История одного убийцы
Четырежды часы пробили в доме:
Творец писал, охваченный идеей.
Листы исписанные множились в объёме
Как будто то – доклад для ассамблеи.
А Смерть же, снова на диван вернувшись,
Задумчиво глядела сквозь бокал
На собеседника, тихонько усмехнувшись,
И вымолвив: «Уж лучше бы поспал».
«Ты знаешь, лучше высплюсь на том свете,
Ну а сейчас – последний мой вопрос:
Скажи, в смертельной этой эстафете
Хотя бы раз утёр тебе кто нос?
Бывало так, чтоб гибель избегали?
Иль может ты решила пощадить?»
Поморщившись, сказала Смерть: «Бывали,
Не очень хочется об этом говорить,
Но обещала я тебе ответить
На три вопроса, не кривя душой…
Однажды я решила переметить,
Все вехи, что поставлены судьбой.
Из мрака я следила за мальчишкой,
Был благодушен он, сестру любил
В церковном хоре звонким голосишкой
Всех прихожан на службу вмиг манил.
Сменил четыре школы, был повесой,
Писал стихи и песни сочинял,
По ним же сам пытался ставить пьесы
И в целом, никогда не унывал…
Ему – шестнадцать. А на лёгких – метка,
Я поняла, что жизнь пошла к концу,
И не сдержалась – стёрла ту отметку,
Продлила жизнь нелепому юнцу.
Летели годы. Мать свою парнишка,
Слезами обливаясь, схоронил.
Стал он грубее, яростный был слишком.
И на войну с улыбкой уходил.
Там рвался в бой, был храбрым и бесстрашным –
Не замечала я, что сердцем он черствеет.
Был для врагов судьей он и присяжным,
Вдруг – бомба взорвалась. И вот он, тлеет.
Глаза повержены, завесой тьмы закрыты,
На лёгких – вновь печать всех обречённых.
Опять не удержалась… были смыты
Водой из Стикса метки вознесённых.
Остался парень жив. Но только телом.
Душа его сгорела в том огне.
В дальнейшем это доказал он делом,
Весь мир столкнув в кровавой той войне».
Умолкла Смерть, Творец, как заведённый,
Сидел писал, не поднимая взгляда.
И вдруг – застыл, как громом пораженный.
На Смерть смотрел он, как на ренегата.
«Столкнув в войне… постой! Да быть не может!
Нет–нет–нет–нет, не верю… не Адольф.
И после этого тебя ничто не гложет?
Что скажешь? Материнская любовь?
И это ТЫ мне говоришь, что не убийца?
Что проводник ты, гид и наблюдатель?
Да за спасение треклятого австрийца
Всей твоей жизни кровь отмыть не хватит!»
«Довольно… прекрати…» – раздалось тихо,
Творец осёкся, гневом поперхнувшись.
Слеза жемчужная скользила вниз по лику
И скрылась в балахоне, изогнувшись.
«Скажи мне, смертный, сколько тысяч раз
Себя корила я за ту промашку?
Как я войну прошла, себя стыдясь,
И провожая жертв своей поблажки?
Я знаю, как никто на всей планете,
Сколь много боли, страха и страданий
Я причинила матерям, отцам и детям…
Благих дел путь мой кончился терзанием».
Смерть замолчала, слёзы вытирая.
Бокал опустошив, вздохнул писатель. –
«Ты знаешь… я сошёл с ума бы, зная,
Что я – такого чудища создатель…
Но всё же… почти век назад то было.
Быть может, вовсе ты не виновата?
Кто знает, как оно бы всё проплыло,
Коль не спасла б ты жизнь тому… солдату.
Хоть я поступок твой и порицаю,
Но как представлю – вечность в одиночку…
Такого и врагу не пожелаю…»
Часов звон в разговоре ставит точку.
