоте, набегах, хлопая друг друга по спинам, то и дело заливаясь хохотом. Наконец речь зашла о винаийр.       - Туда бы сотню таких, как я, - заявил Акраш, - и весь их бабий дремучий угол познает силу мужского кулака. Поверить не могу, что этих женоугодников кто-то боится!       - И тем не менее они льют кровь как воду, - пожал плечами Самхат.       - Мой отец боится, дорогой Самхат! - не унимался Акраш. - С чего иначе он бы пришел через степь к вам? Зря старается — каждый дорожит собой. Увы, степнякам нет дела до соседей. Самое большее, что могут, встретив чужака в дороге — угостить его водой или молоком.       - Может, они и не явятся. Посуди — что у нас можно взять? Только красоту дев и жён.       Акраш кивнул со знанием дела.       - Да. Это они любят. Я бы, Самхат, боялся за такую красавицу, как твоя жена. Она - будто на небе полная луна. Береги её, друг!       Когда взошла луна, не полная — а жалкий полумесяц, Баксан всё ещё не спала. Мысли её снова устремились к западу. К беспощадным винаийр. Но там женщина не бесправная рабыня, не вещь. В тех краях женщина повелевает сотнями мужчин.       Ворочалась, постанывая и ругаясь, итайнах Гюлиматун.       Громко храпел Самхат. Его рука по-хозяйски лежала у Баксан поперёк живота.       Баксан заплакала. Муж, родной, никогда не обижавший её муж, был ей отвратителен в эти часы. Самхат, в голос смеющийся над сальными шутками Акраша. Самхат, не заметивший, как гость, которого он кормил с руки, шепчет гадости его жене. Самхат, находящий смешное в том, что женщина может править.       Беда была ещё и в том, что Акраш остался у них на ночь. Итайнах Гюлиматун постелила ему в лучшем южном углу лучшие овечьи шкуры. Раньше там спал муж-хозяин Гюлиматун.       Акраш спал тихо, подложив под голову могучие руки, которые с лёгкостью могли бы сломать Баксан пополам.       Баксан ненавидела его каждой частичкой своего естества.       «Почему я не мужчина?» - думала она. «Почему не могу отомстить ему в бою?» Почему ей досталось слабое и мягкое женское тело? Что за несправедливость, боги неба и земли?..       Под утро она вышла из эхуги.       Степная прохлада немного отрезвила её. Привалившись спиной к войлочной стене, молодая женщина слушала ветер. Босые ступни покалывала росистая трава.       И эти ступни снова понесли её куда не следует.       Они несли её и несли, пока плечи не обвила мужская рука.       - Куда собралась?       - Не тронь меня, сын змеи и коршуна… - прошипела Баксан.       Ненависть кипела в ней, как вода в котле.       - Острые языки у женщин твоего племени. Женщины моего рады разделить ложе с наследником вождя.       Слабея от страха и ярости, Баксан сумела спросить:       - И многих ты насиловал?..       Негромко рассмеявшись, Акраш обрушил на её голову кулак.       Унеся Баксан в небольшой овраг, Акраш задрал подол её ночного одеяния, зажал рот и овладел ею. С безразличием отчаяния Баксан терпела тяжесть мужского тела и болезненные проникновения, пока сознание плыло в дымке высоко-высоко над землёй.       Закончив, Акраш намотал волосы Баксан на кулак, и объяснил ей, что будет, если она пожалуется: немирие меж племенами, кровопролитие, гибель воинов, жён и детей.       Баксан слушала, глотала слёзы и пыталась вытереться измятым подолом.