Птичья Вишня

       В тот день, когда её настигла чёрная полоса неудач, в Листе шёл дождь.       Мелкий такой, противный. Он больше походил на морось, оттого луж ночью толком не осталось — так, лишь слегка осела дорожная пыль на улицах и стала ощущаться влага в воздухе.       Она, как обычно, наблюдала за одноклассницами, щебечущими о чём-то приземлённом и по-детски глупом около качелей. Сегодня у девочки было особенно плохое настроение — предмет её воздыхания открыто дал понять, что не заинтересован в её внимании и персоне в целом, а некогда хорошая подруга просто проигнорировала её присутствие, предпочтя её общество обществу клановых ровесниц. Её уже давно отпускали гулять одну, ещё с начала обучения в академии: девочка периодически ускакивала на детскую площадку, расположенную за пару кварталов от дома и пользующуюся особенной популярностью у малышни Листа.       Девочка сидела на скамье, обиженно надув щёки и скрестив руки на груди. Она не успела влиться в разговор и уловить его суть, а глупые девчонки не захотели объяснять причину их новых сплетен. Сакура просто махнула на них рукой, хотя в душе беспокоилась за своё место в этой маленькой компании. Быть частью социальной группы — воспитатель, к которому отправили девочку именно из-за её чрезмерной конфликтности, просил соблюдать это небольшое правило. Нельзя отрывать себя от общества, иначе оно будет очень плохо поступать с тобой. Иногда она ощущала себя какой-то неправильной, так как точно знала, что к этому человеку из всей группы ходит только она одна.       Он, кажется, был из клана Цуюки, но девочка никогда про такой не слышала. Воспитатель сказал, что он очень малочисленный и их работа узконаправленна. Что конкретно это значило, он так и не объяснил, но расспрашивать дальше Сакура не стала — не больно-то и интересно. Одно она знала точно: господин Цуюки как-то назвал себя детским психологом, но она так и не поняла, что скрывалось под этим сложным словом — психолог.* — Эй, розовая!       Девочка повернула голову в сторону возгласа. В компании знакомых ей детей затесалось несколько старших. Это были ученики с выпускных курсов, которые любили хвастаться тем, что их уже учат техникам и разрешают проводить настоящие, не учебные бои. Девочка глазами выловила окликнувшую её старшеклассницу, одетую в примечательно-яркую жилетку поверх замызганного комбинезона, и стала вглядываться в её насмешливое лицо. От чего-то ей стало не по себе. — Я Сакура Харуно, а не розовая, — девочка поморщилась от подобного обращения. Как только её не называли и из большого количества разных кличек, «розовая» было не самым обидным. — Да всё равно нам, кто ты, — кто-то противно засмеялся, чуть было не хрюкнув. Ситуация была абсолютно не комическая. Она пахла керосином. Чем же Сакура успела насолить шайке задир-каланчей из старших групп?       Ничем. С возрастом девочка поймёт это: людской злости не нужна причина, чтобы выместить её на слабых. Это просто человеческая натура. А дети ещё куда более жестоки, чем взрослые.       Что случилось дальше она плохо запомнила. В сумерках её ухватили под локоть и пихнули за ограду детской площадки. За поворотом, у высокого деревянного забора, хулиганки стали что-то спрашивать. Она испуганно попятилась к стене, но боковым зрением заметила, что с другой стороны её ждал только тупик. — Тебе же родаки дают карманные, да? Не хочешь поделиться? Нам так, на мороженое, — одна из девочек, та самая, в жилете, преградила Харуно путь к отступлению рукой. Она была на голову, если не больше, выше Сакуры, и оттого смотрела на неё сверху вниз. Девочка мазнула испуганными глазами по остальным детям, заметив среди них низкую макушку своей знакомой. — Маки, мы же подруги, — Сакура жалобно посмотрела одноклассницу, которая старалась не встречаться с ней взглядом. — Мы втроём с Ино всегда вместе на всех занятиях! — Вот именно, что с Ино, — раздражённо пробормотала Маки. — Ты везде за ней таскаешься. Прибилась к химэ Яманака и ходишь за ней, как дурочка! — Маки, — Сакура поразилась тому, что услышала от подруги. Она даже подумать не могла, что о ней могут говорить такое. О том, что Ино — клановый ребёнок, она думала в последнюю очередь: Яманака нравилась ей как человек. В конце концов, именно химэ сама первой к ней подошла, Сакура не набивалась к той в подруги. — Я… я никогда не прибивалась к Ино! Ты же знаешь, она сама предложила дружить. Ино очень добрая! — Добрая к тебе, а на остальных ей всё равно. Ты ведь у нее любимица, — Маки очевидно намекала на покровительство со стороны Яманака. — Я правда не понимаю, Маки, — Харуно прижалась к забору, стоило хулиганке в жилете сделать выпад в её сторону. Она чуть было не ударила её в бок, но что-то её остановило. — Мне нравится дружить и с тобой, и с Ино. Кланы тут не при чём! — Хватит вести себя, как дура. М-мы будущие куноичи, а не сопливые девчонки, — Маки махнула остальным, словно давая команду перейти к дальнейшим действиям. Сакура ойкнула, испуганно округлив глаза на наступающих старшеклассниц, и в последний раз с мольбой посмотрела на подругу. — Сейчас мы тебе покажем, как лезть к клановым. — Да, кто ты такая, чтобы водиться с ними! Оборванка несчастная!       Девочка в жилете с размаху ударила её в живот, явно не заботясь о силе удара. Сакура коротко вскрикнула, повалилась на землю, и заплакала. Она сжалась, прижав ноги к животу, и крепко зажмурилась, надеясь, что её после этого оставят в покое.       В покое её не оставили. Две другие девочки, кажется, немного младше той, что ударила её первой, наступали, окончательно сомкнув круг над свернувшейся на влажной земле Харуно. Одна из них схватила девочку за волосы и сильно потянула их на себя, после чего, помотав голову Сакуры из стороны в сторону, отпустила её. В сжатом кулаке обидчицы осталось несколько розовых прядей, которые та брезгливо стряхнула на землю. — Какая же ты уродина. Ещё и слабачка. Чему в вашем классе вообще учат?       Стоящая с другой стороны хулиганка со всей силы пнула её под колено, из-за чего ушибленная нога Харуно дрогнула, сжавшись ещё сильнее. Далее последовало ещё несколько случайных ударов, пришедшихся на плечи, бедра и живот. После удара о землю в глазах Харуно всё поплыло. Она уже не различала их владельцев ног в сандалиях перед ней. Сакура не видела, как Маки ушла, практически сбежав от ответственности, как свидетель и зачинщик. Очевидно, она подкупила этих старшеклассниц, пообещав им что-то. — …з-зачем…это, — кое-как прохрипела Сакура, на теле которой к тому моменту не осталось ни одного живого места. Ноги и руки наливались синевой, боль под рёбрами впивалась острыми иглами. Кто-то из нападавших случайно промахнулся и вместо руки ударил девочку по щеке — теперь над её губой расцвёл синяк. — Д-деньги… в ка… не. — Да не нужна нам твоя мелочь, — расхохоталась главная обидчица. — Это просто весело. …Весело? Им весело?       Сакура открыла глаза, внезапно сфокусировав взгляд. Она исподлобья посмотрела на говорящую: её ошалелые глаза светились изнутри, но этот свет был столь тусклым, что его невозможно было рассмотреть. Она искренне не понимала, чем это заслужила. Чем она насолила Маки? Что такого она ей сделала, что теперь должна лежать здесь, в тёмной подворотне, и терпеть нескончаемую боль?       Сакура не понимала. Она не должна была понимать таких вещей, так как детей этому не учат. Не учат, как защищаться в случаях, когда практически твои ровесницы проявляют в твою сторону нездоровую агрессию. Когда им доставляет веселье насилие над младшими, над такими же детьми, как и они сами. Ей было искренне невдомёк, что она сказала или сделала не так. Невдомёк было то, чем она может заслужить эти побои. Кто вообще заслуживает подобного?       Они продолжили измываться над девочкой. Кто-то взял с собой кунай из стандартного десятка, который покупают выпускникам-генинам перед получением хитай-ате. Короткую косичку Сакуры больно накрутили на кулак, а саму девочку вздернули вверх, на уровень чьи-то коленей. — Режь давай. Они такие уродские, не жалко будет. «Нет!» — хотела закричать Харуно, но из её рта вырвались только тяжёлые нечленораздельные хрипы. Волосы были единственной вещью, которой она гордилась. Мама говорила ей гордиться, папа говорил — она и гордилась. Такой редкий и чистый нежно-розовый цвет был яркой особенностью Сакуры, они не могли так поступить с ней. Лишить её единственной части тела, которую она в себе любила!       Но её никто не спрашивал. Девочку снова откинули к забору, но теперь её голова почувствовала лёгкость и вместе с тем — боль от удара. Почти вся коса была криво откромсана под самый корень. Волосы неаккуратной копной посыпались ей на лицо, а голый затылок чувствовал холод и неровность земли, на которой она лежала. Обидчица, держащая в левой руке розовую косу, небрежно кинула ту на землю, практически к лицу Сакуры. В какой-то момент слёзы в глазах девочки высохли, но теперь, смотря на разлохматившийся кусок волос, совсем недавно бывший частью её тела, на глаза вновь накатила пелена. Она давилась водой, идущей из глаз и носа, икала и шептала мольбы. Без остановки она звала маму с папой, желая, чтобы они появились здесь и сейчас же забрали её домой, где тепло, чисто и тихо. Она жалела себя, не понимая, за что ей так досталось, и молила всех известных ей ками, чтобы обидчицы ушли, оставив её одну.       Мольбы девочки, казалось, были услышаны. Она лежала на сырой земле во мраке ночи одна, захлёбываясь слезами, и не могла пошевелиться, ведь любое движение отдавалось сильной болью. Спустя полчаса Харуно кое-как смогла сесть, оперевшись спиной о стену. Она сжала в более-менее уцелевшей руке косу и слезы закапали на отрезанные пряди. Она не могла ровно дышать и периодически давилась воздухом, громко и часто сглатывая.       Её нашли спустя час. Мебуки и Кизаши Харуно в сопровождении патрулирующего чуунина из Полиции Листа заметили за поворотом сидящую у забора дочь. Увидев, в каком она находится состоянии и что стало с её головой, они сами зашлись слезами. Мебуки прижалась к мужу, с ужасом и жалостью смотря на дочь, когда чуунин поднял девочку на руки, стараясь быть как можно более осторожным. Он поднёс ребёнка к родителям, и Кизаши, отпустив жену, с нахмуренным лицом принял дочь в свои руки. — Я сопровожу вас в госпиталь. Девочке нужно оказать медицинскую помощь, — парень кивнул в сторону почти провалившейся в беспамятство от болевого шока Сакуры. — Мебуки, иди домой. Возьми самое необходимое для дочки, я донесу её сам, — Кизаши кивнул в сторону жены, которая старалась сдерживать истерику. — Х-хорошо. Пожалуйста, будь с ней аккуратным. Не спешите, следуй за полицейским, — Мебуки подошла к мужу и дрожащими руками погладила Сакуру по голове. Как бы не старалась, она не могла сдержать слёз: женщина еле весомо поцеловала дочь в лоб и, кивнув мужчинам, отправилась домой, чтобы взять сумку с вещами ребёнка. — П-ап?.. — Сакура бредила, не в силах полноценно осмыслить происходящее. — М-мы домой?.. — Нет, мы идём к врачам, солнце. Поспи, не трать силы. Они тебе сейчас очень нужны, — мужчина, будучи бывшим шиноби, знал, как действовать, но всё же предпочёл частично довериться полицейскому. Молодой Учиха при исполнении использовал одну из самых щадящих техник своего шарингана, просто усыпив ребёнка, и встал рядом с Кизаши, положив ему руку на плечо. Спустя мгновение двое мужчин растворились в лёгкой дымке шуншина.

***

      Она проснулась на больничной койке, лежа под кипенно-белым одеялом. Её переодели в домашнюю пижаму, которую Мебуки принесла из дома. Верх от пижамы не был до конца застёгнут, и Сакура потянула ладони к животу, чтобы расстегнуть пуговицы и убедиться, что там не остались ушибы, но замерла, вытянув кисти перед собой. Обе руки от локтя до костяшек пальцев были плотно перебинтованы. Настолько плотно, что их сгибание вызывало лёгкий дискомфорт.       Всё таки кое-как расстегнув пижамную кофту, Сакура увидела похожую картину: весь живот был перебинтован, а чуть выше, в районе рёбер, девочка заметила ватные компрессы, закреплённые пластырями. Под одним из них она заметила небольшую полоску, похожую на царапину, но более бледную. Девочка ещё не знала, что одна из участниц избиения надломила ей одно рёбер. Вся грудная клетка и живот ужасно ныли, а сама Сакура находилась не на идеально ровной поверхности кровати — ей под голову были приставлены подушки и держатель. Наверное, так было нужно, чтобы повреждённая область правильно заживала.       В сознании Харуно пролежала около получаса. За это время дверь в её палату ни разу не отворилась, но Сакура всё же смогла определить время — на противоположной от кровати стене висели часы. Сейчас был вечер, около семи часов.       Спустя ещё пятнадцать минут дверь всё же отъехала. От безделья и почти что постоянной слабости Сакура практически задремала, но звук створки её разбудил. В палате появилась медсестра, а за ней вошёл смутно знакомый человек.       «Этот полицейский помог папе, когда меня нашли», — внезапно всплыла мысль в её голове. Однако она не испытывала и капли беспокойства или растерянности. Её даже не удивило, как она смогла запомнить силуэт человека, которого видела один раз в жизни и в полусознательном состоянии. — Добрый вечер, Сакура-чан, — женщина сдержанно улыбнулась, кладя небольшой свёрток на край тумбы у её кровати. До этого момента Сакура поглядывала на тумбу только краем глаза, так как вертеть головой было также больно, как и принимать сидячее положение. Прерывисто вздохнув, она все же повернулась к вошедшим и ненадолго задержала взгляд на свёртке. По внешнему виду его содержимое напоминало книгу.       На обращение медсестры к ней Сакура промолчала. — Как твоё самочувствие? — из-за непонятного ей спокойствия мыслила Харуно довольно трезво. Она пошутила в своей голове по поводу того, что по её внешнему виду всё и так понятно, но произнести её вслух не решилась. Медсестра странно посмотрела на неё, улыбающуюся собственным мыслям. — Моё имя Акудзава Сэми. Я твой лечащий врач, Сакура-чан. — Да? Я думала, что вы простая медсестра, — бесстрастно бросила в ответ девочка, в ответ получив лишь новую порцию неловкой тишины. — Извините, Акудзава-сан. Мне всё ещё нехорошо. — Я понимаю, поэтому и наведалась. С тобой произошел неприятный инцидент, поэтому тебе требуется реабилитация, — Сакура вскинула брови, посмотрев в упор на женщину перед собой. Она сидела на низком табурете, выставленном из угла палаты. Полицейский застыл у дверей, как манекен, и не подавал признаков присутствия — настоящий шиноби. — Неприятный? — Харуно попробовала это слово на вкус. Она не знала, что именно подразумевает Акудзава под этим словом, да и сама не представляла, как описать пережитое. Но что-то ей внутри подсказывало, что случившееся никак не подходит под определение «неприятный». — Меня убили. — Ты жива, Сакура-чан. И находишься в госпитале Листа, — настойчиво продолжила женщина. Сакуру поразило, как упорно врач игнорировала эмоциональный фактор, общаясь с ней, с ребёнком. Харуно осознавала себя как никогда хорошо и она как никогда чётко видела и слышала со стороны взрослого… неучастие? Она не могла подобрать нужного слова, так как выучила ещё не все кандзи из той книги, которую им выдали на уроках литературы в академии. — Нет, это другое, — Сакура чуть отпрянула от подушки. Полусидячее положение давалось ей с трудом — было крайне тяжело не чувствовать мягкой опоры под собой. Она криво ткнула полусогнутую в кулаке ладонь себе в грудь, указывая на предмет разговора. — Меня тут убили.       Её лечащий врач вздрогнула, отводя взгляд от чересчур проницательного и честного взгляда ребёнка. — Душевные травмы оставим твоему психотерапевту, Харуно-кун, — девочка искоса посмотрела на Акудзаву. Ей не верилось, что всего один-единственный момент откровенности выстроил настолько большую дистанцию между ней и врачом, заставив перескочить ту на официальное обращение с имени. Сакура не знала, не поняла ли её женщина или просто не захотела понять. Почему её игнорируют? Разве взрослые не должны слушать детей? На то они и взрослые. — Это Хиго Учиха-сан. Он доставил тебя в госпиталь на момент происшествия и наблюдал за регистрацией. Он же ответственен за расследование твоего дела. — Здравствуй, Сакура-чан, — мужчина легко поклонился. Достаточно, чтобы Сакура поняла, насколько он уважает её как собеседника. Мама учила её правильным поклонам для общения с людьми из разных социальных слоёв. — Здравствуйте, — немного рассеяно ответила Харуно. Она уже порядком устала столько думать и подмечать — с каждой минутой ей становилось все сложнее концентрировать внимание на происходящем. — Я не отниму у тебя много времени. Акудзава-сан уже провела осмотр часом ранее и сейчас присутствует только как твой лечащий врач, — он жестом подал знак готовности к началу беседы и женщина, ещё раз убедившись в стабильности состояния пациентки, покинула палату. — Что ж, теперь мы одни и можем спокойно побеседовать. Начну с простого — ты запомнила имена или лица нападавших? — Да, — Сакура откинулась обратно на подушки, уставившись полуприкрытыми глазами потолок. Она буквально только что проснулась, и её уже заваливают вопросами, совсем не беспокоясь о самочувствии. Где вообще мама с папой? — Имен не знаю, но лица немного помню. — Опиши тех, кого запомнила, — мужчина держал в руках планшет и ручку. Она принялась описывать тех девочек, лица которых более-менее отложились в памяти. Особенно она выделила обидчицу в жилете, так как именно та стала зачинщицей. На секунду Сакура остановилась, задумавшись о действительной роли зачинщика избиения, и пришла к выводу о том, что знать о Маки следователю не стоило. Нет, если бы он захотел — то своими страшными красными глазами смог бы всё узнать и без её желания, но добровольно Харуно почему-то не захотела выдавать одноклассницу. Что-то в происходящем её смущало. — Это всё? Две выпускницы и две девочки с пятого года? — Сакура медленно кивнула. Она прикинула, ничего ли не забыла и не заикнулась ли о Маки. Кажется, всё было чисто. — Да. Сначала они хотели просто отобрать у меня деньги, но потом им стало весело от того, что они делали, — девочка особенно сильно выделила факт получения удовольствия от избиения, надеясь, что Учиха так же, как и она, придаст этому особое значение. Но, к её разочарованию, мужчина даже глазом не повёл. Хоть кому-то тут не всё равно, что её избили буквально не за что? Что-то в душе Сакуры потухло. Кажется, это была вера в людскую доброту. — Хорошо, благодарю за содействие. Полиция обязательно постарается найти и наказать по закону твоих обидчиков. Поправляйся, Сакура-чан, — мужчина ещё раз поклонился и покинул палату, плотно закрыв за собой дверь.       Сакура, утомлённая разговорами с равнодушными к ней людьми, как никогда сильно тосковала по дому и родителям. Ей ужасно хотелось поплакаться в плечо мамы и почувствовать большую ладонь папы на своей макушке. Она не представляла, сколько ей ещё придётся здесь лежать и от мысли о том, что её могут оставить в госпитале больше, чем на неделю, пугала.       Сон казался спасительным в этой безвыходной ситуации.

***

      Через шесть дней её выписали. Не из-за того, что она окончательно выздоровела — ирьёнинам госпиталя было запрещено экстренно оказывать лечение из-за страха повредить её только растущее ядро чакры. Вливание чужой могло спровоцировать отторжение и множество побочных эффектов, поэтому лечение проходило традиционно — на таблетках, оздоровительных процедурах и упражнениях.       Дома её ждали со слезами. Сакура попала из унылого безмолвия в тучную печаль омрачившейся атмосферы дома Харуно. Единственный уголок во всём мире, где она чувствовала себя любимой и защищенной, теперь больше походил на тюрьму. Такое состояние не прошло через неделю, две — и продолжалось месяцы. Даже к середине осени её семья не отошла от страха за Сакуру: ей не давали и шагу ступить за порог квартиры, а вне её стен водили за ручку. В первый месяц Кизаши даже потратил часть отложенных на ремонт денег для того, чтобы нанять чуунина из числа полиции в качестве телохранителя их дочери, боясь, что его с Мебуки опеки будет мало.       В конце августа, после приёма у её старого психолога, который теперь не справлялся с состоянием Сакуры, её записали к психиатру из клана Яманака. Это был тучный мужчина пятидесяти лет в ужасных очках, но очень компетентный и, судя по рекомендациям, вполне себе квалифицированный специалист. А таких в Листе нужно было поискать — специалистов в области психиатрии у них было по пальцам одной руки сосчитать.       Первые приёмы девочка посещала с обоими родителями, ведь им обоим требовалось консультация, последующие сеансы проводились только с Мебуки, а спустя месяц врач стал разговаривать с Сакурой один на один. За прошедшие сессии выяснилось, что психологическая травма девочки коснулась эмоциональной и когнитивной сферы, в которой человек, как правило, оказывается неспособным сопереживать даже близким, причем притупление чувств касается не только положительных эмоций, например, чувства радости, но и негативных — он становится невозмутимым, не ощущает ни гнева, ни агрессии.*       Лечащий врач Сакуры поставил ей вполне конкретный диагноз — апатическую депрессию, сопровождаемую полной потерей эмоциональности. Любые действия, которые в её возрасте должны сопровождаться бурными эмоциями и желанием, не вызывали у Сакуры абсолютно никаких чувства. Она ела, потому что человеку нужно есть. Ходила в академию, потому что нужно получать образование и стать куноичи. Зачем ей становится куноичи? Потому что мама с папой будут этому рады.       От физических нагрузок в академии на период реабилитации пришлось отказаться. Пока другие ребята занимались метанием кунаев и сюрикенов, проводили тренировочные бои и забеги на полосе препятствий — Харуно сидела в одиночестве на траве, запрокинув голову к небу. Её больше не интересовало общение со сверстниками, а маячащее иногда на фоне лицо Маки вызывало фантомную боль под рёбрами.       Мама ещё в августе аккуратно подровняла её обкромсанные розовые волосы, которые, как ей теперь казалось, словно бы посерели. Врач ей объяснил, что на фоне депрессии у человека может притупиться работа некоторых органов чувств. Так оно и было — кажется, Сакура перестала ярко видеть любые оттенки красного, а еда с содержанием этого цвета словно стала безвкусной. Теперь она теперь стала чаще носить темные цвета, почти целиком избавившись от некогда любимых бордовых платьев и туник в гардеробе. Её также стал привлекать чёрный цвет за счёт своей нейтральности и того, что на его фоне она выглядела хоть немного ярче.       На Праздник смены года она впервые вышла из дома одна. Мебуки чуть было не схватил удар, когда Кизаши успокаивал её и настаивал на прогулке дочери в одиночестве. Ее психиатр порекомендовал родителям сбавить гиперопеку, чтобы Сакура хоть немного вынырнула из кокона бездействия в стенах дома. Правда, это практически не помогло, и девочка провела в торговом квартале не больше получаса, а после вернулась домой в таком же состоянии, в каком и уходила.       Её восьмой день рождения не ознаменовался практически никакими изменениями. Вкус к жизни к Сакуре так и не вернулся, а все свободное время она стала забивать чтением книг по самовосприятию, понимание которых, правда, давалось девочке с большим трудом.       В апреле, на церемонии в честь начала учебного года Сакура стояла поодаль от остальных одноклассников, держа Мебуки за руку. Во второй руке у неё была зажата старая книга с тестами по психологии, подарок от психиатра на день рождения. Девочка даже не обратила внимание на то, что рядом с её семьёй находилась немногочисленная родня Учиха, сопровождающая своих отпрысков.       В их числе был и сыновья действующего офицера полиции Фугаку Учиха — Итачи и Саске Учиха. Последнему белой салфеткой мать вытирала соус от съеденного недавно томатного карри. Микото Учиха, женщина спокойного нрава, краем глаза уже успела заметить уткнувшуюся носом в книгу Сакуру, а после перевела взгляд на Мебуки. Она беззлобно улыбнулась и её глаза ласково сверкнули— Мебуки несколько успокоилась, ощутив комфорт в обществе этой совершенно незнакомой женщины. Она знала, что женщины клана Учиха предпочитают общаться только друг с другом, не вынося семейный быт за пределы квартала. Именно поэтому ей была приятна молчаливая поддержка от жены главы Учиха. Микото в воображении Харуно-старшей всегда казалась куда более высокомерной и холодной, в отличии от Микото в реальности. — Она постоянно далека от происходящего вокруг, — обреченно выдохнула Мебуки, окончательно размякнув из-за располагающей к себе энергии Микото. Даже её чакра казалась комфортной — мягкое ки укутывало, а не кололо или пугало. — Ничего не могу с этим поделать. — Они так повзрослели за последний год, — Микото указала в сторону насупившегося Саске. Тот со стороны напоминал ощетинившегося чёрного котёнка. — Всегда удивляешься, когда это происходит. — И не говори! Кажется, только недавно она ещё по полу ползала, а тут уже второй год в академии, — Мебуки не заметила, как отпустила руку дочери и девочка отошла к дереву с висящими на нем пустующие качели. Она проигнорировала их и уселась на землю рядом, окончательно сосредоточившись на содержимом книги. Она настолько погрузилась в изучение ровных столбцов кандзи, что не заметила постороннего присутствия рядом. — Выглядит тяжёлой, — над головой раздался тихий мальчишеский голос. Сакура быстро захлопнула книгу, не забыв оставить закладку-верёвочку на нужной странице. Она рассеяно уставилась на чёрную макушку незнакомого юноши, поразительно похожего на Саске. Может, старший брат? — Книга. — Не знаю, — Сакура пожала плечами, развернув книгу лицевой стороной. — Наверное? — Ты понимаешь, о чём там написано? — он осторожно сел на качели, и те легонько качнулись вместе с ним. — Да, вроде как, — Сакура стала высматривать в толпе свою мать. Это было несложно — белое ципао с красным кругом мона её семьи было тяжело не заметить. — Это проще, чем разговаривать с людьми. — Думаешь? — парень не сводил с неё глаз — девочка буквально чувствовала затылком его пристальный взгляд. Угрозы от юноши не исходило, но его тон и мотив были совершенно нечитаемы. Она не понимала, чего ждать от скрытного Учихи. — Для меня это так, — Сакура выпрямила ноги и положила на них книгу. Раз уж отстать парень не планировал, но и беспокоиться его обществом она не хотела. — Впечатляюще.       Они безмолвно продолжали сидеть рядом еще несколько минут, но вскоре Учиха встал с качелей и направился в сторону толпы, к своей семье, перед этим почтительно поклонившись Сакуре и благодаря её за беседу. Девочка не совсем поняла, о какой беседе шла речь — они же только перекинулись парой ничего не значащих фраз. Возможно, юноша сам себе что-то надумал и сам же сделал для себя выводы.       Её это мало интересовало.       Первый день на втором году обучения ничем особо не отличался от того, что было в прошлом году. Ничего нового не было и через неделю, и через две — апрель почти закончился, а врачи в госпитале всё также запрещали ей заниматься физическими нагрузками. В начале марта, на очередном приёме у господина Яманака, Сакура рискнула высказаться о том, как плохо влияет и на мироощущение, и на настроение отсутствие хотя бы какого-то движения.       На следующий разговор пригласили Мебуки и Кизаши Харуно. Мать девочки была категорически не согласна с мыслью о том, что Сакуре нужно подвергать себя регулярным нагрузкам, чтобы вернуться в прежнее русло. Кизаши был куда склонен к компромиссу, и в итоге на женщину начали давить уже с трёх сторон — муж, дочь и психиатр в унисон всячески старались убедить Мебуки в обратном. Пускай женщина и шла на контакт со специалистами и желала дочери только лучшего, все же она была человеком сложным. Её склад ума отличался от склада подрастающей Сакуры, а нравственные ценности, как ей объяснил Яманака, не сходились с картиной мира нынешних молодых людей. — Ты знаешь, что моё мнение не изменится, Сакура, — за ужином сказала Мебуки. Девочка порядком устала — это была среда, середина недели, и их преподаватель решил устроить проверочную работу прямо посреди учебного дня. Сакура исподлобья посмотрела на мать, сидящую напротив, и раздраженно вздохнула, вновь уставившись в тарелку. Стоит ли говорить, что на ужин была соба со шпинатом и тофу, которую младшая Харуно просто терпеть не могла? Вяло ковыряясь палочками в овощах, девочка старалась игнорировать повисшее в воздухе напряжённое молчание. Кизаши, заочно боящийся скандала в случае несогласия с женой, по умолчанию поддерживал все, чтобы она ни сказала. Это Сакуру в отце раздражало ещё больше — она не понимала его бесхребетность. — Мой ответ остается прежним, — пускай девочке и не хотелось зазря конфликтовать, она все же помнила, какой мать бывает вспыльчивой, если что-то шло не так, как та хотела. — Ты можешь хотя бы раз войти в наше положение и перестать спорить? — Мебуки раздраженно нахмурилась, неаккуратно кладя палочки на салфетку. — Нет, не могу. Почему я вообще должна это делать? — Сакура словно под копирку повторила действие матери, и теперь смотрела прямо на нее. — Потому что это не только твоя борьба, Сакура! Неужели ты думаешь, что мы с отцом не заинтересованы в твоем выздоровлении? — Я думаю, что ты просто хочешь отвести душу, чтобы я со своими проблемами не мозолила тебе глаза, — Мебуки ахнула и резко вскочила со своего места, ударив руками по столу. — Да как ты можешь! Ты же не понимаешь, что говоришь! Начиталась своих… умных книжек и теперь решила загнать себя в могилу! — Мебуки почти кричала. Разговаривать на повышенных тонах было её любимым делом, и девочка уже была готова отступить, сбежав в свою комнату, как оно обычно бывает. — Ты ведь ещё совсем ребёнок, мы стараемся, чтобы у тебя было всё лучшее! — Кто «мы»? Папе ты просто не даёшь право голоса! — Закрой рот, Сакура! Я… я стараюсь, хожу к этому шарлатану из клана мозгоправов, покупаю лекарства, и даже освободила тебя от домашних дел! — Не затыкай меня, мама, — Сакура встала, готовясь покинуть кухню. Ей оставалось, что сказать, но голова предательски запульсировала, а под рёбрами защемило — это порядком раздражало, но избавиться от этого состояния девочка не могла. — Я передам твою оценку работы Яманака-сана на следующем приёме. Думаю, он оценит. — Не смей себя так вести в моём доме, неблагодарная девчонка!       Сакура не стала слушать дальнейшие причитания матери и поспешила вернуться к себе в комнату. Дверь она плотно закрыла, заперев на щеколду, чтобы её не потревожили очередной беспричинной истерикой. Внезапно на девочку накатила волна агрессии — чувство, которое она не испытывала уже практически год. Сакура злилась не на мать, почти напрямую дающую понять, что ни во что не ставит проблемы дочери, и не злилась на отца, не принимающего никакого существенного участия как в разговоре, так и в её восстановлении. Её раздражала сама ситуация, в которой она — ребёнок, который должен играть с друзьями на улице, а не заниматься самокопанием и каждый день просыпаться с мыслью о том, зачем ей вообще нужно вставать с постели.       Разве она не заслужила беззаботного детства? Верных подруг, а не озлобленных на окружающих крыс, больших успехов в учёбе, желаний, стремлений, новых красивых вещей и внимания? Чем ей нужно было заслужить всё это?       Сакура пролежала в не расстеленной постели до глубокой ночи. Она думала и думала, рассуждала и осмысляла сложившиеся обстоятельства. Безусловно, она не будет слушать мать и займётся физической подготовкой тайком от родителей. После этого конфликта желание делиться своими переживаниями с ними отпало и Сакура пришла к неутешительному выводу — она может довериться только своему лечащему врачу. Не самым близким людям, не хорошим друзьям, которых у неё теперь и не было толком, а незнакомому пожилому мужчине, который единственный во всём её окружении может разобраться с этим запутанным узлом из её мыслей и проблем. Безрадостная перспектива.