пока греет солнце

тихон прячется под одеяло от пробивающихся в комнату лучей солнца и резкого звука ваниного будильника. просыпаться жизневскому всегда было тяжело. — ти-и-иш, — зовут с другого конца комнаты. тихон в ответ только мычит. слышит через свой кокон, как ваня одевается, зевая, а потом на пару минут пропадает в ванной. возвращается с прежним намерением разбудить своего коллегу, соседа по комнате, друга и теперь вообще много кого ещё. — тиш-ш-ш, — шипит сквозь одеяло на самое ухо, аккуратно расталкивая, — просыпайся. жизневский выныривает из своего свёртка, смотрит сонным прищуром на ваню, всего такого красивого в светлом свете утреннего солнца, и объявляет: — не проснусь, пока не поцелуешь. янковский улыбается своей этой широкой неуловимой улыбкой нежно и искренне, взъерошивает тихоновские кудряшки у виска, наклоняется, осыпает быстрыми мокрыми поцелуями всё лицо жизневского, заставляя того морщиться в улыбке, а потом наконец-то прикладывается к губам, придерживая пальцами чужой подбородок. они целуются так, словно это игра или новая форма общения. тут между губ и наигранно-вредное «ну вставай уже», и тёплое «доброе утро», и даже, кажется, осторожное «я тебя люблю». — спящая красавица, — шепчет во влажные губы ваня. — ты меня расколдовал, — тихон хохочет и, дразнясь, дёргает янковского за мочку уха, — сейчас встану. жизневский садится на кровати, выпутываясь из одеяла, и растирает большими ладонями всё лицо. — кофе будешь? — м-м-м, наш любимый: три хуйни в одном пакете, — тиша кладёт ладонь себе на грудь в жесте ироничного наслаждения, — конечно буду. жизневский уже тянется к шкафчику за пакетиком растворимого, когда с первого этажа слышится грубый крик. ваня испуганно глядит на тишу: — походу сегодня утро начнётся не с кофе. жизневский одевается на ходу, сбегая вниз по лестнице. на первом этаже образовалась толпа парней, растянувшаяся от их комнаты до ванной, откуда доносились разного рода ругательства. — че тут происходит у вас? все мигом поворачиваются на стоящих рядом в одинаковых позах вожатых, кто-то пугливо, кто-то прыская смехом и прикрывая рот рукой. не получая ответа, тихон пролезает в ванную, попадая в объектив камер нескольких телефонов. мат у него у самого чуть ли не слетает с губ, когда жизневский видит причину всеобщих волнений: один мальчик из отряда стоит перед зеркалом, одновременно злобно и жалобно рассматривая своё изменившееся отражение. сегодня утром он проснулся без единого намёка на брови на своём лице. — ну и кто это сделал? — разворачивается к парням тихон, понимая что такая смена имиджа вряд ли произошла по собственному желанию. в ответ на это откуда-то из глубины толпы начинает играть песня валентина стрыкало про серёжу, сбрившего брови сыну. хохочут все, кроме «сына», тихона и вани. янковский осматривает всех парней и понимает, что музыку включили те трое, из-за которых они с тихоном устроили ночное дежурство. он подходит к ним с грозным «так!», которого хватает для выключения музыки. — и зачем? — бегает взглядом по всем троим, сложив руки на груди. — а чего сразу мы? — а разве не вы? парни переглядываются, никто из них не решается сказать «нет». ваня на это вздыхает, убирает волосы со лба ладонью, а потом, посмотрев на наручные часы, говорит: — ладно, разберёмся вечером на свечке. а сейчас собираемся на зарядку! а то ещё на завтрак опоздаем. толпа бредёт обратно в комнату, а ваня хватает тихона за запястье и ведёт на улицу. — тиш, мы такие придурки, пиздец. — чего это? — заправляет вечно выбивающуюся прядь волос ване за ухо, освобождая его угрюмо-недовольнее лицо. — пока мы дежурили снаружи, вся хуйня происходила внутри. мы, блять, на расслабончике все такие, а у чувака теперь из-за наших перекуров бровей нет. не нога и не рука, конечно, но у родаков его точно вопросы возникнут. — вань, успокойся, — тихон тянет янковского сесть на ступеньки. — сколько вообще брови отрастают? — подпирает кулаком щёку, — до родительского дня точно не успеют, — вздыхает, — вожатые, нахуй. — вань, да не парься ты так. даже если бы мы были в доме, предотвратить такое вряд ли смогли бы. — руку на плечо закидывает, — да и какими ответственными мы бы ни были, существует очень много ситуаций, которые предвидеть вообще нельзя. да, проебались, но такое со всеми бывает. если бы они ночью погулять вышли, последствия могли бы быть посерьёзнее. ваня в ответ кивает грустно, но с осознанием. поддерживать у тихона выходило и вербально, и невербально, и янковский бы жутко напиздел, если бы сказал, что в таком не нуждался. нуждался. всю свою ёбаную жизнь. — даже зубы не успел почистить, — жалуется тихон, вместе с тем переводя тему, — дашь жвачку? — у меня последняя, — отвечает, доставая из кармана упаковку, — давай напополам. тихон кивает, соглашаясь, и ваня протягивает ему жвачку, видимо ожидая, что тот поделит пополам. жизневский захватывает пластинку между зубов и выжидающе глядит на янковского. тот смотрит со смешливой укоризной во взгляде, но всё же подаётся вперёд, чтобы откусить свою часть. цитрусовый недо-поцелуй веселит обоих. они смеются, глядя себе под ноги, ощущая себя типичными глупыми влюблёнными. тихон толкает плечо вани своим, а потом поднимается на ноги. — давай, ванька, р-р-рассчитайся по порядку, — подпевает себе под нос, спускаясь по лестнице, — на зарядку, на зарядку становись… после завтрака собираются, чтобы обсудить предстоящую ярмарку. в процессе бурных обсуждений брачное агенство, тир и рисование шаржей выигрывают у кафе, салона красоты и лотереи. тихон и ваня поручают художникам набивать руку, свахам репетировать торжественные речи, а сами вызываются надуть шары для тира. в послеобеденном квизе пусть и с небольшим отрывом, но их отряд одерживает победу. преимущественно благодаря девочкам, чей день не был омрачён утренними разборками. туча предстоящего разговора преследовала и накрывала. на свечке пришлось долго выяснять, кто виноват в случившемся, но под грозным взглядом вани и долгими просьбами тихона легендарная троица всё же призналась и даже снизошла до извинений. перед сном жизневский и янковский плавятся в утешающих объятьях и благодарных поцелуях, а потом и вовсе решают забраться на одну кровать вдвоём. тихон долго перебирает пряди ваниных волос, пока тот мерно сопит ему в грудь в полудрёме, а потом засыпает сам. утренние поцелуи, сопровождающиеся трелью будильника, становятся своеобразным ритуалом, и просыпаться у тихона теперь выходит намного легче.