Vae victis: Мечты Баксан

            Баксан до полудня, не разгибая спины, собирала лечебные травы. Этим она, под водительством итайнах Гюлиматун, занималась дома, к этому её приставили и здесь. Травы нужны были вождю, день ото дня терявшему рассудок. Про себя Баксан считала, что ничего не поможет, но её мнения не спрашивали.       Вождю ундаат не было ещё шестидесяти зим, а вот приключилась такая беда, и Акраш готовился принять тяжести правления.       Баксан бережно сложила душистые пучки в мешок, помолилась богам и завязала его. Теперь нужно отнести собранное госпоже Неррах, матери вождя. И не дай боги отыщется хоть один сорняк — госпожа пожалуется внуку. И тогда…       Баксан то и дело трогала свой нос, с которого только-только начал спадать отёк, боясь, что от натуги польётся кровь. Частенько кружилась голова. И почки казались засевшими в пояснице тяжёлыми, горячими камнями. Акраш часто срывал на ней дурное настроение. Ни малейшей ошибки не прощал.       На расстоянии половины ханэ собирали травы другие жёны Акраша. Баксан вздохнула. Наверно, с тех пор, как в их племени появилась она, им стало легче жить. Лишь на младшей, Цююлуз, Баксан не видала синяков.       Баксан подняла голову.       Ни облака на выцветшем небе.       Лицо закрыто тяжёлой расписной вуалью. Правую руку Баксан держит мать, левую — лучшая подруга. Пахнет полынью, костром, кобыльим молоком и жареным мясом. Ноги в новеньких, тугих башмачках затекли, пот катится по спине и меж грудей. Баксан дрожит от страха. Она пока не знает, добрым ли супругом будет её друг детства Самхат. Она только знает, что самые лучшие юноши становятся грубыми мужьями.       Баксан сглатывает горький комок. Но слёзы катятся по щекам, щиплют искусанные губы.       А вскоре — руки мужа на груди, животе, ягодицах, россыпь поцелуев на плечах.       Молоко, льющееся на босые ноги.       Темнота.       Баксан падает туда, где, как ей кажется, колени мужа, и целует.       - Не обижай меня… Не обижай…       Цююлуз подошла. Маленькая, стройная, изящная. Положила ладонь на плечо.       - Что с тобой, Баксан?       - А?       - Ты будто в обморок упасть собралась.       Спохватившись, Баксан подняла мешок и забросила его за спину.       - Я всего лишь задумалась.       Баксан не знала, можно ли доверять этой девочке.       Глаза у Цююлуз необычные: трава в степи по весне.       - Среди трав, что ты собрала, есть ли унимающие боль?       - А что?       - Я же знаю, что Акраш снова тебя побил.       Баксан поёжилась.       - Не напоминай, прошу.       Но Цююлуз не унималась:       - Ты сама себя не жалеешь. Зачем тебе терпеть боль? Хуже ведь будет!       Баксан схватила её за руку.       - Пошли. Пошли… Ты не поймёшь.       Телесная боль заставляет забыть о боли душевной. Этого не поймёт малышка Цююлуз, выданная замуж за человека, которого не за что любить, а потому не страшно потерять.

***

      По вечерам женщины собирались в круг и пели.       Странные то были песни, тоскливые, полные непонятных мечтаний. К темнеющему небу устремлялись десятки рук.       Степь дремала под эти древние песни. Уставший ветер гнал волны по морю ковыля; козодои и совы стремились перекричать друг друга.       Баксан лежала в большой, роскошной эхуге своего нового мужа.       Цююлуз сидела рядом с ней. Гладила по руке.       - Сейчас подействует. Ты потерпи…       - Не могу… Не могу… - простонала Баксан.       Голова болела так, что, казалось, скоро лопнет.       Акраш до сих пор не возвращался, и женщины гадали, хороший ли то знак или же плохой.       Вождю стало хуже: он сумел уйти от бдительной матери и свалился за пределами становища, где его и нашли сыновья.       Баксан не хотела боли. А если придёт Акраш — будет больно. Он будет в дурном расположении духа и найдёт, к чему придраться, и тогда не миновать побоев. Баксан схватилась за голову и свернулась в комок, негромко скуля.       Цююлуз метнулась к большому тазу с водой, смочила тряпку и подложила её Баксан на лоб.       - Не кричи. Не плачь. Сильнее будет болеть.       Акраш думал, что его будет ждать тишина. Однако он услышал разговоры и стоны.       И без того разъярённый, он ворвался в эхугу с криком:       - Что с вами не так, женщины? Вы не умеете держать рот на замке?!       Конечно, они не умеют. Тупые твари! У куропаток и то ума больше найдётся.       Цююлуз бросилась к нему и схватила за руки.       - Баксан плохо, господин. У неё голова болит. Не гневайся, господин.       Акраш оттолкнул её и подошёл к Баксан.       - Перегрелась?       Он тронул Баксан за плечо, и молодая женщина сжалась в комок.       Акраш сорвал с её лба успевшую подсохнуть тряпку.       - Отвары пила? Только не говори, что не пила. Я не хочу слушать твой скулёж.       Лишь седмицу новая игрушка радовала его. Баксан была комком боли и ненависти, и Акраш никак не мог расплести этот комок. Не мог добиться покорности ни побоями, ни увещеваниями, ни подарками. Ни перед одной женщиной он так не выплясывал, как перед этой Баксан.       - Пила, - поспешила заверить Цююлуз. - Я лично поила её. Господин, пусть она поспит.       Акраш решил сменить гнев на милость.       - Пусть спит. Только дай ей ещё снадобья.       - Хорошо, хорошо, господин.       Цююлуз прижала ладони к груди и поклонилась.       Акраш улыбнулся.       Хотя бы этот цыплёнок знает, как беседовать с мужем.       - Никаких стонов не будет в этой эхуге! Я скоро стану вождём. Вы будете гордиться, что у вас такой супруг.       Цююлуз поклонилась снова:       - Будем, господин. Желаешь лечь спать?       - Желаю.       Цююлуз пошла стелить ложе, а Акраш задумался, глядя на притихшую Баксан.       Если так пойдёт, то, наверное, придётся прогнать Баксан в степь. Умрёт? Тем лучше. На одно никчёмное создание станет меньше. С другой стороны, ему нужны сыновья. А горе не вечно: в конце концов Баксан перестанет скулить о покойном муже, смирится, и не придётся ловить её по всей эхуге. Бессчётное число раз Акраш брал Баксан силой, и успел притомиться.       Сейчас пленница была ему противна.       Столько трудов — и всё для того, чтобы влить семя в порченый сосуд.       - Готово, господин. Иди спать.       Акраш пересел на своё ложе и протянул Цююлуз ноги, чтобы она сняла сапоги.       - Ты устраиваешь меня больше всех, цветочек. Ложись сегодня со мной.       Цююлуз молча склонилась к нему на колени.

***

      Айяш долго смотрел на эхугу брата. Айяш знал, о чём говорили женщины, закончив петь: завтра Акраша объявят вождём. Глупые. Их не пускают на советы, и они видят лишь то, что на поверхности.       Акраш никогда не станет вождём.       Более того.       Его жизнь оборвётся этой ночью.       Айяш не зря беседовал с седоголовыми старейшинами и жрецами, уговаривал молодых воинов. Молодецкий задор, это, конечно, хорошо, но Айяш умел видеть дальше своего носа и понимал, что противостоять винаийр бессмысленно. Много раз горела степь, кричали женщины и плакали дети, скрещивались клинки, а заканчивалось всё одинаково: вереницей пленных и язвами пожарищ. Айяш ездил с посольством к винаийр, в далёкую страну Кватар, видел мощь и богатство. И единственное, чего он не понимал: отчего винаийр довольствуются грабежами, если при такой их силе могут вообще подмять под себя Никабаахэ?       Нет. Он не желал рабства племенам Благословенной Степи. Но с могущественным врагом лучше договориться о мире. Винаийр нужны шкуры, изумруды, опалы, агаты и бирюза, красивые девушки — так пусть берут это мирно, а не вырезая племена чуть ли не до последнего человека.       Айяш опустился на землю и закрыл лицо руками.       На мгновение ему стало страшно: что же он собирается делать?       А потом…       Акраш безумен. Он не знает удержу ни в похоти, ни в схватках. Стань он вождём — захочет ещё больше крови.       Разбудил Баксан треск. Вскочив, она ощутила запах дыма.       - Вставайте! Мы горим! Горим! - закричала она не своим голосом.       Акраш вскочил. Полуголый, осоловело вращающий глазами, он долго ничего не мог понять. Слишком долго.       А когда понял…       Проснувшись, визжали его жёны. Акрашу было не до них. Он нащупал свою саблю, вырвал её из ножен и бросился прорубать себе путь.       Баксан вырвалась из эхуги вслед за ним и тут же замерла.       Их окружили.       - Предатели! - закричал Акраш.       Из толпы вышел Айяш.       - Прости, брат.       В Акраша полетели камни.       - Он изнасиловал мою жену! Она боялась, но перестала, узнав, что мы собираемся убить его!       - Он соблазнил и мою!       За спинами мужчин визжали девочки и женщины.       - Думал, твои мерзкие дела останутся тайными?!       Баксан прижалась к эхуге. Спасения не было. Её разорвут вместе с ненавистным Акрашем.       Акраш стоял один напротив беснующейся толпы. Он был высок ростом, обладал превосходным зрением и видел, как верные ему воины пытаются прорваться к нему, и как падают замертво под ударами предателей.       - Ты мог предложить мне поединок, раз сам желаешь быть вождём! Ты говорил мне о чести! А что творишь сейчас?!       Айяш молчал, не пытаясь взяться за оружие.       По его знаку вышли трое лучников. Они разом натянули тетивы, и стрелы полетели Акрашу прямо в грудь.       А дальше...       Верёвка до крови натёрла связанные руки, но Баксан не замечала боли. Перед глазами всё плыло и ужасно хотелось пить, но ни единый стон не сорвался с её спёкшихся губ.       Эхугу Акраша сожгли. Не сгоревшее имущество порубили на части. Перерезали горло его коням.       Так гласил закон Никабаахэ: всё, что имеет отношение к преступнику, должно быть уничтожено или распродано.       Не пощадили и маленьких сыновей Акраша: по приказу Айяша им разбили головы.       Рыдающих старших жён и малютку Цююлуз приволокли в центр становища голыми, где каждый мог бы утолить с ними похоть. Но никто не притронулся к жёнам Акраша, мстя за своих. Их забросали камнями.       Зато её, Баксан, насиловали всю ночь. Она ведь была и вовсе рабыня.       - Не покалечьте, - велел Айяш. - Она красива. Пойдёт как подарок винаийр.

***

      Непривычные белые лица и широкие глаза гостей удивили даже Баксан, чьё сердце покрыла каменная корка.       Всё привлекало: их высокие, стройные кони, прямые сабли, а особенно - гордые вооружённые женщины.       Но привёл их мужчина: золотоволосый красавец с пронзительными серыми глазами.       Баксан из толпы женщин видела, как Айяш склонил голову перед винаийрским начальником. Тот улыбнулся, что-то сказал, и лицо Айяша залила смертельная бледность. Ни слова не говоря, новый вождь ундаат вынул из ножен саблю и вложил её в протянутые руки винаийр.       Какие-то старухи вытолкали Баксан.       Она обернулась на женщин, но ни у одной в глазах не увидела сочувствия.       Айяш взял её за руку.       - Смотри, какая красавица, ваартан[1] Сир’эни’хан! Эта девушка будет жемчужиной твоего сэнти-хуурвир[2]!       Какое странное имя!       Баксан взглянула на Сир’эни’хана. Винаийрский вождь поймал её взгляд и подмигнул.       - Хороший подарок!       Он говорил на языке ундаат почти чисто.       Мелко семеня, подошла мать окончательно утратившего разум старого вождя. В узловатых пальцах подрагивала шкатулка.       - В ней самоцветы, добываемые у нас.       Не удостоив старуху со шкатулкой внимания, Ваартан Сир’эни’хан подхватил Баксан на руки и закружил.       Его воины одобрительно засмеялись. Даже женщины, что удивило Баксан. Разве не должны они возмутиться столь вольному обращению с девушкой, пусть она и рабыня?       Ваартан Сир’эни’хан поставил Баксан на землю и поцеловал в губы.       - Действительно, будешь украшением моего сэнти-хуурвир! - оторвавшись, сказал он на понятном Баксан языке. - Да и моя сестра-тоарзаран[3] будет довольна: будешь ей служить!       Баксан прижала руки к пылающим щекам. Она не понимала, что чувствовать: возмущение, надежду, страх? Что её ждёт? Как с нею будут обращаться?       - Бить? - спросила она. - Силой брать? Заставлять тяжело работать будете?       Ваартан Сир’эни’хан расхохотался.       - У нас наложниц не бьют. Красоту только портить. Силой брать наложницу? Хорошо воспитанная постельная рабыня сама тебе рада. Работать? Будешь помогать моей сестре одеваться и наряжаться — трудно что ли??       Баксан застыла, слушая его, осознавая горькую истину: она была рабыней здесь, где безраздельно правят мужчины, и будет в таком же положении у винаийр, в стране властвующих жён.       Степь прощалась с одной из своих дочерей воплями козодоя, далёким женским пением, воем заплутавшего волка и криком припозднившегося коршуна.       Ваартан Сир’эни’хан обнимал её за талию и, рассказывая что-то о своей стране, касался губами уха, а Баксан смотрела на закат.       Смотрела, пока не заболели глаза.