пока греет солнце

ранние подъёмы под шебуршание соседей по комнате и аромат утреннней свежести из окна, пионербол, после которого все кроссовки грязные от земли и травы, старые песни на дискотеках и сладковатая ряженка на полдник — тихон любил все мелочи, составлявшие жизнь в лагере. он проводил там каждые летние каникулы и, как бы ни проходила смена, в самом конце, садясь в отцовскую машину и провожая лагерь прощальным взглядом, он мечтал вновь окунуться в эту атмосферу в следующем году. новый год приходил, с ним приходила и новая смена в лагере, а потом тихон, словно внезапно, оказался выпускником школы и студентом педагогического вуза. учась уже на втором курсе, он всё никак не мог смириться с тем, что его лето не пройдёт как обычно в лагере, а потом решил, что это, пожалуй, не то, с чем стоит смиряться. и подал заявку на смену в лагере в качестве вожатого. приняли. тихон сумки собирал с предвкушением ещё большим, чем в школьные годы. приехать нужно было за пару дней до заселения отрядов и тихон, как бы ни любил поездки на электричках, эту мечтал сделать как можно короче. не получалось у него ни как следует полюбоваться природными пейзажами из окна, ни почитать книжку в мягкой обложке, которую он с собой прихватил, ни поразглядывать других пассажиров — радостное беспокойство охватывало и накрывало, поэтому, выйдя на своей станции, до лагеря жизневский чуть ли не побежал. таких молодых энтузиастов как он оказалось немного, в основном состав вожатых и воспитателей был из людей среднего возраста, проводящих лето таким образом далеко не первый раз. на планёрке подобных себе тихон выловил взглядом только троих: двух девчонок, всё время перешёптывавшихся друг с другом — заметно, что подружки и приехали в лагерь вместе — и паренька, какого-то то ли чересчур серьёзного, то ли угрюмого. он все указания внимательно слушал, что-то даже записывал в небольшой блокнотик в чёрной кожаной обложке, но выглядел как-то отстранённо. тихон точно не знал, что натолкнуло его на такой вывод: может быть тёмные и слишком задумчивые глаза, или брови, всё время сцепленные друг с другом, или то, как он своеобразно почёсывал свой острый нос. пока жизневский знакомился с новым коллегой через подробное рассматривание его внешности и анализ поведения, прозвучала его фамилия. а вместе с ней — фамилия этого паренька, сидящего напротив. тихон это понял, когда тот поднял на него свой карий слегка изучающий взгляд. им поручили один отряд на двоих. — тихон, — он слегка поднялся из-за стола и протянул ладонь для рукопожатия. — ваня, — его рука показалась значительно меньше в ладони тихона, но рукопожатие вышло крепким. вот и познакомились. отстранившись, ваня, судя по всему, записал в блокнот имя тихона. и чего ты такой ответственный? жизневский незаметно для себя мягко ухмыльнулся. понял это, когда ваня снова на него посмотрел, уже совсем не отстранённо. тихон не смутился, не спрятал взгляд, не прекратил полуулыбаться. у вани даже как-будто губы дрогнули в ответной улыбке, но жизневский наверняка не понял — янковский прекратил зрительный контакт, наклонив голову и закрыв лицо и все эмоции на нём своей тёмной чёлкой. после окончания собрания все вожатые отправились заселяться. ване и тихону досталась комната на втором этаже деревянного домика, ничем не отличавшегося от остальных. по пути жизневский попытался завести разговор, выпытать у нового знакомого, сколько ему лет, чем он живёт и зачем сюда приехал. ваня оказался немногословен, конкретных причин приезда не назвал, чем по жизни занимается — тоже. судя по возрасту должен был закончить первый курс, но про подробности его деятельности тихону расспрашивать было уже неловко — ваня её обозначил как «ничего особенного». в итоге дошли до домика и заселились они в тишине. все дни до приезда детей были заняты насыщенной подготовительной работой, поэтому разговаривать у них и повода особо не было. ограничивались простыми вежливыми «доброе утро» и «спокойной ночи». за эти дни тихон узнал, что ваня легко просыпается по будильнику, любит выглаженные вещи, терпеть не может манную кашу — понял по сморщенному носу за завтраком — и часто выпадает из реального мира в свои размышления. жизневский очень хотел бы узнать всё это, потому что ваня ему это рассказал. сидя на соседней кровати, активно жестикулируя, посмеиваясь (он вообще это умеет?) и часто смотря тихону в глаза. но пока что помогала только природная наблюдательность. тихон придумывал разные оправдания: и что ваня интроверт, и что у него натура такая загадочная, и что сам тихон попросту ему не понравился. все они не нашли подтверждений в день заезда детей (хотя детьми их подопечных было сложно назвать, им поручили самых старших, некоторые парни были даже ростом повыше тихона и почти все — выше вани). янковский моментально изменился: стал активно знакомиться и помогать, у кого-то успел стащить пару крендельков из запасов. — будешь? — протянул на раскрытой ладони. тихон охуевше усмехнулся. ваня жевал кренделёк, легонько улыбаясь, и выжидающе смотрел на жизневского горящими глазами. тихон взял и закинул в рот несколько крендельков сразу. — спасибо. — не за что. всё равно не мои, — ваня отряхнул руки и развернул радостное лицо в сторону расселявшихся по комнатам детей. взгляд тихона упал чуть ниже ваниной шеи: отглаженный воротник цветной футболки и завязанный яркий платок, — часть лагерной униформы — убежавший узлом на плечо. — вань. — а? — повернулся к тихону снова. — у тебя… — хотел сказать словами, но не удержался и поправил галстук сам, передвигая узел на нужное место и затягивая потуже. ваня наблюдал за движениями больших тёплых ладоней в области своей шеи с чуть опущенной головой. поднял обратно, чтобы поблагодарить. — спасибо, забегался, — и улыбнулся ещё шире. тихон вёл подсознательный отчёт: улыбаться умеет, смотреть чётко в глаза — тоже. ваня в этот момент во весь голос обратился к отряду: — все спускаемся на первый этаж, сейчас мы с тихоном игоревичем ознакомим вас с распорядком дня. ага, ещё и громко разговаривать может. осталось понять, как обстоят дела с жестикуляцией и рассказыванием историй. первый день проходит налегке: всё по инструкциям, никаких происшествий. пока что. отряду, вроде, нравятся вожатые, а тихону — ваня. у тихона часто так случалось — ему хватало одного взгляда на человека, чтобы понять, что тот ему интересен. что-то цепляло во внешности или повадках, человек тут же оставлял яркий след в воспоминаниях. с такими хочется завести диалог и подружиться как можно скорее и ближе. ваня однозначно заинтересовал тихона ещё в первый день. объяснить причину представляется невозможным — симпатии строго иррациональны — но мысли о ване, когда того не было рядом, заставляли тихона мысленно улыбнуться, а его появление обдавало еле ощутимым теплом. на свечке в конце дня всё происходит традиционно: тихон начинает делиться впечатлениями о дне, держа в руках свечку, а потом пускает её по кругу. все говорят что-то банальное, но с приятными улыбками на лицах, и этой коллективной радости тихону достаточно. круг замыкает ваня. — мне понравилось, что сегодня была хорошая погода. ярко светило солнце, но дул лёгкий ветерок, и птицы красиво пели, — говорит, бегая глазами по потолку, — а ещё что на полдник дали тульский пряник, — на такую реплику единогласно усмехаются все, — не понравилось только, что день пролетел так быстро, — ваня внезапно поворачивается в сторону тихона, — надеюсь, следующий получится подлиннее. тихон пробегается взглядом по мягко освещённому тёплым светом свечи лицу вани, и когда возвращается к глазам, янковский тихо её задувает. последние блики пламени затухают в ванином зрачке, и тихон на мгновение видит в отражении своё лицо с каким-то трепетным выражением на нём. всю комнату поглощает темнота, и кто-то из ребят выкидывает шутливое «бу!». все расходятся по комнатам, сопровождаемые хорошим настроением, и в этих «всех» однозначно входит тихон. — они ведь хер уснут сейчас, всю ночь маяться будут, — заключает янковский, едва зайдя в их с тихоном комнату. кажется, здесь впервые звучит что-то кроме бессмысленных междометий и сообщений о наступивших утре или ночи. тем более от вани. — и что ты предлагаешь? — последовать их примеру? — сучёныш, всё увереннее в глаза смотрит. ваня подходит к тумбочке у своей кровати и открывает верхний ящик. — чай или кофе? тихон успевает только проглотить собственное охуевание и привычно для себя усмехнуться. — чай, — падает на свою кровать, — с меня конфеты. за всю ночь из соседних комнат, на удивление, не доносится излишне шумных разговоров или смеха. а вот тихон и ваня им давятся знатно. на очередную байку жизневского янковский вспыхивает так громко, что удивляется сам себе и тут же закрывает рот рукой под тихое «ой». они болтают о чём-то крайне бестолковом, преимущественно из детства. когда время близится к двум ночи, всё же решают поспать. — спокойной ночи. — спокойной ночи. тихон отворачивается к стенке и мысленно ставит ещё две галочки: у «рассказывать истории, сидя на соседней кровати» и «активно жестикулировать». интересно, что ещё ваня умеет.