самоистязания во благо ничего

billie eilish — my strange addiction

снова. это случилось в седьмой раз: майки помнит каждый. считает. позволяет своим нервам натягиваться, как струне, готовой вот-вот порваться. всякий считает своим ебаным долгом напомнить ему о том, как же такемичи похож на его покойного старшего брата, и всем им хочется харкнуть в лицо. «я не слепой, уёбки», — думает он. они нихуя не знают. но они и не обязаны, ведь так? они просто не могут знать его маленький секрет. но все они обязаны получить ботинком в ебло за то, что позволяют себе такую роскошь — трепаться о шиничиро, о такемичи, а главное — о том, как эти двое удивительно схожи. и за их коронное «разве это не круто?». майки может показать каждому, насколько это не круто: завалить одним ударом ступни, заставить ползать в его ногах с переломанными костями, харкаясь кровью и заливаясь слезами вперемешку с мольбами о пощаде. но он терпит: они ведь его друзья. натягивает паршивую улыбочку, которую каждый спишет на боль от утраты близкого, и соглашается: «и правда круто». нихуя.

плакса. слабак. суицидник. всезнайка.

идиот, метящий на место главы «свастонов».

надёжный товарищ. помощник. покровитель.

симуляция брата. новый маленький секрет. зависимость.

его накрывает всякий ёбаный раз, как он видит такемичи. за каждой их новой встречей следует неминуемое сближение, растекающееся ядом по пораженным венам. любое пересечение с такемичи — и заражение прогрессирует. любое взаимодействие — и аморальная потребность заполучить, уничтожить ханагаки любой ценой прогрессирует в равной степени. их же отсутствие означает лишь одно: желание разъебаться головой о стенку от нехватки, недостатка. с кислородом, который они делят с такемичи, находясь опасно близко, в кровь поступают его феромоны. ими хочется задохнуться. так же сильно, как удушить ханагаки собственными руками. каждый его взгляд, каждая эмоция, каждое слово, каждое действие — всё заставляет память майки выворачиваться наизнанку, а его самого — чувствовать фантомное, сладостное присутствие покойника. такемичи источает миазмы в холодную, жестокую реальность, и мозг затуманивается: сознание майки плывёт. ощущение, что шиничиро всеобъемлющ, поглощает майки без остатка. он почти существует, он почти рядом. если коснуться ханагаки, будет ли его кожа такой же на ощупь? а волосы? а губы? находиться так близко к нему невыносимо. невыносимо дурманяще, невыносимо убийственно. воскресив труп единожды, кажется невозможным вновь закопать его в сырую землю и лишиться обретённого — безвозвратно потерянного. но желание ощутить холодное тело ханагаки на своих тёплых от чужей крови руках доводит до потемнения в глазах. это сумасшествие — держаться за него так, что белеют пальцы, но в своих фантазиях наслаждаться его мертвенно-белым лицом. избавиться от него — первая необходимость, диктуемая инстинктом самосохранения, воспаленным мозгом, почти не способным отличить иллюзию от действительности. приковать его к себе, наслаждаться близостью с гниющим братом — самая главная потребность. майки разрывает на части. когда он впивается в губы ханагаки, искусывая их в кровь и вдавливая того своим телом в стену, то одной рукой он тянет его за волосы, а другой сжимает ему горло, оглаживая пальцем сонную артерию, обездвиживая и закрывая ходы к отступлению. ему мерещится, что такемичи на вкус, как шиничиро. и пахнет так же. — это будет нашим маленьким секретом, такемучи. если ты проговоришься, то я тебя убью.