Ковбои и стервятники

— Надеюсь, с рассветом тебе не нужно закрываться в гробу? — неудачная шутка неоцененно повисла в воздухе. Освальд неуверенно застыл возле порога, видимо, ожидая, что Джим подскажет алгоритм действий. И Джим, раздраженно кивнувший в сторону шкафчика для одежды и ванной, поневоле вынужден был оправдывать эти дурацкие ожидания. Как и более весомые ожидания, да. Это бесило. Бесило и хотелось спать. Пока Пингвин — или что там и как там называлось то, во что он превратился — отмывал с себя специфические следы сегодняшнего общения с трупами, Джим достал раскладушку, попытавшись установить ее в коридоре — но у него вылетело из головы, что одна из реек была сломана и выскочила из паза. Повозившись минут пять и в итоге чертыхнувшись, он зашвырнул бесполезный предмет в чулан. Вселенная работала против него. Бросив на диван еще подушек и второе одеяло, он вытянулся, с наслаждением распрямив спину. Услышал, как в ванной перестала шуметь вода. Тихие шаги замолкли в районе двери — гость не решался шагнуть в комнату. Сколько это еще будет продолжаться? Джим приподнял голову, разглядывая застывшее существо. Освальд в домашней одежде Джима, которая была ему велика и висела в плечах, вовсе не выглядел устрашающе. Джим протянул руку и похлопал по кровати рядом с собой, словно приглашая прыгнуть на нее пса или кошку. — Место для сна только здесь. Извини, но раскладушка не работает. Или ты будешь ночевать в прихожей на коврике? — судя по выражению лица Пингвина, он бы не удивился чему-то в таком роде. Когда он устроился рядом, Джим почуял легкое дуновение прохлады, словно среди лета к берегу прогнало ветром кусок льда из северных широт. Интересно, подумалось ему, какую самую низкую температуру способно выдержать наделенное подобными свойствами тело? Стрейндж наверняка запихал бы подопытного в парочку холодильных камер. Освальд ни о чем его не спрашивал. Свернувшись, изогнув спину, он лежал безмолвно, как ископаемый динозавр, извлеченный из толщи льда. Тетива и пружина хребта выдавала готовность к бегству. Вздохнув, Джим нащупал в темноте его руку и соединил наручниками ледяное запястье со своим. — Я знаю, что я делаю, — произнес он с некоторой долей угрозы. — Даже не думай заставлять меня разыскивать тебя по всем закоулкам Готэма. — Поверь, что я знаю, — повторил он. — Даже не сомневайся. И уснул рядом с прикованным монстром так крепко, как не спал, наверное, с момента вступления в собственную должность. Он удивился бы, увидев, что делал Освальд, когда он погрузился в страну ночных грез. Извернувшись, чтобы не потревожить Джима, он некоторое время смотрел на спящего. Потом — и это не вызвало бы изумления — извлек откуда-то кусок проволоки и осторожно отстегнул наручник от своей руки. Встал, обойдя диван, и раздобыл из вороха брошенной Джимом одежды его сотовый, заглянув в список незапароленных экстренных вызовов. Над телефоном Харви он задумался надолго и глубоко. Потом повторил про себя цифры, запоминая. Еще раз задумался, почти коснувшись кнопки вызова. Перелистнул список, не находя больше ничего интересного. Вернулся опять к номеру Буллока. Посмотрел на дисплей. На Джима. Опять на дисплей. Потом резко выключил телефон и, как змею, кинул обратно на стул — так, что тот едва не скатился на пол. Вторая часть его поступков меньше изумила бы Джима — ни путешествие к холодильнику на кухне, где хранилось спиртное, ни моток запасной проводки, с которым Пингвин появился в комнате. Разве что то, что перед тем, как связать Джима, он шлепнулся на коврик возле дивана и некоторое время бездумно пялился в темноту, время от времени бессмысленно с точки зрения всего на свете — джин оказывал не больше эффекта сейчас на него, чем газированная вода — прикладываясь к бутылке. Даже в полупомраченном от голода состоянии у него хватало хитрости и расчета, — как тогда, когда он заманил человека Фиш, посмевшего улыбаться ее с ним обращению, совершив короткую и ослепительную расправу под носом буквально у всех посетителей ее клуба. И все же был момент, когда безумие накрыло его с головой, не оставляя выбора. Джим спал, и по его венам текло что-то, что действовало вдвойне на развинчивающий психику вирус — это еще не считая того, что перед ним был именно Джим. В теории, он не был опасен сейчас для Гордона, но во всякой теории были свои подводные камни, и Кобблпот отлично об этом знал. Во что превратится эта комната утром? Джим пошевелился во сне, пытаясь изменить положение, согнув ногу в колене — и дернулся, распахнув глаза, когда ему это не удалось. — Какого… Освальд улыбнулся ему безумной улыбкой. — Джим? Еще не окончательно проснувшись, Гордон пару раз попробовал провод, которым он был распят на диване, на прочность, и яростно было уставился на птичку — а потом вдруг резко успокоился, вернув самоконтроль. — Насилие всегда возмущает, правда? — Освальд сделал неопределенный жест, как бы охватывая пространство Готэма, и выронил бутылку. Бросил. Не разбившись, она катилась со стуком по полу, пока ее не удержала одна из опор стеллажа. Осторожно, как птица на жердочку или наоборот, как охотничья собака над птицей, Пингвин приземлился рядом с полицейским на краешек дивана. Джим, едва заметно расслабившись, молча наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Он хоть и не видел, как Кобблпот заучивает телефон Буллока, но чувствовал зыбкость происходящего, и если и не клял себя за вчерашнее головотяпство и бездумность, — ведь знал же, что наручники птичку не удержат! — то был к тому близок. Внезапная мысль заставила его фыркнуть. — Накрошить для тебя пшена? Кобблпот усмехнулся лениво и царственно, как с трона — хотя толкни его Джим боком сейчас, он бы наверняка непочетно слетел с дивана. — Ты уже это сделал. Джеймс. Гордон разглядывал своего гостя в его свободолюбивой ипостаси — зрелище, доступное далеко не всем. По крайней мере пока, подумал Джим, поневоле задумываясь о будущем. Характер Освальда, умноженный на ситуацию — это была взрывная смесь. Холодные пальцы скользнули по его руке, сразу отдернувшись — но Гордону было достаточно, чтобы почувствовать, как их обладатель сдерживает наркоманскую ломку. Сейчас Джим понимал, что тогда в ангаре Освальд дрожал не только от страха. Джим сфабриковал всю эту ситуацию сам, и все разрешения птичке были даны — не озвучены разве что словами, — но Освальд все равно колебался, и природа этого колебания была Джиму слишком понятна, хотя и была из разряда «смотреть и не верить собственным глазам». — Боишься, Пингвин? Освальд вздрогнул, и его глаза в свете неона от уличных фонарей блеснули ярче. Помимо голода, в них было много чего еще. Неуверенность. Жадность. Желание. Бегство. — Это может быть очень больно, Джим. Джим сглотнул. О некоторых моментах задумываться, особенно сейчас, уже не было смысла. Вчера он догадывался, что все это будет непросто. Его беспокоило другое. Как удержать от побега птицу, столь явно взвешивающую способы сделать так, чтобы Джим от нее свихнулся? Посмертно для птицы, вполне возможно. До потери самоконтроля после всего проделанного сверхгуманно заботливой Ли Освальду было далеко, несмотря на его по-наркомански дерганый вид. Джим многое дал бы, чтобы увидеть тени роящихся в пингвиньей голове замыслов — ему все это по-прежнему смертельно не нравилось, как будто вот-вот контроль и правда мог ускользнуть из его — кстати — достаточно надежно привязанных рук. Реальность на глазах раздваивалась, как будто кто-то рассекал будущее ножом, и в одном из этих будущих Освальд поднимался сейчас и уходил, одаривая Джима напоследок насмешливой, победоносной, до отчаяния лучезарной улыбкой. — Освальд! — позвал он, может быть, слишком резко, торопясь успеть прежде, чем это балансирующее будущее могло состояться. — Стрейндж что, создал бы себе армию регенерирующих солдат, готовых убежать с поля боя, наступив на кактус? Поморгав, птичка опустила ресницы, скрывая себя. Ситуация была ужасна тем, что никакие левые истолкования были уже невозможны, никакое делание морды ящиком, никакие транскрипции и увертки со стороны Джима не прокатили бы и не ввели в заблуждение. Если в лаборатории он еще мог создать у Освальда иллюзию, что всё делается ради получения антидота, сейчас абсурд ситуации перечеркнул бы любую попытку ее обыграть. Имитации, в которые так удобно было прятаться, не сработали бы. Оправдания, призванные хотя бы внешне «сохранить лицо», никак сейчас не могли пригодиться. Освальд знал о происходящем и абсолютно не верил в происходящее, даже когда оно происходило. В другое время Джим нашел бы это занимательным, трогательным и развлекающим. В другое время. Не будь он своим ледяным чудовищем надежно связан и не бросай его в холодный пот от ужаса собственной беспомощности — все-таки Кобблпот дал ему ее хлебнуть. Задумай Пингвин глупость, Джим не успел бы освободиться. Возможно, он вообще не смог бы освободиться без посторонней помощи. И он читал мысли Освальда так же ясно, как свои собственные — все эти внутренние взвешивания, как добраться до Джима понадежней. Как будто тот был игрушкой в витрине, на которую завороженно смотрит ребенок. Освальд был волшебником похлеще него самого. Он вполне способен был затянуть на горле Джима вечную петлю из своей горделиво-вызывающей, заносчиво парирующей любые удары судьбы высокомерной улыбки, используя выпендреж, как прикрытие — и превратить его дальнейшую жизнь в ад. Совершить необратимое присвоение — неважно, какой ценой. Даже в его глазах отражался этот манящий соблазн, искаженный, как все в его облике и душевных свойствах. Идея абсолюта власти витала в воздухе так ощутимо, что ее можно было потрогать, и способ был — тот же, что и у Гордона сейчас и здесь. Тот же, хотя никакой необходимости им пользоваться и не было — вот в чем была разница между ним и Джимом, понял вдруг Джим, сам никогда не пересекавший черту беспределья вне смысла и результата, из чистого любопытства и желания сунуть голову в бездну, из невероятной и неведомой тяги к максимализму, игнорирующему законы действительности. Проклятье. Оставалось только надеяться, что Освальда остановит мысль, что петля уже достаточно затянута и можно обойтись без дополнительных катастроф. А ведь Джим собирался рассчитывать на его голод. На его страх. Страх! Смешно выговорить, насколько легко Кобблпот скормил ему подделку того, что им управляет. Где были вчера его мозги? Где, когда он заснул рядом с беспредельщиком с садисткими наклонностями, которому никогда, никогда нельзя показывать свои уязвимые стороны? Даже если эта уязвимая сторона как раз и смотрит на него с удовлетворением и любопытством… любопытством? — Черт тебя побери, Кобблпот. — Джим потянул кисти, ухватывая скользящий провод с солидным сечением — он заботился о пожарной безопасности, когда покупал этот моток проводки. Натянутый как струна пластик, режущий пальцы, создавал хотя бы иллюзию контроля. Лесли сказала, что в полную силу изменения вступят примерно после полуночи. Восемьдесят против двадцати, сказала Лесли. Никто так еще не экспериментировал. Восемьдесят против двадцати, что он сможет выжить, и регенерация опередит кровопотерю. Электронное табло слабо светилось, показывая около четырех. Надо же, он почти выспался. Должны ли были солдаты Стрейнджа по изначальному замыслу вообще спать? — Феерично, Джим, — сообщил полицейскому между тем Освальд, отбрасывая наконец самые фантастические из своих ненормальных порывов, и заодно скидывая личину неуверенности: воцаряющийся над собственным удовольствием король... птеродактилей — у них ведь тоже вроде как были перья, нет? И заходя еще чуть дальше — позволяя Гордону видеть, как радует его страх, охвативший Джима. Глаза его засияли, как две серые луны. Джим перевел дыхание, наблюдая за этой метаморфозой — как если бы ветер подул в перья грифа, обнажая под слежавшейся грязью нежнейший пух. Реальность перестала раздваиваться, и, пожалуй, можно было даже не требовать развязать себя. Освальд не поступил бы с ним так, как он боялся. Не потому, что ему не хотелось, не потому, что он уже получил от Гордона больше, чем заказывал судьбе, нет. А потому, что он был вполне способен справиться со своими зашкаливающими желаниями ради Джима, а не втравливать его в собственные извращенные эмоциональные конструкции проглотителя вселенной. Потому что он смотрел на вещи в том числе и трезво, а с практической точки зрения еще были другие шансы. Потому что изнанкой его восторга было тепло, какими бы ледяными пальцами он сейчас ни расстегивал джимову рубашку и в какое бы вяжущее беспределье его ни тянуло. «А уж дальше, когда шансы иссякнут, я позабочусь, чтобы подобное не повторилось», — подумал Джим самоуверенно и облегченно. Кто предупрежден, вооружен несравнимо лучше. Он глаз не спустит с ублюдка, если только все пойдет не туда, зайдет в тупик и обернется в худшую сторону. Теперь он проследит, чтобы так не попадаться. Теперь он наденет на тварь ошейник с чипом, встроенный электрошокер, что угодно. «И ведь никто в жизни не догадается, что подобное существо на такое способно». — Развяжи меня, — все-таки сказал он. Освальд помотал головой. — Можно превратить это во что-то другое, — пробормотал он, рисуя ледяными кончиками пальцев знаки на солнечном сплетении Джима. Воздух в комнате вдруг загустел, как огонь, и дышать стало трудно, а ноги и руки словно лишились мышц и сухожилий, как бывает на глубине. Если ты что-то делаешь, Джим, не притворяйся, что ты этого не делаешь, это трусость. Он лежал возле нефтяной вышки на раскаленном песке, и птица сидела рядом, положив одну из лап с острыми когтями ему на живот. Джим не мог пошевелиться не потому что не мог, а потому что не хотел. Достаточно ли удобно он лежит? Хищный профиль с острым клювом склонился ниже, и ноги свело судорогой, когда когти пропороли кожу. Это было больно, но не так, как должно бы, и это возбуждало сладкой возможностью запредельно осмысленной смерти. Джим хотел накормить птицу. Птица была одновременно уродлива и прекрасна, ее оперение сверкало отраженным алмазным светом, и когда когти и клюв разрывали ему внутренности, он чувствовал, как тает внутри ее горла его плоть. Мощные полуразвернутые крылья, вздрагивая от удовольствия, ненамеренно заслоняли его от палящего солнца. — Вернись, Джеймс, — услышал он сквозь палящее марево. — Джим, я просил закрыть глаза, а не уплывать в нирвану. Буддийская святость сомнительная вещица, не рекомендую. Рубашка и простыня справа были мокрыми. Джим знал, что при свете дня пятна будут красного цвета. Освальд срезал провод, подцепляя его ножом и при этом стараясь — совершенно бессмысленным образом — не задеть кожу. Джим и вправду взглянул на него, словно пребывая в летаргическом сне. Он еще видел высоко кружащуюся над своим остывающим телом и песчаной пустыней темную птицу. И не удивился бы, если откуда-то из-за холмов раздался бы выстрел. Сосредоточенное и неожиданно серьезное лицо Освальда успокаивало. В сером сумраке его движения казались легкими, действительно похожими на движения призрачной птицы, которую в любую минуту могло унести ветром. — Сколько времени? — спросил Джим, разминая затекшие руки. — Светает, — неопределенно высказался Пингвин. Джим перехватил его запястье, отбирая ножик. Рука под его ладонью была теплой. Дернув Освальда на себя, он коснулся тыльной стороной ладони виднеющейся из-под челки щеки — словно проверяя больному температуру при гриппе. Мертвого холода не было — только шелк тонкой, бледной от природы кожи с проступающими песчинками веснушек. Джим замер, не в силах поверить в совершившееся. — Может быть, это тоже временно. — Освальд неуверенно улыбнулся. — Как впрочем сама жизнь. — Сейчас, по контрасту с оледеневшей тенью, которой он был несколько часов назад, он выглядел совсем юным: мальчик с битой из-под зонтика. — Мне надо идти. Он сказал последнюю фразу, но не пошевелился. Джим все еще держал его за руку так крепко, что это должно было причинять боль. Они оба перевели взгляд на его пальцы, и Гордон нехотя их разжал. Прилагая умственное и физическое усилие. Потому что в качестве мести за все сделанное Пингвином приходило на ум исключительно изнасилование. Немедленное и в особо жестокой форме. — Теперь я тебе должен, — Освальд легко согласился с генеральным выводом, видимо, написанным заглавными буквами в джимовых глазах. Непохоже, что это его обеспокоило, быть должным Джиму Гордону. — Я отплачу. Прекрасное продолжение взаимодействия. Джим фыркнул от королевского высокомерия, прозвучавшего в этом обещании. — Как? — Ему и хотелось, чтобы скользкая тварь была ему должна. Больше, чем могла бы заплатить. — Поднесешь нам на блюдечке Фальконе, договорившись, что его место займет Фиш? Освальд тонко и ядовито улыбнулся. — Посмотрим. В любом случае, ты можешь на меня рассчитывать.