И на нашей улице будет праздник

Причиной пробуждения стало не играющее спозаранку солнце, а ноющие мышцы и бьющая в виски головная боль. Второй раз подряд я не в состоянии запомнить важные, как мне кажется, моменты, проведенные с Юнги. На прошлой неделе я забылся двумя бутылками коньяка, вчера же, видно, хватило и одной. Хотя я не скажу точно, какое количество спиртного мы осилили на пару с парнем, ведь мозги отключились после его неоднозначных, но в то же время прозрачных слов о любви к весеннему празднику. Я даже не уверен, говорил ли он это на самом деле. Быть может я надумал? Приписал призраку нечто его не касающееся? В детстве мы всей семьей ежегодно отмечали Сикмогил, отчего мозг, будучи опьяненным, посчитал необходимым не только вспомнить об этом, но и спроектировать на другого человека. Я стал верить в Юнги еще сильнее, когда он, влившись в диалог, все спрашивал и спрашивал о том личном, которым я делиться изначально и не собирался. Это ведь тоже могло поспособствовать играм разума, верно? Куда проще спросить об этом напрямую, но разве таким поинтересуешься? Как, например, составить вопрос? «Слушай, Юнги, мы с тобой выпивали вчера, и я ненароком выплеснул переживания, хотя мы знакомы всего ничего… Так вот, я закинул в разговор факт, что счел тебя человека не простой дорóгой, ведущей в свет, но целой улицей, при этом упомянув свою неуверенность по поводу присутствия на ней. И ты, по-моему, дал тонкий намек, что все понял, когда бросил фразу о Сикмогиле. Я… знаешь, я был бы рад быть твоим Сикмогилом, если ты действительно предложил себя на роль улицы, связующей мою отчаянную реальность с перспективным будущем. Ты ведь это имел в виду, да?» Глупо и только. Я имею все шансы потерять уже имеющиеся подобным бредом. Улица… Праздник… Разве это не звучит дико? Я воплотил любимую поговорку матери в жизнь, навесив ярлыки на людей. Это ведь прямое доказательство моей корысти, дошедшей до уровня «я не вижу вас как личностей, но как материал для достижения собственного благополучия». Сколько бы я ни противоречил себе – это правда так. Я давно перестал внимать чужому горю, когда заметил, как игнорируют мое. Мне казалось, что все поголовно плюют на мое состояние, и как только мне удавалось подтвердить догадки малейшим упущением человека, я мысленно проговаривал: «Ему тоже все равно, ты же видишь». Это была норма. Мое разочарование было нормой. И тут появляется призрак, который понял – будем считать так – абстрактную суть, не закидав наводящими вопросами и не возразив, мол, как так вышло, что он теперь предмет, благодаря которому я, едва-ли-приятель, смогу восполнить эго? Он подыграл. Завуалированно согласился на помощь. Скрытно выразил готовность провести меня до столь желанного конца этих бесконечных мучений. Осталось выяснить, насколько это правда. К слову, теперь Юнги кажется более доступным, и мне может повезти. И все-таки… Почему парень под конец вечера – или, скорее, моих воспоминаний о нем – вел себя так, словно мы давние друзья, выбравшиеся на простенький после работы отдых в баре? Если сначала он еще придерживался тактики «делаем вид, что не слышали, и напираем на своем», то позже сосредотачивался на чем-то одном, отвечал на вопросы, говорил нечто поддерживающее, разумное, неочевидное и… Стоп. Поддерживающее? А ведь именно призрак подтолкнул меня на то, чтоб открыть душу, даже если частично. Он будто всевидящий, который сканером по человеку проходится и в сею же минуту выводы делает. Юнги кажется более внимательным, чем я. И намного более скрытным. Зачем же ему это? И та странная реакция на мое согласие работать в кафе, когда он отвернулся, пока все остальные радостно хлопали в ладоши; тот неестественный – по словам Хосока – для парня жест крохотной помощи в качестве обычных бахил; смущающе близкое расстояние на улице перед черным входом, продлившиеся не более двух секунд; моральная поддержка в чертовой уборной, куда Юнги заходить не было никакой надобности; последующее предложение выпить, а после и разговор по душам (если его так можно назвать, конечно). Можно было приписать к его поведению безразличие, чистоплотность и случайность в соответствии с порядком происходящего, но вчерашние события убедили меня в чужом любопытстве. Мне неизвестно, нужно ли что-то призраку от меня, однако я беспрекословно отдал бы то, что он хочет получить. Просто потому что чувствую, будто ни за что отказать не смогу. Юнги необычен вопреки всем моим убеждениям о схожести людей. Да, в какой-то степени мы все равны, а кто-то даже является точной копией незнакомого ему человека, о котором узнать не всегда суждено в силу многих факторов. Вот только таких, как призрак, мне на пути не попадалось, а потому он воспринимается уникальным и ценным. Пусть я не посвящен в жизнь парня, не знаю достаточного минимума для провозглашения себя другом, не могу назвать каждую любимую и ненавистную призраком вещь, не имею возможности видеть его злым, грустным, веселым, однако я уверен, что Юнги – тот человек, которого я приму целиком. Отчего бы? Настолько я погряз в надежде или?.. Не может быть… Третья стадия. Этап, на котором все мысли занимает конкретный человек, из-за чего фантазия не ограничивается планированием дня, включающим пунктик «пересечься с объектом симпатии». Голову заполняют если не сотни, то тысячи исходов, в каждом из которых отношения выстраиваются по-разному. Так, например, можно видоизменить сцену, где Юнги поднял меня: в одном из вариантов парень, склонившись над моей сжатой фигурой, когда я от потери координации повалился на пол, долго бегает любопытным взглядом по заплаканному лицу и легко улыбается, стоит ему увидеть, как слезы постепенно высыхают и мои губы прекращают дрожать; в другом же представляю, как если бы я, развернувшись, уткнулся в плечо призраку, а тот, осторожно обхватив руками, подтолкнул вперед, ближе к себе, утягивая в невесомые объятья. Стадия началась еще вчера, когда я подумал, что, возможно, небезразличен Юнги, как только с алых уст слетело негромкое «мне есть дело до других». Потаенные желания отразились эхом в голове, и в тот момент я позволил им звучать чуть громче. Отныне это будет случаться часто. – Поскорее бы вечер, – кряхчу, осторожно потягиваясь звездочкой, чтобы ненароком не усугубить ситуацию с забитыми мышцами, однако сразу подмечаю, что напряжение по телу отчасти спало. Или, может, я его просто не чувствую за счет того, что сосредоточен на совершенно другом. Однако предположение опровергается сразу, как только я неуклюже встаю на ноги, жалобно, вполголоса ругаясь на потянутые связки шеи, спины и, почему-то, икр. К тому же раскалывается голова, из-за чего я теряю всякую координацию. Так что я плюхаюсь спиной на мягкий матрас, заправленный нежного тона постельным бельем, и накрываю глаза ладошкой, спасаясь от лучей бодрствующей звезды. Я хотел было дойти до магазина, купить домой хоть что-то сдобное, но уже передумал. Дотянувшись до телефона, я по инерции включаю один из любимых плейлистов, заранее убавив громкость, а затем захожу в KakaoTalk, но вместо привычных сотен сообщений от Тэхена наблюдаю пугающе пустые диалоги. Точно. Он больше не напишет. Да и никто, в принципе, больше не напишет. Ежедневно я поддерживал общение только с дурашкой, остальными приходятся либо коллеги, с которыми мы списываемся несколько раз в год, обговаривая корпоратив, либо знакомые, у которых еще остался мой номер. Листая от безделья чаты, я почти сразу натыкаюсь на контакт «всемирный красавчик» и тяжело выдыхаю, когда вижу значок активности пользователя.

я: Ты не спал всю ночь или рано проснулся?

Спонтанное решение осознанно превратилось в действие. Во мне есть желание и силы говорить с Джином, ибо злость и презрение, которые не покидали меня днями, резко испарились после частых встреч с призраком. Такое чувство, будто он намеренно высасывает из меня все плохое, но при этом не замечает, как заселяет и нечто хорошее. Хотя с чего я взял, что парень не дает себе отчета? Ведь если он все контролирует, значит, его цель близка к моей? Так или иначе, моя миссия слегка изменила маршрут: Юнги уже не обычный спасательный круг, которому я, как и всем остальным, сначала задам направление и буду помогать своими силами, а потом велю тащить самостоятельно против течения. Я не вижу в призраке расходный материал. Я вижу гораздо больше. Я вижу человека. Кажется, сердце в первые за долгое время не против гостей. Я мечтательно улыбаюсь и мельком смотрю на время, тут же округляя глаза. Пять утра? Получается, я толком и не спал. Если я вернулся приблизительно в полночь, то смог отлежаться хотя бы больше половины положенного. А что если я оказался в квартире гораздо позже? Переводя взгляд обратно на середину экрана, в чат, я удивлено вскидываю бровями, следя за тремя прыгающими точками. Как быстро прочитал!

всемирный красавчик: Добро утро, Чимин. Я, по правде говоря, не спал. Провел весь день в агентстве. За это время я кое-что обдумал, поэтому зайди ко мне сегодня перед стартом, хорошо? Я подрываюсь, усаживаюсь в позу лотоса, отчего боли по телу только усиливаются, и трепетно строчу ответное сообщение, чувствуя какое-то облегчение, как будто знаю наперед, что управляющий хочет сказать. Кажется, нам удастся исчерпать то недоразумение, что произошло не так давно. По крайне мере, в этом убеждает мое нутро.

я: Конечно, Сокджин-ним.

я: Хотя я придумал кое-что получше. Может нам позавтракать прямо сейчас? Ты наверняка не ел. А еще я голодный.

Я шумно усмехаюсь. «Сокджин-ним»! Помнится, я отказался от такого уважительного обращения к старшему, будучи во власти гнева и отчаяния. Но Юнги, сумевший уравновесить мой диапазон эмоций, заставил меня взглянуть на многие вещи под другим углом. Я был недостаточно учтив в отношении Кима. Будь мое моральное состояние таким же, как сейчас, то, вероятно, мелкой ссоры можно было избежать. Сейчас это не так важно. всемирный красавчик: Закажем из Super Tune? Буднично обсуждая предпочитаемые блюда, мы создали такую теплую атмосферу, что всякая дурь, которую я себе внушал, растворилась. Между делом мы отпускали шутки, единожды я даже посмел подколоть старшего, на что тот отправил фотку смеющегося кота, которую присылает вот уже который месяц подряд. Достаточно быстро мы определились с завтраком, а после решили вопрос с доставкой: мне надо будет отписаться Джину перед выходом, чтобы он оформил заказ. Раньше смысла нет, ибо курьеры приезжают быстро. Счет мы поделили и обошлись без гордых «плачу я и точка». Любимая кафешка хена (и всего агентства, стоит признать) славится круглосуточной работой и исключительной доставкой. Ким частенько, задерживаясь за незаконченными делами в кабинете, обращается в Super Tune за порцией вкуснейшего пульляктиге и ароматного чапчхэ. Не теряя времени, я начинаю свои рутинные дела с горячего душа, слабо веря, что это улучшит состояние мышц. Из колонки, что я уволок в ванну и предварительно прикрыл полотенцем от внешней влаги, доносится негромкая электронная музыка, потому что настроение сейчас именно такое: по-странному энергичное. Даже подпевать от всего сердца хочется. И это влияние одного лишь Юнги? Он будто заменяет весь мир. Или он и есть – весь мир?

☆☆☆

Сидя в просторной гостиной в позе лотоса, я внимательно разглядываю каждый кусочек пазла. Коробка из-под него, что валяется где-то рядом, гласит, что в целом передо мной шесть тысяч делателей. Девушка, позвонившая в агентство примерно в восемь утра, слезно молила помочь осилить хотя бы половину этой громадной картины, как будто от сбора пазла зависит чья-то жизнь. На тот момент коллеги только-только продирали глаза и по одному вваливались в холл, отпуская сонное «давайте постараемся». Поэтому на заказ отправился я, который все это время был на ногах и успел взбодриться примирительным разговором с боссом. К слову, все прошло как никак замечательно. Встретившись, мы привычно поприветствовали друг друга, а после прошли в кабинет, где нас уже поджидал горячий завтрак на расчищенном специально для трапезы столе. Сначала молча уплетали за обе щеки все, что попадается под руку, а потом Сокджин заботливо спросил, почему я так жалобно кривлю брови, стоит лишь потянуться, привстать или нагнуться. В этот раз я рассказал старшему все что мог, лишь косвенно касаясь и прошлого, и будущего (про вчерашние посиделки я поведал не сразу). Теперь старшему известно, что есть некий Юнги, который фантастическим образом заставил почувствовать меня давно забытое, и именно это послужило причиной моего рвения работать там. Рассказывая это, я неоднократно попросил прощения у Джина за то пассивно-агрессивное поведение. Поделился и тем, что находился в стрессе уже пару недель из-за ситуации с Тэхеном, о котором начальник так же узнал впервые. В подробности хена я не посвящал, однако, по его словам, этого было абсолютно достаточно. Я снова увидел обворожительную улыбку мужчины. Он в свою очередь поведал недлинную историю о том, как его приятель из прессы, заслышавший о планируемом визите репортеров, передал информацию Джину, чтобы тот был наготове. Информация стала известна примерно за неделю до самого события, и старший был вынужден проверить своих работников, в результате чего подвергся тревожности. Это оставило след и на нашей перепалке в тот вечер, ведь у босса ровно, как и у меня, была потребность выпустить накопленное. А я было думал, что виной всему родители Кима, грузом давящие на него, однако сам мужчина опроверг мою теорию, сказав, что семья не преграждает ему путь. Мне стало невероятно легко на душе, когда мы сумели поговорить. Сокджин тоже успел исполнить извинительный поклон за то, что как хен не сумел должным образом позаботиться обо мне, а также заставил поволноваться своим внезапным появлением на экранах. В следующий раз он пообещал рассказывать нечто важное, касающиеся работы. В остальном утро прошло спокойно, мы даже успели посмотреть смазливую дораму в зоне отдыха, распластавшись звездами на подушках и похрустывая креветочными чипсами, что шли бонусом от Super Tune. Но, так или иначе, день рабочий, а из-за вчерашних событий еще и загруженный. Так я оказался у девушки, имя которой, как ни странно, не запомнил. Она встретила меня очень дружелюбно, провела в зал, на полу которого горкой лежали детальки, и, сверкая очаровательной улыбкой, пожелала хорошей работы, а сама приклеилась к ноутбуку, что дожидался ее на столике посередине комнаты. Я сижу сбоку от нее на крошечном мягком коврике, который она принесла специально для меня (ковер гостиной не мал, но, будь я на нем, то единственное, что видела бы заказчица, так это мою спину, а это неуважительно). Так она может в любой момент проконтролировать меня. И я смею подметить, как она частенько отвлекается без особой на то нужды, мельком глядя на меня. Первые минуты у меня возникали догадки, что она в курсе нашумевшего эфира; может даже смотрела его лично, а потому горит желанием узнать подробности, но слишком стеснительна или неуверенна, и вместо завязки диалога кидает неоднозначные взгляды, которые, сидя вполоборота да почти к полу присосавшись, распознать крайне сложно. Только потом меня перестали волновать телодвижения где-то вне поля моего зрения: я сконцентрировался на поставленной задаче и совсем немного – очень много – думал о Юнги. Он ведь так похож на пазл: прежде, чем увидеть целостную картину, нужно постараться отыскать все взаимно скрепляющиеся кусочки и аккуратно, неторопливо собрать воедино, тщательно проверяя, все ли на своих местах. Но, по правде говоря, призрак куда сложнее логических задач. Мало будет просто потратить силы и время, необходимо отдать часть души. Я готов вручить Юнги все, что у меня есть. В отношениях, какие бы те ни были, так и делается, верно? Но вдруг окажется, что игра не стоила свеч? Вдруг я снова паду на колени и более не встану? Вдруг останусь ни с чем? Ну уж нет. Сердце дало отклик звонким эхо, о котором я и мечтать перестал, и только ради этого звука жизни я буду бороться, покуда не испарится последний луч светлого разума. На деле, я не особо хочу заканчивать этот пазл образа Юнги, ведь так есть вероятность, что по окончании я охладею – как всегда бывает. А я гореть хочу. Тая надежду на чувства, на теплоту внутри, на ощущение безопасности и спокойствия, я хочу перестать притворяться хоть перед кем-то, рассказать всю свою потаенную историю и быть свободным от самого себя. Внутри борется страх отчуждения с абсолютной уверенностью в обратном. – Прощу прощения, вы не голодны? – юная леди, что, по крайней мере, кажется младше, незаметно оказывается рядом, смущенно перебирает пряди золотистых волос, перекинутых через хрупкое плечо, покрытое волшебным голубым кружевом, на грудь, которую тщательно перекрывает такого же цвета ткань, – Вы непрерывно работаете часа два, может больше… – Спасибо, все в порядке, – я учтиво поднимаюсь на ноги и чувствую, что, да, я действительно просидел немало, судя по колющей боли в икрах. За делом время теряет всякий счет. – Могу я предложить воды? – взволнованно спрашивает девушка, слегка округляя глаза и надламывая ухоженные тонкие бровки. – Да, было бы неплохо, – я расплываюсь в улыбке, сразу же благодарно поклонившись хозяйке квартиры, которая мгновенно улетает на кухню. Еле держась на ногах, я вытаскиваю из кармана милого джинсового комбинезончика телефон, дабы проверить время. Всего лишь пол-одиннадцатого! Какой ужас. Я и забыл, что на дворе утро, а не медленно приближающийся вечер. Значит, до встречи с Юнги ждать с десяток часов. Почему так долго?.. Леди вернулась со стаканом прохладной воды, которую я буквально опрокинул в себя залпом. Почему-то все потребности померкли, пока я старательно выкладывал один за другим кусочек какого-то, кажется, пейзажа с домиком посередине и гонял извилины очередными мыслями о будущем. Я по обыкновению потерял связь с реальностью, но хотелось бы остаться в астрале подольше, до самой подработки. Однако я продолжаю пыжиться над кучей пазлов, которых будто меньше и не становится. Девушка больше не беспокоит, но чаще заглядывается, что, откровенно говоря, безумно надоедает и самую малость льстит. Льстит, но не приносит особого удовольствия. Если бы только Юнги так на меня смотрел… Осталось понять, понравился я ей или она из любителей сплетен, которыми теперь просто кишит город за счет молодежи, ибо старикам, как я уверен, никакие народные волнения уж точно не нужны. Следующий час выдался тяжелым. Юная хозяйка продолжила обращаться ко мне, спрашивая что-то незначительное, и часто-часто мелькала перед глазами, отвлекая от столь кропотливой работы. А по окончании наконец дала понять, к чему это было. – А… можно ваш номер? – мнется в паре метрах от меня, выглядывая из-под накрашенных ресниц. Я приостанавливаюсь и провожу короткую мыслительную загрузку, одновременно с этим опуская ногу, носком которой уже собирался нырнуть в кед, – Я имею в виду… Вдруг мне снова понадобится ваша помощь? Так я могла бы сразу позвонить вам, – окончательно скрывает розовый румянец под волнистыми волосами и закрывает сложенными крестом руками туловище. – Вынужден сказать, что агентство не позволяет нам делиться личными контактами с заказчиками, – мягко и очень вежливо отвечаю, выдавливая из себя слащавость, которая чаще всего помогает сгладить углы. Слышится неизбежное и разочарованное: – Вот как?.. – Если вы того хотите, то просто называйте мое имя в качестве желаемого работника в следующий раз, – пожимаю плечами, не двигаясь некоторое время для эффекта, что мне действительно жаль, однако хочется разве что бежать. Я ненавижу подобные знакомства, как и вынужденное в первое время общение по телефону. А я знаю, что девушка ведет именно к этому, потому что, все-таки, не первый день живу. Вон, даже поведение предугадываю на раз-два. Не впечатляет. А уж интернет-переписки – не для меня. Обычно дальше них не заходит, потому что собеседник чувствует себя куда увереннее за экраном, а не перед лицом, поэтому предпочитает оставаться в тени огромной паутины, уверенно шагая навстречу. Уж не знаю, какие черти в омуте этой миледи водятся, но ее стеснительность дает красный флаг на начало какого-либо общения. Я к тому, что, вероятнее всего, многое будет зависеть от моих решений и действий, и даже прятки за дисплеем не спасут девушку от неуверенности. А тянуть ненужный груз я, как можно поглядеть, желанием не горю. Тем более, чатиться на постоянной основе очень выматывает, правда. На моем счету два – теперь два – человека, от виртуальных разговоров с которыми я получил неописуемо громадный шквал негативных эмоций и потерял все нервные клетки с серотонином на пару. Несомненно, были положительные моменты, но это я их создавал, выкладываясь на сто процентов. И что по итогу? Пустота и смятение. Я не хочу снова выслушивать чью-то историю, искать в себе силы оказать должную поддержку и быть рядом каждые двадцать четыре часа, в то время как меня могут запросто кинуть на пару дней в игнор, не потрудившись логически закончить диалог. Эмоциональные качели онлайн. Так я это прозвал. И кто знает, на что способна эта принцесса, что неловко поправляет золотистые пряди и морщит нос? Юнги морщится куда милее. И волосы у него более блестящие. И тон кожи даже без легкого макияжа ровный. И говорить с ним… Приятнее… Чимин, не пугай меня. Или ты решил начать третью стадию с козырей? Смелое решение. Попробуй дерзни, дружище. Представлять близкие отношения с парнем тебе еще не приходилось.

☆☆☆

Я вымотался еще до смены золотистого солнца синевой неба. Ранний подъем и монотонная работа нехило ударили по физическому состоянию, но моральный дух держал тело в тонусе. Особенно сейчас, когда я на радостях приближаюсь к любимому кафе, невзирая на боль в мышцах. Мне пришлось посетить еще около шести мест, прежде чем оказаться на знакомой улице. Я успел соскучиться. Соскучиться? По чему? По уютному заведению или… по Юнги? Быть не может, чтобы второе оказалось правдой! В плане, я уже давно не в состоянии воспроизвести чей-то образ в голове, произнося заветное «я скучаю». Перед глазами будто свешивалось черное полотно, тонко намекая, что откроется оно только когда за ним будет стоять хоть одна живая душа. Я насильно заталкивал туда людей, но они испарялись быстрее, чем свет успевал протиснуться через темноту. Еще ни разу занавес не поднялся; еще ни разу я не видел никого, по кому по-настоящему скучал бы. А призрак снова сделал невозможное. Конечно, легче свалить это явление на недавнее знакомство, ведь поначалу интересно всегда, но нет. Много кто вызывал симпатию в первую встречу, но голова была пуста, сердце тоже. Не было там места даже поистине прекрасным людям. Но вот я ненадолго погружаюсь в мысли и предстаю перед давящей чернотой, вспоминаю моменты с Юнги, и вечно опущенное полотно вдруг пошатывается, неуверенно подтягивает концы, что протянулись далеко-далеко, и медленно открывается, впуская так много света… И я наконец вижу. Призрака, что стал более осязаемым, чем любой из побывавших здесь. Я вижу его спокойное лицо, спрятанные в кармане темной толстовки руки и все такие же яркие алые губы, которые на миг растворяются в теплой улыбке. Я скучаю по Юнги. Я умею скучать? И дня не прошло (формально с нашей встречи еще не минуло двадцати четырех часов), как мне хочется увидеться, поговорить, притронуться. Я был бы не против почувствовать тепло парня вновь. Так не грели даже самые тесные объятья с Тэ. И пусть сумасшествие, и пусть глупость. Но если я чувствую себя живым, то неважно, как это выглядит со стороны. Если Юнги только подталкивает к этому, то почему бы не позволить всему случиться? Я же не влюблюсь. Абсолютно точно нет. К этому мое сердце не готово. Тем более, мне, вроде, больше девушки по нраву. – Привет! – выпаливаю, как только с размаху оттопыриваю дверь и оказываюсь в коридорчике здания. Юнги, что стоит в двух метрах от порога, вопросительно оглядывает меня, ветром ворвавшегося и чьи розовые бледные пряди успели разлететься в стороны. – Привет, – тут же отворачивается и неторопливо идет на кухню. Что он тут вообще забыл, раз уже обратно возвращается? Или он только пришел? Да нет, вон рабочая форма, сменка. Все по канону. Есть какой-то мотив ошиваться у двери? – Тебе не жарко в такую-то погоду в черном шастать? – зачем-то спрашиваю неожиданным даже для себя энергичным голосом. Чимин, не забывай, что напирать – не лучшая идея. То, что крутится в твоей голове, может быть частичной выдумкой, как и реакция призрака на все вчера происходящее. Пожалуйста, аккуратней. – Самое то, – бросает через плечо. Я, почему-то усмехнувшись, забываю про боли в теле и буквально проношусь рядом с Юнги, обгоняя только так. Вырывается и странный тихий хохот, а в груди постепенно теплеет. Внутри меня словно костер разожгли, чьи искры нисколько не жгут внутренности, чей пепел не осаждается комом, а превращается в красное пламя вновь. Это что-то особенное, легкое, невозмутимое. До этого недоступное. Восторг вперемешку с счастьем. Один лишь миг – и я изменился в лице. Один лишь миг – и я обрел причину улыбаться вновь. Я же не накручиваю себе эмоции и чувства ради достижения злосчастной цели, выполнения проклятой и бесконечной миссии? Это же не отчаяние взяло надо мной верх? Я почти что уверен, что на данный момент испытываю исключительную искренность в отношении Юнги. А что если не так? А ну-ка! Хватит сомнений! Я выбрал этот пусть самостоятельно. Раз начало положено, то идти на попятную – недопустимо. Мне стоит смахнуть эти глупые мысли, которые по привычке въедаются в мозг и всеми силами стараются наследить, определенно точно зная, что долго засиживаться им никто не позволит, и единственным вариантом остается скинуть оболочку, губя нейроны, и испариться до поры до времени. Стоит распрощаться с ними в принципе. Возможно, барьер из положительных эмоций сработает на ура и никаких дополнительных действий предпринимать не надо – вредоносные твари не пройдут и через это. Как мне кажется, этого хватит сполна. Проверим? – Добрый вечер, Намджун-ним. Вы ужинали? Ошарашенный визитом директор подпрыгивает на месте, прячет что-то за спину и разводит губы в сладкой улыбке. – Здравствуй, Чимин! Да, в этот раз я поел, спасибо за беспокойство. Вижу, ты в хорошем настроении, – отбрасывает на стол гаджет, который секундами ранее машинально утаил, и подходит впритык, укладывая ладони на мои плечи, – Юнги тоже сегодня какой-то… такой же, – мужчина задумчиво отводит взгляд, а после активно похлопывает по спине и отстраняется, не прекращая слепить улыбкой. Из-за Кима лямка комбинезона спала, я неторопливо вернул ее на место. – Такой же? Вы имеете в виду «в хорошем настроении?» – с немого разрешения старшего скидываю рюкзак на диванчик и аккуратно мну плечи и шею. Больно, как ни крути. – Вроде того. Даже отлучался посреди дня на «важное дело», представляешь? – Ким обходит рабочее место, усаживается на большое кресло и начинает слегка покручиваться в разные стороны. Завидев на моей физиономии недопонимание, которое, к слову, легко спутать с проекцией боли от массажа, спешит объяснить, – В жизни Юнги только две важные вещи: еда и музыка, – подхватывает ручку со стопки бумаг и прокручивает между пальцами, с дружеской насмешкой продолжая: – Если первое он может делать здесь, на своей кухне, то второе уж извольте – места не хватает. Да и шумно… Я, не прекращая разминаться, глупо приоткрываю рот и хмурюсь – для здоровяка это выглядит как естественная реакция на суровые и не щадящие движения крохотных пальчиков (они еще не на то способны, чтоб вы знали!), но в действительности я лишь ненароком провел параллель с Тэхеном. – Юнги… занимается музыкой? – Еще как! – восторженно отвечает мужчина и, сжав ручку в ладони покрепче, с небольшим грохотом опускает кулак на стол, – У него и оборудование есть, и пару песен записанных. Как это называется?.. – окрыленный темой директор теребит канцелярию и одновременно с тем постукивает пальцами противоположной руки по кучке папок, – Промо-версия, точно! Я вскидываю бровями и приостанавливаю активную разминку. Интерес лишь набрал обороты и исчерпать его будет крайне сложно. – Вы их слушали? – упираюсь локтями в колени, туловищем вперед наклонившись, но после короткого и очень болезненного сигнала где-то в пояснице выпрямляюсь обратно. – Увы, этот негодник предоставляет мне исключительно… – запинается, забыв очередное профессиональное слово, а после, с неописуемой гордостью, кидает: – сниппеты. Маленькие отрывки, проще говоря. Знал бы здоровяк, как много мне пришлось изучить в первые месяцы общения с Тэхеном, горе-музыкантом, то не стал бы волноваться о пояснении столь простого определения. Между делом, насколько скрытна деятельность Юнги? Он никому не позволяет слушать свои творения или Намджун – не тот, с кем можно делиться подобным? Так значит призрак поет? Насколько хорош его голос? Есть хотя бы одна конечная версия любого из треков? Как давно парень занимается этим? Какое у него оборудование и как долго ему пришлось копить? Или повара нынче богаче бизнесменов? Агрх! За одним вопросом стоят десятки. Зря только голову размышлениями забиваю. – Можете рассказать, что было в тех отрывках? – Ну… музыка и слова? – вопросительно пожимает плечами Намджун и мило опускает уголки губ. – Юнги поет? – напрямую озвучиваю вопрос. – Читает реп. Я вытягиваю губки, приподнимаю брови и невольно пробегаюсь глазами по комнате. Что я там ищу? Не знаю. Что испытываю? Легкое удивление. Почему легкое? Потому что если исходить из стандартов рэперов – в свет они выходят либо в тотал-блэк аутфитах, либо в дорогой-богатой одежде с золотой обшивкой, либо, особо не напрягаясь, в спортивном стиле с белыми майками и свисающими с задницы штанами-балахонами. Призрак, как можно заметить, относится к первому типу. Плюс ко всему неотъемлемой частью является голос. А у Юнги он низкий, красивый, пусть и немного шепелявый, однако это сложно назвать недостатком – это шарм. – Часто он вот так уходит? – не сумев подавить растекающуюся боль в теле, я возобновляю попытки размять плечевые мышцы. – Впервые, – коротко и туманно заканчивает директор, поправляя ворот белой классической рубашки. Звучит так, будто Ким сам в недоумении, что же могло сподвигнуть Юнги променять одно любимое дело на другое, когда, вроде бы, для каждого выделено свое время. Говоря об этом… – Юнги двадцать четыре на семь здесь? Я помню, что вечером он работает совсем один, – в голове плавает бесчисленное множество вопросов, связь между которыми ничтожно мала, а потому нет нужды задумываться об их последовательности. Всего не разузнать в любом случае. – Ну ты даешь! – мужчина вытягивает руку, разгибая в локте, и направляет кончик шариковой ручки на меня, а затем несдержанно смеется, будто я сказал нечто уморительное, – Он приходит на дневную и вечернюю смены. – И в вечернюю он работает один? – Всего последние два часа до закрытия. – А график работы какой? Вместо моментального ответа, которым Намджун, по идеи, должен был храбро отбиться, как и происходило в течение последних минут, я получаю исключительно задумчивый взгляд. Директор приостановил какую-либо деятельность и теперь лишь внимательно осматривает мое лицо, прищуриваясь. Я, растерявшись, опускаю ладони на колени и невольно дергаю ноющим плечом. В остальном же сижу неподвижно, неосознанно копируя мужчину, и жду от того минимальных признаков жизни. – Тебе так интересен Юнги? – передвинув лишь локоть немного правее, чтобы дотянуться до подставки ручек, кидает предмет канцелярии туда и все это супер медленно, тягуче. Взгляд при этом прикован точно к моему. Это что, нотка недоверия? – Почему я вижу в вашем лице сомнение, Намджун-ним? – повторяю эмоцию мужчины, складываю руки на груди и слегка приподнимаю подбородок, мол, что за неуважение, мистер-я-человек-добрая-душа-но-вот-ты-пак-чимин-напрягаешь? – Мало ли, – резко сменив тон на дружелюбный и легко пожав плечами, директор откидывается на спинку кресла и, едва ли весомо отталкиваясь от пола кончиком красивых черных туфель, покачивается из стороны в сторону, – Сейчас разное происходит. Тебе ли не знать? – с некой горечью усмехается Ким, ссылаясь на непростой период всех главенствующих в этом городке агентств, одно из которых с позором пало. Конечно я в курсе, какими новостями ныне охвачено мирное население, однако… при чем тут Юнги? Как моя заинтересованность в этом человеке может повлиять на столь масштабные события? И что бы я мог такого сделать, чтобы дополнить новостные вывески сенсациями? Зачем мне это? Да и есть ли у призрака то, что, разузнавши, я вынесу в СМИ со словами: «Вы не поверите, но!..». Слова Намджуна звучат абстрактно и неясно. Что это все значит? – Так а при чем здесь Юн… Не успеваю закончить вопрос, как в дверь дважды стучат, но, обойдясь и без разрешения, которое Намджун, видимо, озвучивать не собирался вовсе, сразу открывают дверь. Я тут же прихлопываю рот, плотненько сжав губы, когда на пороге вырисовывается черное пятнышко. – Намджун-а, давай обсу… Юнги запинается на полуслове, заприметив на диванчике меня, затаившего дыхание и не сводящего глаз с объекта незаконченных обсуждений. Не зная, как себя повести, я только сдерживаю улыбку за натянутыми как струны губами. Но парень разрушает момент неловкости коротким кивком головы, задерживается на мне взглядом чуть дольше положенного и, не закрывая двери, неспешно подходит к рабочему столу Намджуна. Я давно не был так дезертирован из-за одной лишь… ухмылки. Я клянусь, я видел, как парень оттянул уголок губ на считанные секунды. Это взорвало мозг и я с задержкой отзеркалил кивок, зачем-то провернув действие трижды. Рядом с этим чертом я расплываюсь в улыбке настолько, что глаза превращаются в полумесяцы и ни зги не видно. А зачем, собственно, был этот жест призрака? Мы виделись буквально минуту назад. – Чимин, можешь проведать Хосока? Боюсь, он мог уснуть, а скоро закрытие, – аккуратно выпроваживает директор, вставав с места, и нога в ногу доходит со мной до двери, которую Юнги предусмотрительно оставил открытой, – Ты сейчас, кстати, светишься, прямо как он! – хлопает по плечу и тормошит волосы, чем вызывает у меня неподдельный смешок. Или причина не в этом? Я молча, с глупой улыбкой выхожу в коридорчик, напоследок заглянув в кабинет. Призрак стоит, опершись спиной об стол, и расслабленно, поразительно спокойно и, что самое главное, неторопливо скользит глазами по моему лицу. И вы хотите сказать, что это тот же человек, который прерывал зрительный контакт при первом удобном случае или вовсе уставлялся в пустоту, игнорируя сам факт существования собеседника? Не поверю. Такая маленькая инициатива даже выбила из колеи. Как только я ворвался в кафе – я был готов взорваться от переизбытка заряда, но взгляд Юнги меня будто усмирил, тихо и незаметно подсказав: «Не трать силы». Внутренне я вспыхиваю, а внешне лишь перестаю дышать. Почему он так пронзительно смотрит? Это не заставляет меня волноваться, скорее помогает расслабиться. Я впервые за огромный промежуток времени не напрягаюсь от чьего-то взгляда. От него не хочется сбегать, не хочется прятаться. Мне настолько комфортно, что я хотел бы находиться под прицелом этих кошачьих глаз постоянно. Я не уверен, как это скажется на мне на самом деле, но сейчас я определенно точно чувствую умиротворение. Возможно, то самое, которое я упорно искал. То самое, что я сумел отыскать в Юнги. К Хоби я добрался окрыленным и слегка потерянным в пространстве. Тот и правда дремал на маленькой табуреточке, упершись головой в стенку барной стойки. В руках красовалась тетрадь с неясными кляксами, а на коленях учебники и чужие конспекты. Из левого уха выпал наушник, пока в правое еще доходили нотки песен. Мне пришлось разбудить бедолагу, который даже не сразу понял, где находится. Он запихнул все вещи в рюкзак, сбегал за второй табуреткой, и мы, как с первого деня знакомства, сели рядом друг с другом, болтая о чем-то незначительном. Как оказалось, у Хосока есть сестра, давно покинувшая домашний очаг в погоне за мечтами. Это дало мотивацию Чону не только учиться, но и зарабатывать самостоятельно, поэтому он скачет от одного места к другому и везде заводит друзей или хороших знакомых. Интереснее всего было слушать рассказы об университете, где что ни день – то приключение, а Хоби – центр событий, ведь, покуда его знают все студенты, он так или иначе замешан в происходящем: то подталкивает на авантюры, то приходит на выручку, то восстанавливает дисциплину. Этому парню скучно точно не бывает. Я тоже решился поделиться чем-то личным – настолько приятна была беседа. Мельком поведал о том, что живу один, вдали от родителей, и занимаюсь любимым делом, помогая нуждающимся. Бармена сей тема заинтересовала: он закидывал вопросами не переставая. А я только рад языком молоть. Да вот только пока делился помыслами чистыми, великими, медленно осознавал, насколько бредово это звучит сейчас. Сейчас, когда я признаюсь не только себе, но и людям вокруг о грешных идеях завоевать чье-то внимание ради ублажения эго. Говорить о таком сидящему рядом лучику солнца совсем не хотелось. Было ощущение, что он не поймет. При первом же взгляде на парня создается впечатление, будто он ничего, кроме как отдавать, не умеет. Не в плохом смысле, естественно. Хосок делится энергией, которая, я уверен, спасала и спасет немало потерявшихся душ. Но это в корне отличается от выбранного мною пути. И данный факт в каком-то смысле останавливает меня, не позволяет раскрыться так же легко, как было несколько лет назад, на старте новой главы жизни под названием «другим не поможешь – сам пропадешь». Так или иначе, трепались мы не более получаса. Лучезарный Намджун вышел в зал для объявления конца рабочей смены. Хоби облегченно выдохнул, легонько толкнул меня плечом, подначивая подняться вместе с ним, и без тени колебаний заключил в объятья. Я не без удовольствия покачивался вслед за барменом, крепко сцепляя пальцы рук у него на спине. Поднялось ли у меня настроение? Однозначно. Прибавились ли силы? На удивление, да. Последние дни я был уверен, что наибольший вклад в улучшение моего состояния превозносит Юнги, но ныне я способен питать хорошие эмоции и от других тоже. Говоря об этом, где призрак? Я хочу его увидеть. – Пора за работу, Чимин! – директор хлопает в ладони, обращая на себя внимание, и, поймав мое послушное «конечно!», так же начинает собираться. Мы вдвоем стоим в коридорчике, у черного выхода, буквально пятью мгновениями ранее проводив студента в добрый путь до дома. Юнги я так и не застал, но с кухни доносятся звуки воды и логично предположить, что парень еще не покидал кафе. – А… вы куда? – потерянно хлопаю глазками, складывая руки в замочек за спиной, – Я сегодня остаюсь один? – Нет-нет, Юнги присмотрит за тобой, – сгорбленный Ким старательно и очень скрупулезно снимает свои туфли и надевает похожие, но, видимо, уличные. И даже в таком положении он находит возможным улыбнуться мне, являя этому миру очаровательные ямочки на щеках. – Снова? – губы растягиваются в улыбке, но я прикладываю усилия, чтобы стереть ее. Не палиться же так сильно! – Ага. Тебе будет комфортно? – выпрямляется раскрасневшийся мужчина (виной всему отсутствие пуфика или той же табуретки), чей вопрос отпадает незамедлительно, – Вижу, что да. Остается надеяться, что ты не шпион. Или, того хуже, наемный убийца! – Ким, смущенный или, вернее сказать, удивленный моему интересу к Юнги, продолжает вкидывать одну за другой шутки, лишь отчасти содержащие истинные переживания. В этом мы похожи. На самом деле я убежден, что этот милый здоровяк не подозревает меня в преступной деятельности, но есть нечто, дающее ему повод сомневаться в простейшем выражении личностной симпатии. Интересно: что же именно? Распрощавшись, я защелкиваю дверной замок и прислоняюсь лбом к холодной поверхности, собираясь с мыслями. Мы снова остались наедине, вот только о чем вести беседы, если мне с трудом удается вспомнить, было ли реальным то косвенное признание Юнги? Правда ли я услышал разрешение ступить в чужую душу, на чужую улицу? Вся голова забита подобными вопросами, а без утоления любопытства я долго не протяну. Как действовать? Я хотел было скользнуть на кухню, но увидел призрака таким сосредоточенным и серьезным, что подступить было попросту страшно. Не так, что ужас охватывал с макушки до пят, но что-то определенно подсказывало держаться подальше. Не столько ради собственной безопасности, сколько уважения к другому человеку, что с первого взгляда похож на утонувшего в собственных размышлениях. И разве я могу помешать? Я прохожу мимо, невольно засматриваясь на профиль чужого лица. Красив ведь, поганец… Впрочем, надо браться за работу. Все нужное я отыскиваю в подсобке, как и в прошлый раз. Однако вместо швабры хватаю тряпки из микрофибры и наливаю небольшой тазик: Намджун поручал собирать пыль с подоконников с частотой день/через день. Было бы здорово напялить наушники и преспокойно заняться уборкой в свое удовольствие, но абстрагироваться от реальности сейчас невыгодно по некоторым причинам. Во-первых, Юнги может заглянуть ко мне когда угодно и если я пропущу этот момент – не видать мне сна целую ночь. Во-вторых, не исключено, что я попросту забудусь в мелодичной лирике и сознание перестанет функционировать раньше времени. В-третьих, песни и так доносятся из колонок зала, громкость которых понизили в соответствии с наступлением вечера. Ничего страшного не произойдет, если я вновь откажусь от привычных треков. Станции здесь вовсе неплохи, и зачастую транслируются непосредственно новинки индустрии или некогда популярная качающая музыка. Поэтому я, оказавшись в зоне посетителей, тут же прислушиваюсь. О! Знакомая песня! Это не иначе как «Scream & Shout»! Потрясающий бит для бодренькой уборки, но ужасная новость для и без того ноющих мышц. За пару дней особой грязи не скопилось, но идеальная чистота – залог успеха, особенно в общепите. Треки сменяются один за другим, и, как оказалось, сегодня проводится вечер «легендарных», и оттого зал преисполнен аранжировками десяти-двадцатилетней давности, заставляя мое тело время от времени пританцовывать – аккуратно, без лишних травмирующих движений – и шепотом напевать выжженные в памяти строчки. Как же на душе легко! Как здорово осознать, что нет ни одного непрочитанного сообщения, в котором сплошным текстом были бы высказаны ранее обговоренные темы. Как хорошо жить без давящего чувства долга и ответственности. Как замечательно думать о чем-то, даже ком-то другом. Я вернул себе вкус жизни. Пусть и не полностью, но процент велик, уж поверьте. А ведь стоило лишь вообразить, что родственная душа в результате долгих и неустанных поисков все-таки нашлась, как запасы энергии многократно возросли. Надежда вкупе с отчаянием творит небывалые вещи, обретает невиданную доселе мощь. Но я готов поспорить, что за командным постом сидят не они одни. К Юнги меня ведет уже не горе. Это нечто возвышенное, утонченное и очень-очень легкое, почти прозрачное, невесомое. Нечто незнакомое, но до беспамятства приятное. – Ты на удивление энергичен, – прилетает со спины низким, баритонным голосом, вынуждая меня остановиться и на секунду обомлеть. Я не выдержал, поддался искушению дергать конечностями под стать играющим песням, за что организм явно не скажет «спасибо» после, и таким образом был застукан Юнги. Сложно сказать, что мне неловко: внутри разжигается задор пуще прежнего, пускается по венам и ударяет в голову, отчего я невольно громко смеюсь, пока неряшливо поворачиваюсь к парню лицом. – А каким я должен быть? – склоняю голову вбок и упираюсь щекой в длинную ручку швабры, широко улыбаясь. Неужели я пьян? За последние тридцать минут влажная уборка была успешна закончена и половина площади тщательно вымыта. Я перепел несчетное количество треков, вспомнил некогда выученные хореографии вновь (а если быть точнее – пару движений, что идеально подходили под биты и были лимитом моих сегодняшних возможностей) и окунулся в ностальгию всем существом. Юнги уселся за стойку и носочком кроссовок покрутил высокий стул так, чтобы я попадал в поле зрения. А что с меня взять? Стою, как умалишенный, да расплываюсь в необъяснимой радости и мимолетном счастье. – Ты в принципе ничего не должен, – будничным тоном говорит Юнги и пожимает плечами, озираясь по сторонам, – Но я думал, что ты будешь выжатым, как вчера. Сказанное призраком слегка сбило с толку. Уголки губ опускаются до полуулыбки, а игристые огоньки в глазах исчезают, уступая серьезному, обдумывающему взгляду. Я прокручиваю в свежих воспоминаниях «ты ничего не должен» и даже неверяще усмехаюсь. На кончике языке вертится неуверенное «ты правда так думаешь?», которому следует прятаться и дальше, дабы мне не показаться… отчаянным? Я не слышал подобного. В свой адрес. От человека, чьим устам я внимаю с особой усладой. Я обескуражен. Я побежден. В словах Юнги заключено так много смысла, что в догадках об истинном их предназначении можно легко заплутать. Да и знать его, по правде говоря, необязательно. Именно абстрактность способствует заживлению не до конца затянувшихся ран: придай ей форму вручную и довольствуйся полученным. Вообрази что угодно, подставь под всякую тревожащую тебя ситуацию и уверенно произнеси: «Да, это то, что мне было нужно!», невзирая на собеседника, который, так-то, вовсе не собирался толкать воодушевляющие речи. То самое «желаемое» облечено в простом предложении. С Юнги мы по-прежнему на стадии простых знакомых, парню неведома моя жизнь. Его слова по определению не могут ссылать на мое удушающее прошлое, но я переношусь туда раз за разом. Туда, в подсознание, где бóльшая часть травмирующих воспоминаний уже залечена, но остальные продолжают истекать кровью. И прямо сейчас, как только я оказываюсь с ними рядом, шепчу слова, брошенные Юнги, и боль утихает быстрее обычного. Призрак – мое лекарство. Болеть в таком случае лучше, чем оставаться здоровым. Аккуратные брови парня немного дернулись и начали сводиться к переносице, когда мое пустое выражение никак не сходило с лица. Но именно так протекает процесс детального анализа, который, к слову, выявил положительные черты. Медленно и верно ко мне возвращается прежнее настроение; то, что окрыляло до выхода в астрал длиной в минуту. Однако на сей раз я инстинктивно сложил губы в легкой, нежнейшей улыбке и направил взор точно на парня, безмолвно, одними лишь глаза выражая бескрайнюю благодарность. Тот, кажется, не понял, в чем дело: похлопал ресницами и безразлично отвернулся, будто мгновениями ранее его никак не волновало мое состояние. Он что, правда переживал? – Мне намного лучше. Благодаря тебе. Опа! Ход конем! Не ожидал, наверняка, призрак такого откровения. Мне даже успело почудиться, будто он вздрогнул. Зато я точно уверен, что Юнги намеренно уперся взглядом в малозначительную вещь интерьера, только бы не пересекаться с моим. – Выпьем сегодня? – спрашивает парень после недолгого молчания, за которое я успел вычистить треть пола и приблизиться к бару. Тишина с Юнги не гложет. – Хочешь из меня собутыльника сделать? – будучи несколько удивленным предложением призрака, я все равно не прерываю ведение тряпкой по линолеуму, но таки отрываю взгляд от сухого покрытия и внимательно смотрю на собеседника, не в силах стереть непроизвольную добрую ухмылку. Внутренне я ликую. – Тогда закругляемся, – приняв шутку за четкое «нет», Юнги спускается со стула и идет на выход, как обычно не торопясь. – Учти, Юнги, – в темпе вальса вычищая последние грязные участки, я стараюсь говорить громче, чтобы было слышно даже на улице, ведь черное пятно вот-вот норовит выскользнуть в коридорчик, – если ты собираешься спиться, то я даже не подумаю тебя остановить. Дверная ручка остается нетронутой еще пару секунд, поскольку призрак, развернувшись, демонстративно складывает руки в карман и, приподняв подбородок, кидает: – Через пять минут жду на улице. Моя довольная лыба красноречивее любых слов.

✩✩✩

Тот же бар, тот же свет, та же музыка, почти те же люди, однако их стало будто в два раза больше. Мы успели занять прежнее место, которое на удивление пустовало. Юнги все так же сидит напротив, сложив руки замочком, и гипнотизирует воздух в ожидании официанта, пока я благополучно забываю о манерах: упираюсь локтями о стол, укладываю голову на ладони, чуть вбок наклонив, и мечтательно хлопаю ресницами, цепляясь за профиль парня. Синевато-фиолетовые краски трогают его лицо, расплываются по волосам и достают до ушей. Черный облик обволакивает свет. Предупреждающий красный, несомненно, идет Юнги, но умиротворяющие голубые и сиреневые оттенки ложатся на бледную кожу ничуть не хуже. Призрак гармонично сливается с местностью, становится ее частью. Хочется смотреть и смотреть, не отрываясь. Интересно, выгляжу ли я со стороны так же привлекательно? Хотя вечно недовольная моська из-за покалывающих болей во всем теле едва ли покажется кому-то привлекательным. К слову, персонал решил, по всему видимому, игнорировать нас, ибо за прошедшие пять минут ни один мальчишка (девушки здесь не работают из принципа) не пробежал рядом. Объяснение этому лично я не нашел, но не сказать, будто меня это сильно волновало. Юнги сейчас рядом, и с некоторых пор этого вполне достаточно. Просто достаточно. Даже молчание не давит. Но говорить хочется. – Ты только черный носишь? – отвлекаю парня от раздумий глупым вопросом, ссылаясь на недавно заданный этой же тематики, на что Юнги, кстати, реагирует незамедлительно, поворачивая голову в мою сторону и вглядываясь в самую душу слегка исподлобья. – А ты только цвет… – он останавливается на полуслове, поджимает губы и потерянно переключается на вид за окном. Его плечи немного приподнимаются, а корпус наклоняется вперед: парень принимает обыденную для себя позу, оперев согнутые в локтях руки на стол. Что это было? Он передумал задавать вопрос? Почему? – Обычно да, только черное, – восстановив зрительный контакт, призрак лишь ненадолго задерживает взгляд на моем изумленном лице и возобновляет попытки отыскать официанта. – Погоди, погоди, – я протестующе машу руками, откидываясь на спинку дивана, – Ты сейчас переступил через свои принципы и действовал по сказанному мною вчера правилу «хочешь получить – надо отдать?», – бровки нахмурены, но не в злобном жесте; правый уголок губ вытягивается в доброй усмешке. – Вроде того, – тихо, еле приметно отвечает Юнги, – А ты? – на секунду умолкает, потому как заприметил паренька, бегущего отдавать заказ, и махнул рукой, подзывая, – Ты совсем черное не носишь? – Не ношу, – отвечаю с небольшой задержкой, ибо удивление так и не отпускает. Я ведь в реальности? Не уснул ли я случайно по дороге в агентство на такси, заслушав музыку через наушники? Не отключился ли я у Джина в кабинете после раннего завтрака? Не остался ли я дрыхнуть дома, приняв сон за действительность? Я правда бодрствую? Может, ущипнуть себя? Что происходит? – Айщ, – негромко шиплю, тут же принимаясь гладить кожу на предплечье. Подошедший официант и сидящий напротив Юнги дружно кидают на меня недоумевающий взгляд. Значит точно не сплю. Стоит ли говорить, что призрак в который раз стал «первым за долгое время человеком, что» сделал огромный шаг навстречу? Он буквально обошел собственноручно созданную систему, хотя мог следовать ей и дальше, однако желание поговорить со мной, поддержать разговор горело таким ярким пламенем, что собираться тушить его было бы глупо, и именно поэтому Юнги поджегся, добровольно окутался огнем и приблизился ко мне, такому же сгорающему в любопытстве, благодарности и искренней симпатии. Юнги – обойдемся без лукавства – засел в моей голове в первый день встречи. И я не уверен, что обычной симпатией здесь обойдется. Когда возлагаешь на человека такие надежды, когда принимаешь его за дар судьбы, родственную душу, то сложно сказать, какие именно чувства плещут внутри. Быть может пыл поутихнет, узнай я Юнги поближе. Кто знает? – Выпьем соджу в этот раз? – низкий голос отвлек от мыслей, и я молниеносно сконцентрировался на Юнги, который с нежностью (а может мне только чудится) разглядывал мое лицо. И я могу поклясться, что тень улыбки – или даже беззлобной ухмылки – была на его губах, – Коньяка у них нет. Лишь бы не сойти с ума. – Да-да… – как-то невнятно бурчу в ответ, а затем, прокашлявшись, выдаю более четкое: – Бери что хочешь, – и мило улыбаюсь, от смущения наваливаясь на стол и зарываясь пальцами в цветные пряди. – Снова положишься на мой выбор? – прилетает от Юнги. Я мягко перевожу внимание на призрака, секунды три откровенно пялюсь на него и только потом лениво киваю головой, – Сильно есть хочешь? – учтиво спрашивает, смотря в глаза и этим вызывая необъятное чувство спокойствия. Официант, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, не сильно-то волнует Юнги: он даже не думает торопить меня с ответом. – Много в меня не влезет, – пожимаю плечами, будучи полностью околдованным таким вот Юнги. Тот обращается к работнику, давно готовому зафиксировать заказ в исписанном блокнотике, пока я глупейшим образом улыбаюсь, не сводя глаз с парня напротив. Хочется верить, имея все те «показания» Намджуна и Хосока, что сейчас Юнги отступает от привычной схемы поведения, ведь это выражается в минимальной разговорчивости. Призрак интересуется мной, а его вопросы звучат так, будто он видит меня насквозь: вероятно, осознает, что выступает важным – как бы дико это не казалось – человеком. Он знает, что я могу доверить ему мелочные вещи, как, например, выбор блюд. С моих слов он знает и о моей признательности, и чистой благодарности. Разве это не дает мне повода думать о призраке, как о человеке если не просвещенном, то хотя бы подозревающем о симпатии к нему? Юнги делает заказ, куда входит соджу и некоторые блюда с закусками, сухо благодарит официанта и затем сидит неподвижно, чем вынуждает меня поднять голову и устремить свой взор куда-то ему на подбородок, ибо отсюда, снизу, чужого лица почти не видно. – Ты наконец нашел умиротворение? – А? – после внезапно заданного вопроса я даже встрепенулся и принял сидячее положение, скривив брови. Поясница, кстати, негодует от подобных махинаций, – С чего ты взял? – Выглядишь довольным. – Всего-то? – я усмехаюсь, однако что именно заложено в это действие: неизвестно. То ли игривость, то ли досада. Почему досада? Вчера мы, вроде как, говорили по душам – если то явление можно так обозвать – и уж кто-кто, а призрак должен знать, что «умиротворение» я таки нашел. Правда, тяжело определить, насколько правдивы мои доводы. В тот момент мне показалось, что Юнги понял мою мысль, однако сейчас я могу лишь сомневаться. Неужели мне померещилось и вчера парень и близко не говорил того, что я помню отрывками? Это подтверждается только что брошенными словами парня. А может я всего лишь накручиваю? И ведь спросить – неуместно. Или уместно? – Так тебе лучше? – Юнги игнорирует мой риторический вопрос и спокойно, с ощутимым интересом и заботой, продолжает атаковать, по обыкновению спрашивая все взбредшее на ум. Сейчас он смотрит прямо на меня, но я не могу прочитать чужого взгляда. Однако… становится как-то спокойнее, горесть растворяется. – На самом деле да, – я выглядываю в зал и, не найдя там ничего интереснее бледного прекрасного лица, возвращаю взор на призрака, но тот уже рассматривает украшение на своем запястье и поддергивает пальцами, – Ты очень помог, – делаю паузу, наблюдая за реакцией. И она умилительна: парень с неожиданности пережимает цепочку и та выскальзывает, слегка брякаясь об стол, – Спасибо, – вложив в такое короткое слово намного больше обычной благодарности, я наклоняюсь вперед и стараюсь заглянуть в кошачьи глаза, и – как удивительно! – получаю ответ. Юнги, не моргая, уставляется на меня и будто застывает на месте, приоткрыв ядрено-красные губы. От подобного меня плющит в улыбке, и я несдержанно, но легко и тихо смеюсь, бегая глазками по чистой и блестящей коже. Парень, впрочем, был в ауте последующие тридцать-сорок секунд. – Я во многом не уверен, – продолжаю, как только призрак начинает быстро-быстро моргать, освежая пересохшие глазки, а затем отворачивается к окну, хотя там кроме нашего отражения ни зги не видно, – Но я надеюсь, что отголоски прошлых дней – не плод воображений. – О чем ты говоришь? – парень, что, как я успел заметить, дернулся в мою сторону, однако усидел на месте, тут же задает вопрос, стоило мне закончить. – Я не уверен, что смогу произнести это вслух, – откидываюсь на спинку и так же всматриваюсь в зал. Призрак не спешит вырвать из меня ответ, а лишь понимающе молчит. – А ты, кстати, показался мне в кафе довольно серьезным, – через время возвращаюсь к теме, затронутой Юнги в самом начале. В силу этого, вопрос не покажется странным, скорее уместным. – А ты снова подсматривал? – Да, пристально наблюдал и глаза не сомкнул, – ухмыляюсь, ловя чужой взгляд. Парень тоже откидывается на диван, поправляет угольные волосы, в которых купаются фиолетовые и синие огоньки, проходится языком до половины верхней губы, а после моих слов слегка морщит носик и хмурит аккуратные брови. Я машинально зачесываю розовые пряди назад, вторя движениям призрака. Он и правда куда очаровательнее той девушки. – Так ты о чем-то задумался? – склонив голову вбок и сложив руки на груди, я щурюсь и улыбаюсь только шире. – Было дело, – Юнги делает идентичное, кроме последнего действия. – Мне Намджун по секрету сказал, что ты занимаешься музыкой. Я меняю положение головы, – теперь правое ухо почти достает до плеча –, чтобы проверить, как среагирует призрак. И вуаля – Юнги, ни секунды не медля, повторяет. Что за игра? Или теперь его очередь считывать чужое поведение и подстраиваться под собеседника? Но ему-то зачем? Я не скрытен, в отличии от него в день знакомства. Или… Ты делаешь это, потому что хочешь, как я когда-то, показать открытость? Даешь знак, что это мой шанс? Зачем? Почему сейчас? Я ведь тоже тебе интересен, верно? Именно по этой причине ты непохож на себя, коим описывали тебя окружающие и коим я видел тебя впервые. Сумасшествие. – Можно и так сказать, – немного тише говорит парень после некоторого времени молчания: наверно, борол в себе желание задать зеркальный вопрос, дабы его личность не трогали. К слову, ответ пусть и не исчерпывающий, но даже его наличие радует. – На тебя озарение снизошло? – Типа того. А это интересно. – Что стало стимулом? Или что послужило музой? Я едва могу скрывать свой неподдельный интерес и очевидное желание услышать собственное имя. Даже не знаю, не раскусил ли меня еще призрак? Все так неоднозначно рядом с ним, но одна вещь отныне неизменна – я чувствую себя живее всех живых. Если бы этап «переломный момент» наконец подошел к концу, то призом несомненно можно было бы считать Юнги. Думаю, мне отдают награду постепенно, иначе как объяснить такое везение? Только выигрышем в сраной игре, участие в которой я принимать не хотел. Меня втянули. Нагло и самонадеянно, и не считаясь со мной. Вдобавок унизили, обвинили в непристойных деяниях, заставили мою семью усомниться в моей невиновности, погребли каждое светлое чувство, что с таким трудом зарождалось. Меня выкинули. Предали. Уничтожили. А я взял и ожил. Но не тем Пак Чимином, которым стал за пару лет, а усовершенствованной – как мне тогда казалось – версией. Я стал более добрым, отзывчивым, уступчивым, понимающим, ведь мне нужна была любовь, которой меня лишили; которой мне не досталось сполна. Но это был не я. Не пересчитать, сколько раз я перевоплощался ради общества. Я даже не помню кто я. Тот, что был хладнокровным и безразличным мальчуганом с десяти до пятнадцати лет? Или тот, что был любящим и нежным подростком с шестнадцати до восемнадцати? Тот, что был сломленным и скептичным юнцом с девятнадцати до двадцати? Тот, что был дружелюбным и внимательным молодым человеком с двадцати одного до двадцати трех? Я слишком много притворяюсь. Я… я даже… – Я не уверен, что смогу произнести это вслух, – низкий голос вырывает меня из затянувшихся дум. Я перевожу взгляд на Юнги. Тот, будто слегка обеспокоенный, всматривается в лицо и мило хмурится. Благодаря этому я слабо улыбаюсь и зачем-то киваю головой. Может, этим движением я хотел показать, что я здесь и я в порядке. Так о чем мы говорили? – Ах ты негодяй, Юнги, – опускаю ранее сложенные руки на бедра, голову возвращаю в нормальное вертикальное положение, наблюдая со стороны призрака аналогичное. До этого момента мы оба сидели в одной и той же позе, вне зависимости от факта, что это крайне неудобно. – Что, никто раньше не копировал твое поведение? – Нет, – вглядываюсь в призрака, который, я клянусь, дернул уголком губ и отвернулся в зал, выискивая официанта, и поражаюсь, как скоро парень стал более или менее податливым, – Таким только я промышлял. Ты первый, кто решил сделать ответку. Да ты, считай, во многом сейчас перв… Я откашливаюсь, не собираясь продолжать случайным образом вырвавшееся из уст. Юнги поворачивается и намеривается что-то сказать, но парнишка с бейджиком, который не разглядеть в этом хаосе, несется с подносом прямо к нам. – Прошу! – быстро расставляет готовые блюда, что вполне реально сготовить за минут пять, бутылку соджу и стопки, затем кидает почти неразборчивое: – Приятного аппетита! – и убегает. Подтолкнет ли нас алкоголь? Наберемся ли мы смелости на выражение мыслей? Сблизимся ли? Пока Юнги аккуратно разливает соджу, не решаясь, видимо, заглянуть в глаза после мною сказанного, я тянусь к телефону, что лежит по левую руку, и зачем-то снимаю блокировку с экрана, листаю по рабочему столу и бестолково тычу по всем иконкам, открывая и закрывая вкладки. Музыка сменяется каким-то басовым треком, абсолютно не подходящим под наши с призраком посиделки, но так хорошо вписывающимся под атмосферу популярного в здешних местах вечернего бара. От нагнетающего смущения я нахожу более или менее разумным осмотреться вновь и даже успеваю подметить, что караоке, расположенное неподалеку, снова пустует. Надо будет спеть как-нибудь. Может получится втянуть и Юнги. Тем временем в сердце заведения слышны разговоры на повышенных тонах, что свойственны пьяным людям, неприятный гогот где-то справа, очередные громкие потасовки у стойки и чей-то мягкий, обволакивающий голос спереди… – Тебе нравится у нас работать? – Юнги пододвигает стопку и боссам. Значит, основных блюд дожидаться не будем. Схватка умов начнется прямо сейчас, ведь, у меня есть предчувствие, что призрак намеревается первым подловить меня на правде. А я не хочу упускать шанс услышать от собеседника больше двадцати слов за час. – Да, коллектив у вас очень дружелюбный, – подыгрываю, все больше заминая «признание», о котором, как мне показалось, Юнги изначально хотел спросить, но приход официанта остепенил парня, – Вот только кажется, что тебя не особо обрадовала новость о моем сотрудничестве, – ловко подхватываю стопку и с неким упреком коротко дергаю руку по направлению к призраку, припоминая момент, когда он молча отвернулся к окну, бесстрастно попивая БонБон, пока остальные ликовали о пополнении рабочего ряда ценным и добросовестным уборщиком. Юнги берет принесенными палочками вареное мясо и заодно кимчи, чудеснейшим образом удерживая данную конструкцию, опрокидывает алкоголь, как дешевку, и заедает острыми закусками. Слегка хмурится, и я осмелюсь предположить, что это из-за осознания собственной глупости – соджу оказалось не так плохо. И я убеждаюсь в этом, повторяя за призраком. – Думаешь, я тогда испытывал безразличие? – смазано спрашивает парень, так как съеденное с непривычки обожгло язык и внутренние стенки щек, что можно понять по частым движениям желваков на аккуратном лице. – Так и думаю. Ты бы видел себя со стороны, – тут же принимаюсь за пробу мяса, – А что, опровергнешь мои догадки? – Опровергну, – кидает Юнги. Но, должно быть, от себя подобного он и сам не ожидал: застопорился на долгие пару секунд, как если бы процессор компьютера перегрелся от выданной информации. Парень прожигает взглядом бутылку соджу, при этом не выдавая какую-либо потерянность, а после быстренько нахватывает закусок и отправляет прямиком в рот, уставляясь на бушующий народ, вглубь бара. – С каждой встречей твои действия становятся все более противоречивыми, – подмечаю, не сводя глаз с вновь подсвеченного красочными размытыми пятнами лица Юнги. Наверно он модель. А я самоубийца. Что за прямые факты?! Что за откровенность? – Ты – просто нечто, – повторяю ставшие культом слова, и парень ожидаемо разворачивается. Сейчас он совсем не походит на смерть, скупую на эмоции. Он не более, чем ошарашенный котенок. В какой момент Юнги начал проявлять чуть больше одной эмоции? Его губы слегка размыкаются, но едва ли он хочет что-то сказать. – Так а тебе, значит, делали недостаточно комплиментов? – вздымаю одну бровь и ехидно улыбаюсь, на ощупь найдя железные приборы. Вся эта ситуация вынуждает вновь облокотиться на стол и чуть ли не повиснуть тенью над ним. – Это комплимент? – немного отстраняется, но еще держится на плаву. Не поддается. Так держать. Совладав с собой, призрак не спеша тянется за овощами, а я, воспользовавшись попытками Юнги вести себя так же нерасторопно и спокойно как обычно (но сейчас это гиблое дело), перехватываю лакомство и без зазрений совести пихаю за щеку. Это привело к успешному воссоединению зрительного контакта. – Да, это он. Не понимаешь его значения? – решая не слишком давить, я подаюсь назад и замечаю, как в прежнее положение возвращается и парень, будто ему необходимо держать оптимальную дистанцию так или иначе. А может я просто слишком взбудоражен происходящим и это пугает его? – Как-нибудь объясню. Но сначала ты. И повисает тишина. Юнги, смотрящий на меня нечитаемым взглядом, либо не хочет отвечать, либо не знает как. В это же время прибегает порядком запыхавшиеся официант, расставляет несколько гарниров панчанов, куда входят тушеный картофель, рулет из омлета, жареный омук, трехцветный панчан, тушеное мясо (его никогда не бывает много), и по две тарелки риса и сундубу чиге, чей запах молниеносно пронизывает обоняние. Заприметив мои, образно говоря, стекающие слюни, Юнги опрометчиво кидает: – У нас все равно вкуснее. И не то чтобы я успел усомниться. – А я что-то сказал против? – предварительно убрав локти со стола, я почти впритык пододвигаюсь к тарелке с липким рисом, мельком смотрю на призрака исподлобья, что в отличии от меня не торопится съесть все содержимое за один присест, и палочками сметаю какую-то часть блюда, затаскивая в рот попадавшуюся под руки еду, – Но ты прав, конечно, бесспорно, – мычу сквозь забитый напрочь рот: настолько изголодался по нормальной пище. Если подумать, то со встречи с Юнги я кое-как, но потихоньку восстанавливаю свой режим питания. Не сказать, что сейчас мой холодильник переполнен продуктами, а каждый вечер я провожу у плиты, ритмично подергивая задом под случайные песни с музыкальных каналов, но взять, например, одно лишь желание насытиться. До этого я почти не чувствовал голода, сгрибал в покупательскую корзину только еду быстрого приготовления и иногда принимал угощения от коллег (больше, скорее, для того, чтобы поддерживать образ какого-никакого социального человека, а то мало ли начнут волноваться и интересоваться жизнью). Вместе с тем появление призрака выпало на переломный момент с Тэхеном, который отныне сам по себе. Я могу привязать два этих события, и в чем же я тогда ошибусь? Юнги дал мне сил, некого осознания. К тому же, я абсолютно не помню вечера, когда выпивал с призраком еще в кафе, и есть вероятность, что какая-то очередная глупая мысль посетила пустую голову именно тогда и именно с ним. Сегодня я чувствую себя хорошо. Благодаря Юнги, что так старательно идет навстречу. И я буду в это верить, потому что хочу; потому что изломленное эго больше ни на что надеяться не может. Рядом с этим человеком мне становится спокойнее. И на удивление приятно держать зрительный контакт. Даже больше – я жажду смотреть в кошачьи глаза, чьи разрез и форма сводят с ума. Я горазд прожигать людей взглядом, но если подсознательно меня что-то отталкивает, то смотреть прямо в зеркало души человека не то чтобы тяжело, но невозможно в принципе. Грудь стискивает странное чувство, и мне не остается ничего, кроме как пробегаться глазами по чужому лицу или интерьеру вокруг. Но Юнги в категорию таких людей не входит. Это сродни чуду. – Я хочу разговорить тебя еще больше, так что давай-ка выпьем, – откладываю в сторону палочки, громко, перекрикивая голоса ночных пьяниц. Старательно пережевывая кимчи и кусочек омлета, я подливаю соджу в стопку и одновременно с этим внимательно смотрю на Юнги. От встречного взгляда брови игриво приподнимаются и выступает ухмылка. Парень делает свое фирменное движение губами, выдвигая их чуть вверх и вперед, и хмурится. Затем единожды проводит языком по уголкам рта, слизывая остатки еды. Я протягиваю ему наполненную стопку, но не жду, когда тот возьмет, а ставлю перед ним: все-таки личные границы стоит уважать, пусть я и смертельно желаю коснуться призрака со вчерашнего дня. Юнги, переведя внимание на алкоголь, долго всматривается, изредка отвлекаясь на посторонний шум, аккуратно перебирает звенья черной цепи на запястье, как-то томно выдыхает, но вскоре подхватывает стопку, безмолвно принимая предложение. На старт, внимание, марш!