И на нашей улице будет праздник

Прохладно. Вокруг приятная тишина, которую нарушают разве что покачивающиеся от легкого ветерочка листья, скрипящие уличные фонари на верандах медленно исчезающих из виду домов, шарканье двух пар кроссовок об асфальт с торчащими маленькими камушками. В предлетнюю пору темнеет поздно, и только льющийся из окон свет наполняет улицу желтыми и белыми красками, которые сливаются воедино на едва ровной земле. Звуки доносятся исключительно редко: то телевизор гремит, то разговоры слышатся, то чашки звенят. Имея возможность распивать чаи на свежем воздухе, в частом дворике, старики выбираются из убежищ, уделяя время слиянию с природой. Днями ранее я бы с удовольствием присоединился, как это было в случае с дядюшкой Каном, однако сейчас меня не тянет в тишину – потеряюсь в мыслях и, что еще хуже, приму это как должное, не посчитав необходимым вырываться из пучины вновь. Я принял встречу с Тэхеном за единственный триггер, затративший последние силы на проявление злости и отвращения. Но ошибся. Ощутимая горечью пустота не является результатом одного лишь происшествия. На останках давно убитого «я» заводили пляски все калечащие события, которые хотя бы фоном, но сыграли свою роль. И так получилось, что, объединившись в целую несокрушимую армию, они двинулись в атаку, ожидаемо быстро пробив хлипкую бронь. Я-то думал, что апатия поработила меня целиком, но прежде, чем воссесть на трон, ей пришлось выпустить подданных чужого королевства. Так и разгорелся пламень эмоций, крайне болезненно выбирающийся наружу. И я, ошпаренный, бегал от одной мысли к другой, выдерживая баланс, который так или иначе перевесил в сторону очередного проигрыша. Исправно работающая система не выдерживала такого огромного количества оголенных проводов, и скрывать погрешности более не выходило. Пожара было не избежать. Как бы мне ни хотелось следовать принципам – они только разрушают. Многие месяца притворство служило достойно, помогая мне выживать в обществе, но существует грань, у которой я ошиваюсь неприлично долго. И теперь с каждой минутой опасным становится даже шорох. Пересечь бы черту, оставив позади все вынужденные правила поведения, да вот только никак не получается. Я застрял где-то между, потому как не чувствую ни потребности обманывать, ни желания быть настоящим. Теперь я холоднее. Как и должно быть. «Шут в обличии короля». Да, и правда подходящее прозвище, данное людьми, яростно завидующими моему превосходству. Тогда я не скрывался за маской дружелюбия, то и дело безэмоционально правду в лицо бросив или суровым взглядом глупый вопрос опустив. И каждый любил думать, что я делаю это из чувства главенства, но, по правде говоря, я ощутил, осознал его намного позже. Лишь когда вступил в «новую» жизнь. Люди, некогда числившиеся мишенью, вдруг стали приятной частью рутины. Я подкорректировал себя, нацелил на благородие и помощь нуждающимся, сломал все внутренние барьеры и пошел навстречу открытиям. Но почти сразу осознал, что в первую очередь важно думать не о других, а о себе. Я хотел любви и признания в глазах окружающих, и тогда-то мое тщеславие побороло добрые помыслы, коих на деле вовсе не было. Тогда-то я и понял, в чем меня упрекало старое окружение: каждое взаимодействие с человеком было направлено на собственное благополучие, и это было заметно. С трудом посадив в темницу непокорную апатию, я снова, как тогда, слепил личность, полную света и добра, ведь как иначе работать с людьми? Как еще привлечь их к себе? И ведь сработало. Вокруг столпились те, кто подвоха в действиях не заметил. Постепенно их становилось все больше, а образ самоотверженника плотно закреплялся. И я заигрался. Настолько, что поверил вымыслам о предназначении спасти всех. И потихоньку стал забывать, что изначально спасать должен был себя. Мысль полностью не исчезла, но была затменена высокими поступками, бескорыстными делами и правильными суждениями. Я беспрекословно чувствовал нужду отыскать отклик в чужих сердцах на собственный крик о помощи, но потребность быть полезным и важным превосходила во всем. Однажды побыв использованным кем-то, хочется хоть на мгновение побыть целым миром для кого-то. Совершенно неосознанно. Невинно. Наивно. Тэхен, на которого я возложил надежды, их не оправдал, но это послужило отличным толчком на мысль, что на протяжении столь длительного времени я стремился только высасывать из окружающих душу для подпитки собственной, ведь она не справлялась, тратя слишком много ресурсов на починку, что длится пару лет. И даже чужая энергия не помогала, потому что дыра в груди была черной, поглощающей все подряд без разбора. Голод попросту неутолим. Было глупо полагаться на такой безрассудный план, но отчаяние взяло верх. Я так и не стал героем. Был ли смысл стараться? Если я желал вытащить себя из дыры после того случая, то зачем же я обнадеживал людей? Говорил, что всегда поддержу, поговорю, буду рядом? Приезжал, успокаивал, бодрил? Выслушивал, советовал, сопереживал? Объяснить это легко. Я проектирую на людей то, что сам хотел бы получить. До жути просто, верно? Вот только кто бы сказал, что, раз все делается по велению сердца, бескорыстно, то люди в ответ предпринимать ничего не будут, только кинут на прощание легкое «спасибо» и пропадут до следующего «давай поговорим, мне плохо». Я провалился. Наверно, это карма. Я уж думал махнуть рукой на бессмысленные попытки избежать предначертанного, думал остановиться и принять положение. Но эти дьявольские красные губы на неестественно белоснежной коже, пугающие черные вещи, ухоженный внешний вид и загадочные украшения одного незнакомого паренька заставили приостановиться. Окутанный тьмой призрак выглядел отторгающем, но таким манящим одновременно, что хотелось прыгать на месте и в ладоши хлопать от переизбытка адреналина в крови, даже если в какой-то степени этому поспособствовал алкоголь. Юнги все перевернул уже тогда. Я увидел в нем куда больше света, чем предполагалось. И этот свет ведет меня вперед. В прямом смысле слова. Четкого ответа на предложение пойти в бар я так и не дал, будучи под влиянием момента, но вот мы с призраком неспешно приближаемся к горящей фиолетово-синими огнями вывеске, на которой красуется название любимого местечка здешних мужиков. Юна упоминала не раз о том, что пьяницы частенько путают кафе с баром, ибо заведения располагаются совсем близко: мы не пробыли на улице и пяти минут. Время перевалило за десять вечера. Уборка прошла мгновенно благодаря энергичному Хосоку, который застал нас с Юнги выходящими из посетительского туалета и искренне удивился моему присутствию. Чон вскинул бровью, когда вертел в ладошках мое заплаканное лицо, и грозно посмотрел на коллегу, который к тому времени уже скрылся за дверью в зону персонала. Хоби выхватил из моих рук ведро с тряпками, поставил куда-то рядом и, даже не думая спрашивать разрешения, крепко обнял, слегка покачиваясь, словно убаюкивал. Я был уверен, что расплачусь снова. Отталкивать не было причин. Кажется, я как раз этого и ждал – обычного контакта. Хосоку от меня ничего не надо – он просто такой человек, дарящий всем частичку солнца, что заполняет его нутро целиком, в то время как я живу обманом, отдавая только тогда, когда в ответ что-то требуется. Окружающим запрещено интересоваться личной жизнью, втягивать в длительные обсуждения и беспокоить понапрасну, но Хоби ведь этого не знает, а значит без угрызений совести будет делать то, что считает нужным. И я рад, что он не знает. И я рад, что он нарушил нерушимое. Потому что, черт побери, мне это действительно было нужно. Чон предложил убираться вместе, на что я только благодарно улыбнулся. И пока мы волочили тряпки по полу, парень непринужденно поинтересовался, не хочу ли я послушать веселые рассказы из студенческой жизни, а после одобрительного кивка принялся оживленно говорить обо всем, что придет в голову. Про мое состояние не спрашивал, но он, наверно, свалил все на Юнги, судя по реакции при виде опухших глаз и красных щек. Или то был упрек, мол, почему младшего не успокоил? Утешать он бы в любом случае не стал. Он поступил более рационально: спокойно разведал обстановку, поднял с холодного кафеля и остался рядом вне зависимости от того, в каком состоянии я был. До самого конца стоял позади и не вмешивался, ведь мы, все же, друг другу никто, и как Хоби Юнги поступать не станет. И эта поддержка – назовем так – была настоящим спасением, чтобы не рухнуть прямиком в бездну. Призрак удержал меня в реальности, заставил думать, что не все потеряно. Значит, так оно и есть. – Куда сядем? – Юнги коротко смотрит на меня, а после, засунув руки в передние карманы черных свободных джинс, уставляется куда-то на светодиодные лампы, которыми оснащены стены и потолок. Мы стоим на входе, оглядывая помещение, половина которого, к счастью, пуста. Даже в рабочие дни недели старшие заглядывают в удобно располагающийся бар, дабы отдохнуть после тяжелых часов работы или просто хорошо провести время. За столиками сидят не только дядюшки, но и мужчины в самом расцвете сил – дома в районе покупают и молодые семейные пары. К тому же по сплетням, услышанным из кафе от посетителей, я узнал, что заведение пользуется спросом не только у местных. – Подальше ото всех, – глухо отвечаю, ибо голос после тихого плача не разработан за беседами, и, чтобы донести мысль, надо хорошенько откашляться. По пути сюда мы с Юнги не обмолвились и словом. Впрочем, мы вообще не говорили после его предложения выпить. Парень стоит еще пару секунд, анализируя все возможные варианты, и, наткнувшись на свободные места где-то в углу, делает шаг в ту сторону, очевидно ожидая, что я последую за ним. И мы спокойно идем по краю периметра через уже подвыпившие компании. Я даже успеваю заметить, как несколько мужиков, человек пять, прожигают нас взглядом, пока остальные не обращают никакого внимания, будучи занятыми выпивкой. Те старшие находятся в противоположной стороне от той, куда ведет призрак, но я все равно умудряюсь прожигать в ответ, не смыкая глаз. Кто я такой, чтобы этого не сделать? Мужчины не кажутся доброжелательными. Чего только стоит их байкерская одежка и грозные цепочки, которые отсюда заметны только по бликам при попадании аксессуаров под красочные прожекторы. Двое выглядывают из-за спинки дивана, а остальные, закидывая в рот какую-то закуску, не сводят глаз. Мускулистые руки, мышца которых напрягаются при каждом движении, видны отчетливо. Не думаю, что они живут где-то здесь. Я равнодушно перевожу взгляд на других людей в баре, словно те здоровяки нисколько не напрягают пристальным вниманием, а потом чуть не врезаюсь в проходящего мимо мужчину. Что могло так напрячь тех громил? Может, чужды разноцветные волосы? Или столь привлекательное лицо с идеальными чертами, белым тоном и сочными губами? Или может им… нравятся парни? И кто-то из нас их привлек? А может оба сразу? Ничего против гомосексуальности не имею, но такие вот угрожающие взгляды не кажутся проявлением симпатии. Разве что предупреждение: «Если пидор – выдерну член». Но знали бы они, что любовь не определяется гендерной принадлежностью – однозначно жили бы спокойнее. – Коньяк? – спрашивает Юнги, усаживаясь поудобнее. – А ты будешь? – я отвлекаюсь от глупых мыслей и от ловких манипуляций бармена с шейкерами, в то время как призрак привычно на меня не смотрит, только демонстративно пролистывает меню, слегка поджимая губы. – Да. Что-то еще? Заведение выглядит современным. Атмосфера царит потрясающая. Музыка не бьет по ушам, а плавно растекается по залу, донося до каждого ремиксы каких-то малоизвестных, но ритмичных песен. Барная стойка куда больше той, что находится в распоряжении Хосока. Лучи холодного света падают на небольшой танцпол по середине и караоке, который пустует где-то левее стойки. Такие вот диванные местечки, где сидим мы, по большей части скрыты в тени, особенно в углу. Света достаточно, чтобы не ослепить, но и разглядеть собеседника отчетливо не получится. – Закуски? – говорю полувопросительно, откидывая рюкзак на другую часть дивана. Юнги кивает, пролистывает пару страниц и вчитывается в название блюд. Я же не делаю абсолютно ничего – полагаюсь на выбор повара. Складываю руки на столе так, чтобы удобно положить на них голову, и, устало опустив ее, тяжело выдыхаю. Что ж… О чем говорить? Вопросов с каждой встречей только больше, так с чего начать? И на многое ли парень ответит? В конце концов, попытка – не пытка. Можно начать с простого. – Спасибо. – да, вот с этого. Я произнес это достаточно громко, поскольку и музыка, и нынешнее положение тела вынуждают. Спереди прекратились шуршания бумагой, но это скорее из-за того, что Юнги что-то вычитывал, ибо через мгновение звуки перелистывания послышались вновь. – Спасибо? – переспрашивает призрак, не делая особого акцента на сказанном. – Что не оставил, – приходится приподнять голову и подбородком упереться в сложенные друг на друга ладошки, чтобы следить за выражением чужого лица. А оно безэмоционально. Кто бы сомневался, – Не буду спрашивать, почему ты это сделал, но в будущем учти, что мне было бы интересно узнать, – я пожимаю плечами и ложусь на правую щеку. Раз на Юнги смотреть бессмысленно, то лучше полюбуюсь пьяными и развеселыми мужичками, чьи ряды я собираюсь очень скоро пополнить. – Выбирать не будешь? – только и отвечает, вернее, спрашивает парень, ссылаясь на меню и полностью игнорируя меня. Пусть так, зато я уверен, что где-то на подкорке призрак записал сей факт моего нескрываемого любопытства. Я отрицательно трясу головой и вдобавок мычу, чтобы уж совсем убедительно было. Лениво перебирая пряди, до которых дотягиваются пальчики, я внимательно разглядываю помещение и внезапно натыкаюсь на телевизор, пока что выключенный. Но стоило об этом подумать, как один из посетителей через зал кричит парнишке за стойкой врубить новостной канал, мол, через пару минут будет повтор эфира. Я что-то слышал об этом, блуждая по оживленным – что свойственно для вечеров – улицам. Каждый прохожий заикался об этом, но я не придавал значения. Там, вроде, снова обсуждать «Humane» будут. Старикам эта информация погоды не сделает. Как я говорил, большинству плевать, но остается и часть, которая жаждет сенсаций. И чего этим старшим неймется? Кстати о старших. Я поворачиваюсь к рюкзаку и вытаскиваю телефон. Прежде, чем залипнуть в экран, я мельком смотрю на профиль Юнги, который бегает глазами по пространству и ищет официанта, а потом, вскинув брови так, что заметно и в темноте, кивает на столик, не прерывая зрительного контакта, с, видимо, найденным работником. Я хотел было надуться, – а чего он на меня так долго не смотрит? – но призрак отвернулся сразу, как подозвал парнишку. И столкнулся с моим пытливым взглядом. Я не растерялся, лениво моргнул, как будто вовсе не хотел втихую поглазеть на очаровательное личико, и переключился на загоревшийся от нажатия дисплей, по началу бесцельно листая пиксельные страницы главного стола. Пока Юнги делает заказ, я просматриваю сообщения и звонки: вдруг чего упустил. С самого начала дня я, можно сказать, жду весточки от Сокджина, но за прошедшие часы оповещений нет, и это опустошает еще больше. Что, теперь и Ким мне довериться не может? Я думал, что звание лучшего работника будет хоть в чем-то иметь свои плюсы, а я даже начальника толком поддержать не в состоянии. Надо забить голову другим. – Ты расстроен? – вырывается из моих уст быстрее, чем официант успевает отдалиться хотя бы на метр от нас с полученным заказом. У кого что болит, тот о том и говорит… Как я стал таким смелым и без алкоголя? Вопросы к зверью, что сидит внутри. Не то чтобы я в действительности трус, просто рядом с Юнги я становлюсь – или становился – тише обычного, предоставляя главенство призраку. К тому же практика показала, что с парнем следует быть осторожнее: не задавать вопросов, напрямую касающегося его. Но Пак Чимину уже, видимо, все фиолетово. И пусть. Чем же это хуже? Ответа я не получаю, поэтому перестаю серфить по интернету, выключаю бесполезный гаджет, откладывая в сторону, и, снова устроившись подбородком на пальчики, уставляюсь на собеседника. Холодное пламя обжигает чужую щеку, затрагивает нос и лоб, поглощает черные пряди полностью, окрашивая в темный фиолетово-голубой. В глазах, что смотрят на меня, виднеются блики играющих на потолке огоньков, а радужка покрывается ярким соответствующим оттенком. – Ну, из-за посетителя? – поняв, что Юнги так и будет молчать, спрашиваю прямо, но тот отводит взгляд. Да блин! – Я выгляжу расстроенным? – кладет руки на стол и откидывается на спинку дивана так, что теперь мы приблизительно на одном уровне, и при создании зрительного контакта мне не придется выглядывать из-под ресниц. – Хочешь сказать, твои медленные движения и пустой взгляд в стену – не результат произошедшего? – голову склоняю в бок, прищуриваясь. Парень рассматривает вид за окном и водит большим пальцем по тыльной стороне противоположной ладони. Небрежное звяканье браслета, совсем приглушенное, заставляет перевести взгляд. Красивые руки. Если бы устраивался конкурс «угадай, парень перед тобой или девушка по одному лишь касанию пальцев», то я, с большой вероятностью, попал бы в ряды первых – с такими-то нежными крохотными ручками! А вот призрака однозначно определили б во вторую группу. Интересно, а у него шершавая кожа? В конце концов, он повар, который, по рассказам Намджуна, посуду моет самостоятельно даже в кафе. Я слышал, что постоянный контакт с водой не совсем полезен. По крайней мере, отец постоянно твердит это матери, предлагая свою кандидатуру на уборку кухни. – Неа, – коротко кидает призрак. – Что ж, – я глубоко вдыхаю и на выдохе произношу: – у меня нет сил теории выдвигать, – молчу с секунду, чтобы насытить легкие воздухом, – Ты позвал меня сюда, – я обвожу взглядом помещение, точно зная, что легкое кручение головы заметно даже боковым зрением, – Зачем? – Выпить. – Очевидно. Но, может, поболтаем? – где-то сбоку врубается телевизор – или даже не один, судя по звукам. От громкого и неожиданного вещания коробки я невольно морщусь и тихо шиплю, – Ты не выглядишь как тот, кому нужна компания. Особенно моя. Но, как видишь, я об этом и не спрашиваю, – легкий взмах руки, – Так давай обсудим что-то нейтральное, – аккуратно кладу обратно и выжидающе смотрю на светящиеся волосы напротив. Воу-воу, Чимин! Что за трюки ты вытворяешь, приятель? Мне, наверно, не стоит так давить, ведь парень, все-таки, многое сделал за достаточно короткий промежуток времени и ничем мне не обязан за это, однако старая версия Пака по-другому не может – только в лоб. Без глупых улыбок и обходных путей. Если мне нужен Юнги, то пора выходить к следующему шагу миссии, а не мяться на первой ступеньке. – Тот мужчина был пьян, – призрак поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами, – Алкоголь с острым – плохая идея, – еле заметно пожимает плечами и вроде как на возмущающихся мужчин в зале отвлекается, лицом поворачиваясь, но почему-то не отрывается от моих глаз вплоть до момента, пока на шее не напрягаются мышцы, а внимание на толпу не переводится. И я снова вижу его профиль. И я снова в ауте. Что за гляделки такие?! Поведение парня непредсказуемо. Он точно пытается что-то сделать. Для меня или для себя – вопрос уже вторичный. Он и правда чертова находка. По крайне мере я узнал, что призрак в отправлении не виновен. Это объясняет хотя бы ту фразу, с которой Юнги зашел в сортир. – И как я не догадался? – шепчу под нос, поддевая кончик большим пальцем, – Значит рассеянным ты был по другой причине? – А ты следил за мной? – клянусь всем, что видел, как он поднял уголок губ. – Ты просто не замечал. Официант появляется в поле зрения. Молодой парнишка усердно прорывается через старших, что столпились у главного, самого большого экрана и что-то бурно обсуждают. Когда стол наполняется бутылкой той же марки, что я всегда беру в кафе, снифтерами и закусками, а работник исчезает, прежде уважительно поклонившись, – воцаряется тишина. Юнги молча открывает бутылку, разливает в емкости и пододвигает один бокал мне. Я задумчиво покачаю его за ободок, наблюдая за волнующейся жидкостью. – Так при чем здесь Юна? – поднимаю никем нежданный вопрос, выбивая их колеи парня, что даже тянущуюся к закускам руку в воздухе задержал. – М? – только и может вопросительно промычать, аккуратно пробираясь к тарелке. – Ты сказал, что официанта играет… Слишком абстрактно, – вслух ругаю себя, а после, руки в замок сложив, подаюсь телом вперед, ближе к собеседнику, – Намджун не знал о том, что я был в кафе в тот вечер, ибо ты его не оповестил, да? – Юнги на это коротко кивает и закидывает в рот, кажется, клубнику в шоколаде. Клубника в шоколаде? – И в большей части, исходя из твоих слов, виновата Юна. Почему? – Я уже говорил спросить у нее? – удерживая ягоду за щекой, невинно спрашивает призрак, взгляд потупив куда-то в стол. И все же как красиво ложится свет на бледную кожу… – Хочу от тебя услышать. И молчание. Я выжидаю первые секунды, а потом опечаленно выдыхаю и, подперев ладошкой щеку, в который раз оглядываю пьяных мужичков. Вроде и понятно, что пробить такую крепкую стену – задача непростая, но почему она даже по кирпичикам не разбирается? Или разбирается? С учетом последних событий призрак, кажется, сам шаблоны поведения разрывает: то плечом заденет, крепко кулаки сжав, то проявит свойственную лишь ему поддержку, тихо за спиной отсиживаясь, то отзовется на внезапную просьбу, руками чужое туловище обхватив. Это не тот Юнги, который сидел в кепке перед завсегдатаем посетителем, игнорировал манеры и обстреливал интересующими вопросами, скрывая какую-либо информацию о себе. Что же произошло? Так ярко на нем сказалась моя неуравновешенность или что-то повлияло гораздо раньше? – По пятницам Джун уезжает раньше, – раздается спереди, но я не разворачиваюсь. Призрак все равно не любит зрительный контакт, да и спугнуть боюсь. Нечасто ведь диалог случается, – У Юны изначально не было возможности связаться с ним, – в ответ я положительно мычу, мол, продолжай, я все еще не понимаю, что к чему, – Она заработалась. Была уверена, что директор, – звон кубиков льда повествует о том, что парень намеривается сделать глоток ароматного алкоголя, – вернется. – едва уловимое причмокивание раздается, как только насыщенные красным губы мягким движением соскальзывают с ободка бокала, что и заставило меня мгновенно повернуться. Парень замолкает, постукивая пальцами по столу. Нервы? Да нет, с чего бы. Он отбивает ритм песни, обволакивающей целиком все тело, пусть музыка и стала тише впоследствии играющих новостей для оравы людей навеселе, которым препятствовать – себе хуже. Пальцы левой руки, с запястья которого свисает браслет, старательно повторяют заслышанный мотив с отставанием и тем самым приковывают мое внимание. Какие же красивые руки… – Юна попросила не уходить, пока не вернется директор, – призрак вдруг замирает. Я теряюсь и перевожу взгляд на Юнги, а тот… смотрит на меня, прямо анализирует. Таки заметил, как я непрерывно рассматривал его ладонь. Стало немного неловко, будто меня за мелким воровством в каком-нибудь ларьке застали, поэтому я неосознанно выпрямляюсь и облокачиваюсь на диван, как если бы ничего не было, – И быстренько смоталась, – парень ерзает на месте и принимает позицию не полулежа, обеспечивающую мне удобство, а вполне естественную для… Стоп. Юнги что, и правда сидел непонятно как только ради моего комфорта? А ведь мне действительно было комфортно иметь возможность любоваться собеседником с такого ракурса – когда друг напротив друга. Я неосознанно подметил, что и глазами мы стали встречаться чаще, чем раньше. В ту же первую встречу призрак был отстраненным донельзя, что и бесило, и будоражило одновременно. А сейчас… – Так… Он же не вернулся в тот день, – вскидываю бровь и лениво тянусь за снифтером и орешками, снова в шоколаде. – Поэтому вышел я. – И славно, – кидаю совсем необдуманно, тут же давясь коньяком, но тяжело сглатываю, а это словно и не жидкость вовсе, а огромный ком неотфильтрованных заранее фраз, которые всегда мысленно обговаривались под стать ситуации. Приходится даже кулаком по груди постучать, чтобы с остатками выбить эту неуместную искренность, а вместе с тем и крохотные кусочки ореха, застрявшие где-то в горле, – Все нормально, – едва откашлявшись, я в каком-то защитном жесте машу ручками и почему-то улыбаюсь. Может потому, что я стал уверен в сопереживании, которое может проявлять призрак? По рассказам коллег Юнги совсем от социализированной жизни далек, даже в простой просьбе помочь донести коробки с продуктами не встает с места; делами ни у кого не интересуется, только подшутить может, как над Хосоком. А значит парню, вероятно, неизвестна вся муть теории о поддержке человека в период эмоционального выгорания и прочей ерунды. И своими действиями сейчас я ограждаю его от лишней работы, чтобы не заморачивался. Он уже сделал достаточно. И если на самом деле призрак ведет двойную жизнь, где по ночам вырывается на безлюдные улицы, кормит котиков, помогает бездомным и втихую строит все те детские площадки, что разом стали появляться в парках, то неудивительно, как он самым обычным присутствием смог поднять меня. Для некоторых подобное проявление помощи считается недостаточным, а для меня – избыточным. Все, что мне было нужно, так это тишина, в которой я был бы не один. Парень не спрашивал причин, не глумился над слабостью, не сбежал, не проявлял тонну сочувствия, которое я терпеть не могу. Как? Солнышко Хоби уверяло, что Юнги не любитель поговорить по душам, да и отзовется с трудом. Однако он готовит порцию на бармена каждый воскресный поздний обед, облегчает работу обычными бахилами и короткими указаниями, предостерегает от потенциальной шишки на затылке, остается рядом, даже когда нет ни единого повода поступить именно так. Какой он – Юнги? Призрак сейчас ведет себя дивергентно или это обыденные вещи для скрытого эмпата и альтруиста, что дарит поддержку лишь избранным? Этого никто не знает. Значит пора узнать мне. – И ты был в курсе, что я остался? – Был. Оба делаем большой глоток крепкого и сладко выдыхаем, как только обжигающая жидкость скатывается по горлу и слегка ударяет в голову (стоило поесть, наверно). Парень уставился на бокал, медленно моргая. Задумался? – На тебя скинули чужие обязанности, – на последнем слове запинаюсь и как-то машинально начинаю повторять за Юнги, задумчиво снифтер рассматривая, – А ты все равно их выполнил. Я должен был остаться всего на полчаса, но я просидел куда больше, – шумно усмехаюсь, понимая, что в конце нужно добавить вопрос, если хочу хоть что-то дельное услышать, – Понравилась моя компания? – спрашиваю без напора, скорее с детским трепетом, мол, ты мог выпроводить меня точно по времени, но выпивал до победного, пока я не достиг кондиции, называемой «где я живу и какой мой адрес?». – Посмотри, где мы сейчас, – призрак направляет тяжелый, но не давящий взгляд исподлобья на меня, пробегается по лицу и заглядывает в глаза, плавно перескакивая с одного зрачка на другой, что крайне схоже с гипнозом, потому что ну правда, почему это так завораживает?! Я неохотно отрываюсь от парня и послушно осматриваю зал. Кстати, стало гораздо тише. Наверно из-за того, что девушка, ведущая новостей, передала слово коллеге и все камеры устремились на мужчину, что ну никак не симпатизирует с трудом держащимся на ногах пьяным соперникам, которые, конечно, считают себя более достойными стоять на месте разодетого в костюм молодчика. Смешно. Я ведь не выглядел раньше так же?.. – В баре, – отвечаю ради галочки. «Да, понравилось. Мы же выпиваем вместе снова, о чем может быть и речь?» – осталось неозвученным. Но слова и не нужны, я все понял. Меня это радует. Очень радует. И это заметно по расплывшемуся в улыбке лицу и смущенным поглаживанием стенок бокала. Я всеми силами стараюсь стереть эмоцию, потому что это мешает говорить, но щеки не перестают натягиваться, а обзор на кучку посетителей уже сократился до минимума из-за плотно сжавшихся век. Известный способ притупить это – поджать или закусить губу, однако я делаю все одновременно. С профиля это наверняка хорошо заметно, и я надеюсь, что призрака удовлетворяет факт моей искренней реакции. Но точно ли она искренняя? Но точно ли стоит думать об этом сейчас? – Я правда не нагрузил тебя ничем в тот раз? – не покорив улыбку и желание болтать, я заглядываю в лицо призраку, и тот держится стойко, но, в конце концов, отворачивается. – А есть, о чем переживать? – Эй! Я, вообще-то, тебя о таком не спрашиваю, если ты до сих пор не заметил, – я тянусь за какой-то закуской, выложенной еле заметными при освещении полосочками на тарелке, и сурово махаю в воздухе перед носом напротив сидящего, рожицу в усмешке кривя. Призрак поворачивается и от неожиданности хлопает ресницами и переводит недоумевающий взгляд то на меня, то на содержимое в сжатой в кулачок ладошке. – Чтобы что-то получить, Юнги, нужно что-то отдать, – досйтойно заключаю мысль и закидываю еду в рот, не отрываясь от чужого лица. Призрак опускает глаза, закусывает щеку со внутренней стороны и морщит носик, на котором тоже плещут краски и отзеркаливаются в стороны благодаря этому необъяснимому свойству кожи светиться. Я, возможно, засматриваюсь даже больше, чем следовало бы, медленно прожевывая кусочки чего-то сладкого. Приближающийся конец дня кажется оставленным напоследок десертом, который хранили в дальнем углу ящика и по рукам били каждый раз, стоило на стул забраться и к запретному потянуться. Я давно лишился столь отрадной трапезы, но после чувства опустошения, момента эмоционального взрыва, состояния нестояния я наконец надкусил желанный плод. Вернее, проглотил отломанный кусочек, не приложив никаких усилий. Мне протянули его прямо в ладони. Юнги предоставил часть себя, поступив слишком противоречиво. Подарил надежду, которую я успел возненавидеть. Подарил улыбку, которая, как я думал, появится совсем нескоро. Подарил веру в людей, в которых я сомневаюсь все чаще. И пусть он будет говорить одно слово в пять минут или прерывать и без того короткий зрительный контакт – я вижу прогресс, движение, изменения. Быть может, он и не самый активный собеседник, но разговаривать с ним на удивление приятно. В привычном ритме жизни я бы разозлился на подобное поведение, безразлично отнесся к вопросам или даже молча отошел, чтобы глаза не беситься. Но вот я сижу с Юнги в баре и любуюсь чарующими чертами парня, пока тот, слегка нахмурившись, напоминает всем своим видом ребенка, запутавшегося в подсчете яблок из детской задачи. Очаровательно… – Что хочешь забрать? – тихо спрашивает Юнги, подперев подбородок рукой, локтем упирающейся в стол. Аккуратные брови до сих пор слегка напряжены. Я уже хотел было посмеяться, но с осознанием смех отступил. Я не ослышался? – Ты… – я встрепенулся и недоуменно оглядел фигуру спереди, не моргая, – Я могу что-то спросить? Парень подхватывает снифтер и делает глоток, я механически повторяю за ним, крепко сжимая веки, когда голова начинает трещать по швам после второго глотка алкоголя. Я со стуком опускают бокал и жду удара в вески, так и не раскрыв глаза. Со стороны напротив слышится похожий звук плотного стекла об стол. А вот где-то сбоку посвистывания мужиков, которые наконец дождались речи полюбившейся ведущей. – Ага, – почти мычит Юнги, из-за чего голос становится в разы ниже. И завораживающе. На миг я даже перестаю думать, потому что мысли попросту покидают меня. Я вновь смотрю на сияющий фиолетовым профиль парня, а в глазах все расплывается. То ли из-за коньяка, то ли из-за плотно сжимавшихся век минутой ранее, то из-за чертовой красоты Юнги, которую я признавал и раньше, но вот сейчас, в свете холодных огоньков, она кажется еще более нереальной, призрачной. Хотя, возможно, все сразу; все три фактора сыграли свою роль в состоянии, сильно схожим с эйфорией. Однако я все еще в реальности. – Это будет рискованно, но… Давай так, – я лениво складываю руки замочком, подаюсь вперед и задумчиво облизываю губы, бегая взглядом по закускам. Слова складываются с трудом, и молчание затягивается настолько, что Юнги в ожидании поворачивается и, я заметил, все так же, склонив голову в бок, упирается щекой на ладонь, – Ты, хотя бы поверхностно, скажешь причину своего милосердия, а я скажу, почему до сих пор переживаю, не закидал ли тебя лишней информацией в пятницу, – под конец решаюсь посмотреть на собеседника и зависаю на секунд пять. Но потом, как ни в чем ни бывало, разглядываю маленькие пальчики. – События пятницы и этого дня связаны? – после вопроса я замечаю чужую руку, тянущуюся к клубнике, а затем из поля зрения пропадает и снифтер. – А это важно? – беззлобно бросаю в манере призрака, но тут же понимаю, что так диалог не пойдет, и мне следует открыться, тем самым подавая пример, – Да. Да, связны, – мягко и совсем расслабленно отвечаю, неосознанно поддергивая носик костяшкой среднего пальца. Становится теплее. Алкоголь согревает. И развязывает язык. Но я хочу досидеть до момента, когда опьянеет Юнги: вдруг разговорчивей станет. – Пол был холодный, – к чему-то говорит Юнги и замолкает. Я кидаю вопросительный взгляд на парня, а тот в упор на меня смотрит, нерасторопно прожевывая все ту же клубнику за щекой. Этот вырез глаз, сияющая кожа, алые губы… Зачем же призрак прятал это под кепкой и капюшоном толстовки? Это самое настоящее преступление! Выражение лица всегда такое умиротворенное, отстраненное, но потому и привлекательное. Я за день успеваю сменить кучу эмоций, поменять маски за считанные мгновения, в то время как Юнги только изредка хмурится и поджимает губки, более не олицетворяя ничего. И эта противоречивость тянет, тянет, тянет… С такой же силой меня тянуло ко дну, где ни света, ни тепла. Тепло!.. – А-а-а, – тяну гласную, приглушая звук с каждой секундой, – Так вот почему. Ты переживал, что я заболею? Прямой вопрос – прямая атака. Алкоголь и правда делает меня супергероем с неимоверной силой, которой мало кто умеет пользоваться, или я стал храбрецом из-за отсутствия прежних принципов, наподобие «ищи подход к каждому и избегай то, что собеседнику было бы некомфортно обсуждать». Мне просто осточертело подстраиваться под людей. Хочу быть наравне. К слову, Юнги только подливает коньяка в бокал, снова делает глоток и сладко выдыхает, как только горючее попадает в желудок. Я внимательно наблюдаю за движением чужой свободной кисти, пальцы которой неустанно бьют отбивают ритм стихшей музыки. Парень смотрит на потемневшую улицу за окном где-то минуты три, но только сейчас я осознаю, что в отражении виден не только сумрачный район, но и я, любующийся то рукой Юнги, то им самим. Выбраться из этого положения просто. Достаточно просто атаковать. – Я не приму молчание за согласие, – поворачиваюсь в ту же сторону и, найдя глаза парня, замечаю, что тот как будто и не думал смотреть на меня. Разглядывает себе деревья да домики, мягко переводя взгляд на каждый, совсем неинтересный предмет, – Ответь, – пауза, – Пожалуйста. Последнее вышло как-то само собой, как нечто естественное и необходимое. Даже не знаю, почему. Просить о чем-то таком, наверно, глупо и бессмысленно. Придерживаясь тактики «человек говорит только то, что должен», я считал, что задавать наводящие вопросы не стоит, если они уже были трижды проигнорированы. А с Юнги так и было. Но вот сейчас вылетевшее слово кажется таким уместным, что нет ни единой причины жалеть о сказанном. Это подтверждает и резкая смена фокусировки чужого взгляда. В темном отражении, на котором скачут цветные блики и виднеются силуэты поодаль от нас, парень перескакивает с разглядывания дороги на меня, установив зрительный контакт. Я коротко вскидываю брови и зачем-то слабо улыбаюсь. А призрак только пристально смотрит, по обыкновению нахмурившись и поджав губки, будто в голове его проходят сотни, даже тысячи мыслей, между собой не компонующихся. Такого давления я не выдерживаю (стоит учесть обессиленное состояние), поэтому покушаюсь на закуски, закидывая в себя все, что попадет под руку. Заедание стресса, так сказать. Я был бы рад построить кучу теорий о поведении Юнги, но вся оставшаяся со дня энергия тратится на более или менее трезвое мышление и примитивные движения тела, потому раскидываться работоспособностью на такую роскошь, как фантазия, я не намерен. И не приходится. – Если и ты простудишься, то Намджун снова начнет суетиться. – Нет, – настойчиво отчеканиваю, стоило парню интонацией поставить точку в сказанном. Такой острой реакции испугался даже я, молниеносно подняв настороженный взгляд на Юнги. Зачем я вообще возразил? Уже успел выдумать, что у призрака есть другие причины помогать? Какие же? Личные? Да это глупости. Все верно: директор принимает каждое событие близко к сердцу, будь то ушедшая на лечение немолодая женщина или замученные учебой официантки, не являющиеся на генеральные уборки. В случае моей болезни мужчина будет вынужден справляться на пару с одним лишь Юнги, но близится солнечное лето, когда жители с охотой выбираются на улицу и находят оптимальным решением потрапезничать чем-то легким в кафешках. И все бы ничего: я готов поверить в намерение призрака облегчить рутинные тягости босса, вот только не заметно, чтобы парень волновался о других. – Слушай, – упираясь сложенными руками на стол, я склоняю грудь вперед и смотрю куда угодно, только не на Юнги, – Хоби успел пожаловаться, что ты абсолютно холоден к просьбам. Да вспомнить даже момент, когда Намджун упал в коридоре, а все бумаги полетели в разные стороны, – проскальзывает какая-то усмешка, и я тут же прикрываю рот ладошкой. Что это? Через пару секунд вожу костяшками пальцев по подбородку, будто так было задумано первоначально, – Ты ведь и не взглянул, не спросил, все ли в порядке. Я останавливаю себя на коротком вдохе, после которого последовала бы еще куча обвинений. По крайней мере, сейчас это все больше смахивает на претензии, которыми я размахиваю налево и направо, забываясь. Я целюсь услышать желанное, которое успел выдумать всего пару дней назад, и почему-то уверен, что мысли воплотились в жизнь, что осталось только добиться огласки. Я ведь уже погряз в надежде. И чем больше фактов, опровергающий ее вероятность, тем больше все мне отчаянной злости. Я, должно быть, на исходе. Юнги поделился силой, но он может с таким же успехом ее забрать. Он наверняка и не догадывается, что сейчас играет важнейшую и заключительную роль в моей жизни. Второй жизни. Я не хочу ступать на порог третьей, потому что там – безграничная пустота, и я вряд ли найду, чем ее заполнить. – Разве тебе есть дело до других? – тихо, почти про себя, бубню, подавляя желание кричать в пустоту. Боже, Чимин… Стоило поехать домой. Настолько сомневаться в людях – это еще уметь надо. Я вроде и навстречу новому иду, но ошибки прошлого одергивают за рукав и, покрепче ухватив запястье, тянут обратно в вязкое болото, от которого ноги уже сами вдаль несут. Но щиколотки, прикованные цепями, не позволяют сбежать как раньше. И я невольно задумываюсь, а не бросить ли все прямо сейчас? Утонуть – страшно. Искалечиться – тоже. Побеги даются непросто, но раны я не считал: думал, что так не потеряю стимул. И был прав. Пока Сокджин не начал убеждать, что со стороны это заметно, и никто не говорит только по причине принуждения. И как я могу рассуждать о тропе вперед, если огораживаю себя буквально от всего, топчась на месте? Ну вот куда я продвинулся? Стою на прежней точке, к которой вернулся после убийственного поражения в лице Тэхена. Меня телепортировали в самое начало для создания новой игры с учетом опыта предыдущего мира, но безжалостно отобрали и ячейки здоровья, и энергии, а также стерли подчистую цели и задачи, благодаря которым двигался сюжет. Я мог бы создать свой, однако я подвергнусь волне стресса быстрее, чем успею подумать о первых зарисовках. Главное держаться. Во тьме нет шанса на будущее. – Почему ты приходил напиваться каждый день? – рывком говорит Юнги, перебиваемый громкими обсуждениями пьяных мужиков. Как же мне было важно знать ответ… Парень проигнорировал мною сказанное, в лоб спрашивая то, что интересует; то, что я пообещал рассказать в ответ на его правду. Вот только не говорите, что призрак – как все. Он не может быть… не может быть кем? Его и эгоистом сложно назвать даже со слов коллег. Он выгоды в общении с людьми не ищет, потому что не общается с ними в принципе. Ничего не требует, только интересуется. Настаивать ни разу не пытался, да и принижать за что-либо – не сказать, что собирался. Но тогда какого черта он махнул рукой на явное проявление новой волны отчаяния, в то время как сейчас мы сидим здесь исключительно по его инициативе после моей слабости. Он не должен все замечать, да, но это совсем другое. Это ведь Юнги. И пусть мы с ним принципиально различны – мы так же схожи. Может быть он – это я, но где-то в другой вселенной, параллельной реальности. Я расслабляю шею, и голова склоняется к подбородку, свободно и легко покачиваясь из стороны в сторону, пока лицо постепенно приобретает выражение, полное разочарования (к себе): брови сводятся к переносице, губы размыкаются, взгляд бегает, глаза наполняются влагой, а мышцы подрагивают. И длится это не более трех секунд. Затем следует истерический и слишком громкий смех. – Да облажался я, Юнги. Облажался, слышишь? – выпрыскиваю с такой горечью, что кривой, но широкой улыбке приходится встать на защиту от прокаженных чувств. И всем телом я ощущаю слабость в мгновение ока, но адреналин делает свое дело, – Да я ж на каждом шагу спотыкаюсь, – откидываюсь на спинку и прикрываю глаза рукой, чтобы не было видно этих жалких подпрыгиваний ресниц, – Ни разу за поворот не вышел, представляешь? – смех заполняет пространство, и он столь силен, что органы будто вот-вот расплющатся, поэтому я рефлекторно сжимаюсь пополам, лбом в стол утыкаясь. Сквозь очередной эмоциональный врыв – каким-то чудом – я замечаю, как кучка пьяниц уставилась в нашу сторону, пока я ерзаю на диване и пытаюсь деть себя хоть куда-нибудь, но не нахожу места нигде. Становится тревожно от мысли, что Юнги не понимает, что происходит, и уже, наверно, сто раз пожалел, что пригласил меня. Я боялся заразить его тьмой, но единственное, чего правда стоит бояться, так это себя. – Без сопровождения мне не выйти на главную дорогу, – продолжая говорить непрямым текстом, я медленно поднимаю голову, с большим трудом сдерживая улыбку за щеками, – А те, кого я брал под руку, дойти до цели не помогли, – взмахиваю кистью и театрально усмехаюсь в пределах допустимого, а потом, задержавшись взглядом на раме окна, терплю кораблекрушение нахлынувшими воспоминаниями. Рвано моргнув, я приоткрываю рот, чтобы продолжить, но вместо слов выливаются обиды через пелену в глазах. Снова? – Никто ведь… – уставляюсь на Юнги, а сам уже витаю где-то не здесь. Почему же так быстро? – Никто не любит проигрывать, верно? А я… проиграл не впервые, – пожимаю плечами. Уголок губ неестественно дергается, делая улыбку пугающей. Я хмурюсь, когда понимаю, что вот-вот взорвусь до очередной беззвучной истерики. Поджимаю верхнюю губу и невольно дергаюсь, когда комок горечи выбивается наружу. Юнги, эмоции которого я старался считывать все это время, сейчас только бегает глазами по моему лицу, проворачивая идентичное. Он молчит. Кажется, он более чем сбит с толку. Едва ли он ждал, что застанет эмоциональный «бум» во второй раз. Я тоже не ждал. – Ты решил, что лучшая склейка себя – это выпивка? – осторожно спрашивает, наклоняя голову так, чтобы заглянуть в глаза. Заглянуть в глаза?.. В ответ я только коротко (нервно) усмехаюсь, прикрывая ладонями лицо. Другие посетители уже, наверно, давно махнули на наш стоик рукой, не придавая значения странному и отрывистому смеху, исходящим от крашеного паренька, и продолжили внимать сладким речам ведущей. А вот Юнги смотрит точно на меня. Даже под защитой аккуратных пальчиков я чувствую изучающий взгляд парня. Хочется разрыдаться. – Значит, мы праздновали твою последнюю неудачу? Мы. Вместе. Не в одиночку. Я, не успев вдохнуть, задерживаю воздух в легких и распахиваю ресницы, влага с которых мазком ложится на кожу фаланг. Фраза, осторожно брошенная призраком, имеет грустный подтекст, но, сидя с Юнги за одним столом и вспоминая все произошедшее за пару дней, я нахожу в словах иной смысл. И осознание словно воодушевляет. – Да, – вытерев напоследок мокрые следы под глазами, куда крохотные слезинки успели приземлиться, я укладываю руки обратно на стол и, не поднимая головы, добавляю: – Последнюю. Она – точно последняя. В поле зрения появляется снифтер, а также тарелка с клубникой, которую призрак, оказывается, почти всю умял в одиночку. Подняв глаза, я вижу собеседника, что неторопливо отпускает кончик посуды и тут же приступает к поискам чего-то еще среди целого сладкого пиршества. Он что, размышляет над тем, какие закуски я бы предпочел? Почему он так мило надувает щечки? И зачем подолгу смотрит на еду? Это анализ у него такой? А спросить никак? Ох боже, Юнги… – Ты секундой назад был готов рвать и метать, что за добрая усмешка? – косится призрак после заслышанного с моей стороны тихого, но действительно доброго смешка. – Ты – просто нечто, – покачивая в руке бокал, я не отвожу взгляда от Юнги, который, будто стрелой пронизанный, выпрямляется, переводит все внимание на меня, плавно смещает фокус на глаза и всматривается как-то непривычно долго. А я лишь отпиваю коньяк, забрасывая в рот клубнику. Алкоголь разморил меня. Даже перепады настроения решили проявится, несмотря на то, что подобного не случается в принципе. Мне не свойственно после радостного хохота расплакаться, а после грозного рыка – смеяться. Все оставалось под контролем до тех пор, пока события не достигли крайней, самой опасной точки, на которой я удерживаюсь из последних сил. Я веду себя странно. Мне стоит попытаться собрать оставшиеся кусочки себя и соединить. Пусть склеить и не получится, зато выиграю время. – Ты всем говоришь это, когда пьяный? – задумчиво спрашивает призрак, вскидывая бровью и отводя взгляд. Эх, держался молодцом! – Я еще в своем уме, Юнги, – отвечаю без капли сожаления о сделанном, потому как плюсов выявилось куча. Во-первых, мне удалось покачнуть парня столь откровенным заявлением, пусть оно и было впервые озвучено в ту пятницу. Если так посудить – призрак до сих пор не может понять, почему в его адрес поступают такие заявления, особенно от меня, обычного парнишки, с которым однажды за случаем пришлось беседы заводить, дабы не оставлять тухнуть в одиночестве. Во-вторых, Юнги таки отреагировал, а не перевел тему на что-то постороннее. Этот взгляд, внимательно анализирующий каждую эмоцию, проскальзывающую на лице, нельзя игнорировать! Надо ж было настолько впиться в душу! Я чуть было окончательно контакт с Землей не потерял. Почему он не может смотреть на меня чаще?.. В-третьих, парень проявил интерес. Ранее его не волновали эти слова, но вот сейчас, почему-то, он решил узнать, есть ли еще потенциальные кандидаты на место, которое, по правде говоря, занимает лишь он. «Ты всем это говоришь?». Нет, Юнги. Только тебе. Не знаю, действует ли это выпитый коньяк, но одно стало ясным точно – со мной говорят, а значит шансы на успех однозначно увеличиваются. Даже если Юнги преследует свои цели, какими бы те ни были, мне важно оставаться на плаву, держась за чужой корабль, но не высаживаясь на борт, а продолжая топтаться на собственном куске плота, почти полностью разгромленном обильными штормами. Все же заваливаться на чужую территорию без разрешения я не стану. Мне комфортно и рядышком, на одном уровне. – Ага, – на что-то намекает парень, дергая плечом. – Не видишь, – уставляясь туда же, куда и собеседник, я вновь лицезрю мужичков, активно обсуждающих только что услышанное. Кажется, вот-вот будет кульминационный момент передачи – уж слишком взбудоражились пьяницы, – Тебе ведь интереснее людишек рассматривать, чем меня, – выходит претензией, но беззлобной, скорее дружеской. – Мне есть дело до других, – через минуту молчания низкий голос Юнги пронзает слух. Я, залюбовавшись уморительными спорами старших, от неожиданности едва ли не сразу перевел взгляд на призрака. Еще минуту я соображал, к чему парень это сказал. Точно! Это связанно с его правдой, о которой я спрашивал. – До кого, например? – провокационно кидаю, на секунду развернувшись лицом. – А что приходит в голову? – Не то, что надо, – подставляю руку под щеку, в который раз принимая подобное положении, и смыкаю веки, в приятной темноте, что нарушают только огоньки, ударяющие откуда-то снаружи, воображая другой исход событий. Юнги бы одарил красноречивым взглядом, вкинул бровь и уставился прямо на меня, мол, зачем вообще такое спрашивать – все же очевидно. «Ты мне небезразличен» – читалось бы в глазах. «И мне странно признавать это» – кричало бы тело, отбивая ритм пролетающих мимо песен в три раза усерднее. «Я стараюсь быть ближе, но это так непривычно» – подтверждалось бы тактичной заботой, легким интересом, о чем тот же Хосок и думать не смел. Я представляю, словно это имеет все шансы свершиться, однако, очевидно, Юнги – непредсказуем, и перехватить его мысли попросту нереально. Или реально? В конце концов, он иногда перехватывает мои. Надежда на точный – и хотя бы мельком похожий на мой вариант – ответ теплится в груди. Придет тот день, когда я узнаю все подноготную этого человека. Но не потому, что хочу «спасти» его от всех ненастий, тем самым заполняя дыру в собственном сердце, а потому, что хочу понять характерные только призраку мысли, вытягивая из него тьму, что обратить в свет, оказывается, куда проще. Меня насыщают чувства, о которых я забыл. Нет былого рвения втереться в доверие, оказать никем не прошенную помощь и принять малюсенькую благодарность. Является она таковой не по вине людей, а исключительно по моей – они-то и словом обмолвиться не успевали, как я рядом оказывался. Мне кажется, я недостаточно проявлял себя в некоторых моментах, а в некоторых излишне содействовал. Однако меня это не волновало до тех пор, пока я обретал значимость. И, как известно, строить отношения на хлипком фундаменте, состоящим из тонкого дерева – идея так себе. Именно поэтому сейчас я блуждаю среди развалин крепости в одиночку. Но вон вдалеке виднеется черный силуэт, обходит разрушенное и становится рядом, некоторое время просто держась рука об руку, успокаивая. Затем подталкивает вперед, подальше от центра хаоса, и мелкими шажками ведет к опрятной лужайке, где нет ни сажи, ни пыли, ни обломков прежней жизни. Только запах чистого воздуха и лучи свободного солнца. Ставлю пари, у Юнги не было и нет предположений, что он станет главным проводником чьей-то судьбы. – … Сокджин! Точно он, да! Моя мать вечно ему звонит, старушка эдакая! – перекрикивают один другого мужики из зала. – Уж не ему, балда! Агентству! – отвешивает подзатыльник своему, судя по всему, товарищу такой же пьяненький посетитель. За миг всякий воздух покидает мои легкие. Почему они упомянули его имя? Неужели там, на записях, Джин? Что он там делает? Что успело произойти? Я хотел было распахнуть глаза и присмотреться к внезапной суматохе, что воцарилась среди людей с, как я понял, появлением Кима на экранах, но остался в прежнем положении, только плотнее сжав веки. Напрягая рецепторы слуха, я вникаю суть разговоры толпы, старательно вытягивая по ниточке запутанного в столь оглушающем спорами месте клубочка, и перестаю двигаться, чтобы не упустить ничего из происходящего. Было бы легче взглянуть на ситуацию, однако с нашего столика обзор на висячие телевизоры плох, да и подступающий холод не позволяет шелохнуться. – … репортерам удалось посетить агентство. На месте они застали Ким Сокджина – представителя организации. Всего пять лет назад он подарил гражданам второе дыхание, как только объявил начало работы ныне полюбившейся нам «Save your day». Но не переросло ли это в слепую любовь с нашей стороны? Прощу внимания на экран, – нежный голос молодой телеведущей под конец вдруг становится серьезным, пугающим, внедряющим сомнения. – Я отойду на минуту, – убрав руку от лица, я поворачиваюсь к Юнги и слабо натягиваю уголки губ в подобии улыбки, после чего поспешно вылезаю из-за стола и, обходя появляющихся из ниоткуда мужчин, спешу не к главному, но ближнему ящику, транслирующему новости. Оказавшись напротив экрана, я судорожно сглатываю, когда действительно вижу Сокджина. Голоса по ту сторону смешиваются в один нелепый шум, схожий на тот, что издает радио, стоит только попасть на станцию, где сигнал ловился крайне слабо. Каждый кричит о своем, тыча микрофоном в лицо хена. От этого челюсть неволей напрягается, а ладони в кулаки сжимаются. Я окружен еще парой-тройкой пьяниц, что вообще собирались подползти к бару за дополнительным топливом, но каким-то образом застопорились у телевизора, пустым взглядом таращась на изображение. Я собирался проверить призрака (хотя особых причин не было), и только я заметил, как парень уставился в телефон – в эту же секунду гомон репортажа прекращается. Стихает, так или иначе. – Давайте пройдем в здание, мы мешаем прохожим, – любезный тон Сокджина словно выдавливается из последних сил. Доброе выражение лица не меняется даже под напором большого количества незнакомых, абсолютно плюющих на его состояние людей. Когда камера берет крупным планом анфас старшего, мне чудится, словно кожа того выглядит гораздо свежее и опрятнее. Нет ни красных от переутомления глаз, ни синяков от недосыпа под ними, ни опущенного взгляда для экономии малейшей энергии, ни покрывшихся корочкой искусанных от стресса губ. И как он только?.. Дженни и Джису. Ну конечно. Их задача состояла не только в объявлении выходного дня, но и помощи Киму соответственно. Девушки крайне профессиональны в макияже и уходом за собой, а значит привести в порядок и без того привлекательного мужчину для них не составило труда. Однако, если и так, то неужели хен знал о прибытии репортеров? Знал и в ту секунду, когда отправлял меня домой отдыхать, прекрасная осознавая, что через несколько часов придется выдерживать агрессию одному? А администраторы в курсе всех обстоятельств были? Врали ли они? Да нет, не похоже, чтоб они их просветили в детали четко построенного плана. Хен скрыл и это? В пиксельном холле, что пустел утром, теперь насчитывалось около двадцати человек. И это только попадающие в объектив. Неизвестно, сколько еще прячется за спиной оператора. – Где же все работники? – интересуется кто-то из толпы, пробиваясь в первые ряды. Это оказывается паренек, на вид школьник. И почему только молодежь рвется на роль правосудия? – Набираются сил после тяжелых трудовых дней, – спокойно отчеканивает Сокджин, складывая руки замочком на уровне живота. – А не пытаетесь ли вы таким образом скрыть виновных? – грубо толкнув кого-то в сторону, женщина вырывается на уровень с мальчишкой, тем самым показывая пример невоспитанному сброду. – Обвинение в сторону нашего агентства – некорректно, поэтому для меня спокойнее принять удар на себя, нежели подвергать нападкам каждого из коллектива, – замудренно, но очень точно говорит Ким, шагая назад для обеспечения минимальной безопасности от наступающих репортеров. Они напирали так, что охрана, всегда сторожившая снаружи из-за принципиальности Сокджина, сейчас вторгается в здание и, аккуратно обходя гостей, приближается к начальнику. Двое крепких мужчин встают на защиту хена, а тот спешит искренне поблагодарить слабым кивком, когда сильные мускулистые руки буквально превращаются в надежную, неприкосновенную стену. Джин стоит посередине, немного дальше от спин охранников, чтобы оставлять лицо открытым публике. Я тяжело выдыхаю, осознавая ситуацию: Киму понадобилась дополнительная помощь. Он хотел вывести ситуацию на собственных плечах, привычно волнуясь о близких. Но каждый видит, я уверен, насколько абсурдно было кидаться в жерло одному. Мне следовало быть там. Мне следовало возразить старшему, а не привычно подстраиваться под желания. Мне следовало поступить иначе, ведь так я сделал бы гораздо больше. – Как тогда вы объясните найденные контакты на вашу организацию в потаенном уголке виновного? – выкрикивает безликий человек. Неужели полиция объявила подробности? Известен виновный? У него есть тайник? Откуда СМИ взяли информацию, да и такую подробную? А достоверна ли она? Кто-то справа, в реальности, грозно рычит на изображение телевизора, поднимает суету, громко осуждает любое действие репортеров, затыкает рядом сидящего болтуна, чтобы только утолить интерес, вызванный событием двухнедельной давности, о котором всерьез заговорили только к этому моменту. – Мои сотрудники не посещают агентства конкурентов, – уверенно заявляет Ким, поддерживая образ благосклонной души, хотя на деле он таковым и является. Ему не приходится притворяться, как мне. – Но кто-то из ваших точно внес вклад в случившееся! – Да, иначе откуда там документы с вашей печатью? – Уважаемые, вы должны понимать, что улики могут быть подставными, – не сдерживая долю горечи, Сокджин глубоко выдыхает и косится на камеру, будто ища там поддержки. И я, заприметивший этот взгляд, кривлю брови и ободряюще качаю головой, мол, я здесь, с тобой, ты только держись. И неважно, что это даже не прямой эфир. Я делаю это по инерции. Скорее всего из-за чувства вины. – Вы уверены в том, что это ошибка и никто не виновен? – прилетает очередной вопрос. – Да, уверен. – Но если хотя бы предположить, что среди ваших работников есть преступник, то кто бы это мог быть? – молодая девушка настойчиво виляет микрофоном где-то между плечами охранников, стараясь максимально приблизиться к Сокджину. Мужчины в это время всеми силами отодвигают толпу назад, не имея возможности перехватить прибор. – Такая мысль не допускается, – продолжает настаивать на своем хен, избегая чужую бестактность. Улыбка не сходит, но уголки губ стремительно опускаются вниз, а лицо принимает выражение грустного, потерянного мима. – Какую роль вы сыграли в поражении соперников? – Зачем вы запудрили голову молодому парню? И все это продолжалось. Я уже успел искусать губы, расковырять кутикулы и сдержать плачь несколько раз. Посетители клуба, в котором я стоял амебой, разъярились на несправедливость и встали на защиту уважаемого Ким Сокджина, который так и не позвонил «обсудить погоду»… Яд лился из уст гнилых людей вплоть до момента, пока Джин не замолчал. Его безмолвие вынудило впустить тишину в душный холл, являющимся таковым не только из-за количества людей, но и их качества. Данный жест олицетворял вежливую просьбу удалиться нахлынувших волной репортеров, поначалу не смекнувших, почему допрос – по-другому не назвать – свернул куда-то не туда. Записанный отрывок окончился тем, как охранники, переглянувшись, просили покинуть помещение, постепенно двигаясь к выходу, вынуждая делать аналогичное нахальных гостей. На экране вновь мелькают ведущие новостного канала городка, переводят внимание на детали, раскрывшиеся исследователями. О них и говорила серая масса с микрофонами. И я хотел узнать все досконально, но внутри что-то переворачивалось и сжималось. Приходилось сосредотачиваться на липком чувстве ненависти к себе, смешанным с чем-то близким к отчаянию, а потому все прошло мимо ушей. Я не доверял Сокджину настолько. Так почему он должен? Быть полезным тому, кого отвергаешь дурацкими правилами не лезть дальше поверхностного, – невозможно. А я все равно пытался. Стоило мне только сказать старшему в тот день причину дикого желания работать с Намджуном, я бы смог узнать и о репортерах, и о состоянии Джина, который нуждался в поддержке как никто. Но я зациклился на себе. Потому что погряз в надежде. Но виновных нет. Ответственность за подобный образ жизни – на мне, и я понимаю свою глупость. Жажда быть ценным покорила другие приоритеты, из-за чего малейший просчет со стороны общества карался сполна, ведь по собственным убеждениям мой истинный человек, родственная душа никогда не позволит кольнуть холодом, безразличием и неуважением. И я стал «утилизировать» всех, кто по параметрам не подходил. Я продолжал пытаться, но стал слишком черствым, хоть и не скажешь сразу. Поэтому число "непригодных" для восстановления души росло, а мне было все хуже. Я хотел выбраться. Просил, но запрещал. И нет описания лучше для меня. – Прием. А? – А? – пробудившись от короткого транса, я обнаруживаю, что уже сижу за столом, а Юнги, что по-прежнему напротив, внимательно рассматривает мое лицо, нахмурив брови, – Юнги? – Чимин? – неуверенно переспрашивает парень, повторяя мои неловкие попытки вернуться в реальность. – Я уже тут? – выходит смазано, потому как начинаю медленно, будто сонно вертеться на месте, чтобы проанализировать обстановку вокруг. Голова ходуном ходит, а я еще умудрился приволочить себя обратно. Каким образом?.. – Тут, – только через пару секунд утверждает призрак, бренча стеклянной бутылкой коньяка. Более нет пьяниц на ватных ногах: мужчины, толпившиеся у экранов, теперь сидят на мягких диванчиках или твердых стульях, горячо и бурно обсуждая за новой кружкой пива или стопкой соджу увиденное минутами ранее. Или сколько я там отсутствовал?.. Музыка вновь пустилась по залу, огоньки все продолжали гореть. Но вот атмосфера заведения изменилась до неузнаваемости. Теперь каждый считал долгом выразить свое мнение, обычно заворачивая историю не в то русло. Официанты активнее забегали по искрящемуся красками полу, изредка сталкиваясь друг с другом. – А как я тут? – кое-как соединяю слова в не особо связное предложение. Повернувшись на Юнги, я увидел только искаженную в немом вопросе гримасу и застывшую в воздухе руку, чьи пальцы обхватывают бутылку. Взгляд переводится на снифтеры – те полны. Чужое тело отмирает, и ладони, освободившись, укладываются на стол. – С горем пополам, – без капли усмешки отвечает, прищуриваясь, – Ты перешел на категорию самых странных вопросов, в курсе? – наклоняет голову вбок, тем самым позволяя темным голубым и фиолетовым бликам лечь на бледную кожу, захватить частичку прекрасного лица и сотворить гармоничный хаос на волосах. Юнги вытесняет любые мысли о плохом. Какого ж черта… – Я опять дерьмово выгляжу, да? – отведя взгляд на темную улицу, я не мог не задержаться на отражении призрака. Он неподвижно сидит, забыв даже про отбивание ритма каждой пролетающей мимо песни, смотрит на мою сгорбившуюся фигуру и поджимает губы. – Это твой босс? – развернувшись к окну, парень находит мои глаза. И мне вроде хочется прервать зрительный контакт, чтоб не потеряться в джунглях мыслей, но не получается. Зато выходит у собеседника, ведь тот начинает рассматривать еле заметные деревья где-то там, снаружи. – Да, – вяло отвечаю и слепо тянусь за бокалом, контролируя действия только через отражение, – Он… Он не заслужил всего этого дерьма, – покрепче ухватив за чашу, я тяну снифтер к обсохшим губам, – Мы не виноваты. Это точно, Юнги, – прозвучало так, будто я пытаюсь убедить парня в этом, хотя он последний, кому надо было б доказывать непричастность Сокджина и всего агентства в целом. – Ты так уверен? – Конечно! – после короткого глотка я с возмущенно опускаю снифтер, содержимое которого тут же дает ответную реакцию, бултыхаясь от одного края ободка до другого. Я разворачиваюсь, выжидая, когда Юнги сделает то же самое, – Хен чисто для профилактики иногда живо интересовался нашими рабочими делами и только! – завуалированно ссылаюсь на последний наш с начальником спор, информации о котором у призрака нет. А ведь Джин подозревал меня. Или это было, как я сам и сказал, обычной перестраховкой, чтобы нести за защиту позиций полную ответственность, с твердой уверенностью опровергая чьи-то сомнения? Ох, как же все трещит… – Поэтому ты переживаешь? – задает глупый вопрос, вместе с тем поворачивая голову на меня. Второй бокал отрывается от поверхности и незаметно возвращается после секундного исчезновения. Теперь же парень набирает закусок в ладонь, поглядывая то на еду, то на меня. – Да, переживаю… – выдавливаю, чувствуя вину за свои же мысли в отношении Сокджина. Я ведь даже перестал считать его приятелем. Что только управляло мной?.. – Откуда у тебя силы на это? – беспристрастно спрашивает, отправляя в рот клубнику, какие-то решки и до сих пор неизвестное мне нечто, сильно схожее по форме на сушеную рыбу, но имеющее сладкий вкус. Юнги, по недолгим наблюдениям, в восторге от клубники и шоколада. Он что, сладкоежка? – Ха-а… – истерический смешок, – Понятия не имею. Я, наверно, просто привык обо всем печься, будто от меня зависит чужая жизнь, – прикрываю веки и перевариваю сказанное, постепенно сдвигая брови к переносице. Вот и проговорился. А что еще можно было ожидать? Спонтанные перемены настроения –это комбинация недавних происшествий: загнанная в угол трепещущая душа, выбивающие из колеи события, тонкая, почти разорванная грань между вменяемостью и дикостью, грузом копящиеся мысли и прочее, сильно влияющее на моральную устойчивость. Я потираю лоб ладошкой, а потом опрокидываю коньяк из бокала целиком, набивая щеки. Так не делают, но черт бы с ним. Сжимая веки, проглатываю мигом, и от удара в виски распахиваю, чтобы дотянуться до чего-нибудь сдобного. – А ты хочешь, чтобы от тебя зависела чужая жизнь? – низким, томным голосом звучат слова, которые я спрашивал у своего отражения глубокими ночами, тайно, не произнося вслух, воображая, как если бы вопрос последовал от кого-то еще. Я люблю мелочи, люблю подробности, а потому всегда ищу их в рассказах прохожих, часто интересуясь не столько из-за своей прихоти, сколько из-за понимания важности простой на первой взгляд фразы, которая может взбудоражить человека и зажечь глаза, наполнить их надеждой и приятным смущением от вовлеченности собеседника в обыденную беседу о рутине, нередко из-за моих наводящих вопросов перетекающую в философскую дилемму. А еще я люблю, когда по отношению ко мне делают так же. Еще более ценно и то, что общения с человеком прежде не завязывалось, и он, первым задавая личный вопрос, даже не задумывается о банальном «я должен отплатить той же монетой», а просто по зову сердца рвется поскорее разгадать новую загадку. Совсем как я. Совсем как Юнги. От неверья я прекращаю жевать и только пустыми глазами уставляюсь на парня напротив. Каждое движение приостановилось, только зрачки неуловимо бегали по бледному лицу, выискивая подвох. Казалось бы, что тут такого? Но нет, для меня это – все. Ранее никто из побывавших в моей жизни не проявлял проницательность. Не действовало и правило «я – тебе, ты – мне». Почему? Я давал о себе достаточно информации, чтобы на своем примере убеждать человека быть открытым и раскованным хотя бы со мной. И это привело в никуда, ибо люди потеряли интерес, считая, что все самое важное и так выносилось на огласку. И снова нет. Детали утаивались где-то глубоко внутри, потому как я не видел необходимости доносить до окружающих больше, чем они получают. Их все устраивало. Даже так: им подробности были не нужны. Они бы не справились. Я это понимал и не грузил, даже когда очень хотелось. Юнги сводит меня с ума, потому что делает все то, о чем я слезно молил небо перед сном, посылая сигнал в безграничную пустоту в надежде, что ветер донесет отчаянное послание до чьего-нибудь сердца. Неужели призрак поймал? – Это… неважно, – я неуверенно взмахиваю рукой и костяшкой оттопыриваю носик. Сливаюсь с ответа, ибо не имею и малейшего представления, как себя вести теперь. Желание воплотилось в жизнь, но был ли я к этому готов? Я гнался за чем-то невесомым, как собака на поводке, но стоило меня отцепить, как потерялся всякий смысл. Привычным и необходимым стал именно бег, а не изначальная цель. Однако зона комфорта – как бы дико это ни звучало в конкретной ситуации – покинута, и мне следует ступить на следующую ступень. Но что-то держит. Страх. Думаю, это именно он. А каков его исток? Хороший вопрос. – Значит хочешь, – заключает призрак, двигаясь ближе к столу, – И это именно то, что у тебя не получалось? Твой незначительный поворот, за который ты не можешь выйти? Я не успеваю набрать воздуха в легкие, как тут же задерживаю дыхание, замерев во второй раз. Перестаю вдобавок и моргать. Парень напротив, преспокойно сидящий в излюбленной позе «одна рука под щеку, другая – под бок», неторопливо раскусывает очередной орешек в шоколаде и проводит по алым губам языком, собирая мельчайшие кусочки. Он, очевидно, не ощущает всего влияния, которое оказывает. «Незначительный». Все верно. Теперь это кажется ерундой, когда ты, Юнги, прямо здесь. Свет играется с белоснежной кожей и угольными волосами, вынуждая меня бегло пробежаться по чужому лицу, но этот взгляд из-под ресниц, не кажущийся мрачным, приковывает внимание к глазам, вырез которых – просто сумасшествие. Какие же красивые глаза… – Может, ты все это время не замечал, что есть прямая дорога? – Юнги, – на выдохе, рывком, но с особо теплой интонацией произношу имя парня, что установил зрительный контакт сразу, как заслышал мой голос. Однако что говорить дальше – я не знал. Мысли крутились в бешеном танце, и ни одна из них не останавливалась на передышку. – Чимин? – склоняет голову чуть вперед и снова вбок. – Я думаю… думаю, что нашел дорогу. Мне кажется, это целая улица. Но я не уверен, есть ли место моему празднику на ней, – тоже подаюсь вперед, упираясь ручкой куда-то в щеку, неосознанно повторяя за собеседником, и устало наблюдаю за Юнги, что плавно моргает и не решается посмотреть в сторону, хотя я иногда улавливаю те порывы отвернуться к толпе или окну, что выражаются короткими метаниями зрачков, но парень так или иначе держится. Это тоже жест поддержки? – Тогда спроси, – говорит так, словно уже все понял, словно уже и не против, чтобы я, слабо намекнувший на призрака в роли спасителя, ворвался на озаренную лунным светом, олицетворяющим известную мне сущность Юнги, дорогу, поиски которой не прекращались вот уже сколько лет. – Не могу, – а в ответ вопросительный взгляд, – Да почему ты… Не смотри так. – я опускаю голову, переплетаю пальцы на затылке, скрываю смущение и тот самый страх, происхождение которого мне до сих пор неизвестно. – Ты думаешь, что тебе откажут? – Я не могу ничего предложить в ответ. От меня уже мало толку. Я повисну мертвым грузом, как когда-то висли на мне. Это цикл, Юнги. И я уж лучше прерву его, чем вовлеку кого-то еще. – По-моему, ты говорил, что хочешь дойти до цели. – Я дойду, – буркаю под нос, не совсем понимая, почему противоречу самому себе, – Как-нибудь точно… Тишина. Которой быть априори не может. Но вот между нами молчание. Я посчитал это лучшим временем для самоанализа, выявления погрешностей и незамедлительной перезагрузки в лице бокала коньяка, распитым молниеносно, как если бы этот сорт алкоголя пили именно так. Мне пришлось даже вынырнуть из защитного вакуума, чтобы глотнуть крепкого, но потом я все равно увалился на стол, корчась от медленного испепеления разума. И я бы сжег себя, не прошептав тогда низкий голос отчетливое: – Я люблю Сикмогил. И сердце на время остановилось.