пока греет солнце

после того ночного разговора тихона размазывает ещё больше. ваня тычет его локтем в бок, пока они накрывают стол на завтрак, играет в гляделки во время спортивных соревнований, часто шепчет на ухо всякую чепуху, чтобы не услышал никто из отряда. от всего этого тихон улыбается до глупого искренне, понимает, что улыбка всегда выходит какой-то влюблённой, пытается сдерживать её до боли в скулах, но в итоге всё равно сдаётся. не прошло и недели от смены, а тихона уже так занесло. он каждое утро смотрит в заляпанное зеркало и пытается найти в своём отражении ответ на единственный вопрос — «как?». его не волнуют всякие там «почему?», «зачем?» и «что с этим делать?». симпатии иррациональны, тихон это знает наверняка, но как простая симпатия смогла так быстро развиться в то тёплое чувство в грудной клетке — жизневский понять не может. ещё сильнее настораживает иллюзорная взаимность. вроде бы взгляды напротив такие же тёплые, чужие прикосновения обжигающе нежные, шутки с намёками едва ли двусмысленными. но тихон ваню знает всего лишь ёбаную неделю. может быть янковский со всеми так себя ведёт? может быть для него такое поведение — только проявление дружбы? но ведь в день знакомства он был совсем другим… блять. рефлексия опускается на жизневского огромной липкой плёнкой, из которой он всё никак не может выбраться: вечно подвисает, тупит, пропускает мимо ушей любые разговоры, кроме ваниных. тихон, блять, жизневский, такой типа вечный оптимист без всяких загонов, теперь проваливается в пространные размышления при любой возможности. полный пиздец. и незамеченным он не остаётся. — тихон игоревич! тихон упрямо пялится в одну точку, прислонившись спиной к стене и абстрагируясь от играющей на дискотеке музыки. — тиша-а-а!! жизневского мягко толкают в плечо. это ваня. — чего? — поворачивается в сторону янковского. — ты где витаешь? — да так, задумался. — ну, — усмехается, — думать это полезно. жизневский поспорил бы. — потанцуем? — предложение из уст янковского звучит максимально непринуждённо. — ну давай, — соглашается как-то неуверенно, непонятливо хмуря брови. ваня за руку вытягивает тихона ближе к центру зала, окуная обоих в разноцветные пятна софитов и привлекая к ним недолгие, но любопытные взгляды всех остальных. другие вожатые, девочки из отряда — никто бы не отказался побыть на месте тихона. да и на месте вани тоже. но они предпочитают друг друга. трек играет какой-то попсовый, да и ваня далеко не элементы медляка исполняет, но тихона уносит. вроде всё в шутку, вроде смеются они над каждым движением, танцуют неловко, в основном просто топчась на месте. но янковский за ладони жизневского цепляется крепко, какие-то строчки из песни пропевает, заглядывая в потерянные глаза, иногда приближается настолько, что почти падает в объятья. мурашки, горящие щёки, стук сердца в ушах — это, блять, конечная, тиш. после отбоя они снова прячутся за теми же кустами. по договорённости — в качестве ночного дежурства, по факту — чтобы провести время наедине. сегодняшнее «дежурство» проходит как-то молчаливо. тихон нервно курит, сидя на холодной земле, в то время как привалившийся к его плечу ваня отличается спокойствием. — завтра после обеда квиз, — нарушает тишину янковский, — как оцениваешь наши шансы на победу? — играть будем не только мы, а ещё и отряд, так что вывезем, — устало отвечает тихон. — ну зачем ты так про нас? — улыбается донельзя широко, — учитывая твою склонность много думать, призовое место нам обеспечено. жизневский не отвечает ничего, только поворачивается в сторону вани и следит за тем, как у того взгляд бегает с тихоновских глаз на губы. — о чём думаешь хоть? — толкает чужое плечо своим. о ком, вань, о ком. — пойдём в дом, холодно, — сливается абсолютно неумело. тихон поднимается с земли первый, ощущая на своей спине недоумённый взгляд. бредёт до домика в сопровождении всё тех же навязчивых мыслей и тихих шагов янковского позади. уже поднимаясь по лестнице, жизневский чувствует, как внутри что-то обрывается. кажется, это терпение. он вдруг думает — почему бы не выяснить всё прямо? зачем мучать себя догадками? один раз живём и вся хуйня. ваня янковский стоит того, чтобы рискнуть. — вань, — тихон разворачивается перед ним у самой двери, смотрит сверху вниз, — а я тебе нравлюсь? жизневский ожидал услышать что-то типа «в каком смысле?», «что ты имеешь в виду?», «как друг конечно нравишься». но ваня в ответ довольно усмехается, ставит руки на пояс и смотрит пронзительно: — нравишься. и теперь уже тихону хочется переспросить, что янковский имеет в виду, и правильно ли вообще он всё расслышал. — ну чего ты завис опять? — тихон снова ощущает влюблённый взгляд, но не у себя, а на себе, — ты зачем спрашивал? чтобы стоять и молча пялиться? жизневский, продолжая молчать, припадает плечом к стене и разглядывает ваню в тёплом свете фонаря. в его чертах лица он улавливает становящуюся ощутимой взаимность. — целуй давай уже, — подсказывает янковский. такое предложение повторять ещё раз точно не нужно. тихон фыркает смехом себе под нос, подходя ближе, чтобы огладить большим пальцем чужую челюсть. янковский ластится к ладони с мягкой улыбкой на губах и разрывает зрительный контакт, только когда закрывает глаза. жизневский наклоняется, касается кудряшками ваниного лба, плавно скользит взглядом по его лицу. торопиться некуда. целует. сначала коротко прикладывается губами, а потом оказывается утянут в крепкий поцелуй. ваня хватает его за завязанный на шее платок, притягивая ближе, потом задевает ладонями кудрявый затылок, а затем и вовсе закидывает руки на плечи, не забывая то поддаваться чужим губам, то самому инициировать поцелуи. на языке никотиновая горечь смешивается со сладостью ставших реальностью желаний. тихон разрывает поцелуй собственной улыбкой и тут же сгребает ваню в объятья. янковский громко дышит ему в грудь, а жизневский тычется носом в его макушку. внутренний конфликт разрешён. — ты мне тоже нравишься, вань. — я заметил. «как?» сменяется на «а как иначе?»