Приезжай хотя б на миг

Алла Перед концертом в Киеве она вымотана так, что снова не может есть. Между концертами здесь и в Лиссабоне она дала три больших интервью, и на репетиции остается на так уж много времени. С вечера она так устала, что только и успевает принять душ, падает в постель и утром не слышит будильник. Макс прилетает рано, и в гостинице он как раз к тому моменту, как Алла проснулась. План был другой, она собиралась привести себя в порядок, подготовиться, но теперь открывает двери заспанная, завернутая в простыню и с всклокоченными волосами. — Макс... — Какая же ты красивая. — Он целует ее с порога, прижимает к себе, и Алла забывает обо всем на свете в его руках. Макс нетерпелив сегодня, он торопится, хотя все равно готовит ее долго, ласкает, и входит только когда у нее между ног пылает от желания. Ей словно передается его настроение, и Алла толкает его на спину, садится сверху, задавая идеальный темп. На каждое движение грудь подпрыгивает, и Макс накрывает ее ладонями, сжимает. Они срываются одновременно и падают на простыни мокрые от пота. Макс касается пальцами ее влажных волос. — Я сказал, что рад тебя видеть? — Я догадалась из контекста, — фыркает Алла. Одеваясь, она чувствует на себе его взгляд. На сегодняшней репетиции хочется быть особенно красивой, Алла уложила волосы и придирчиво оглядывает себя в зеркало. В углу отражения видно Макса, и рядом с ней он такой худой и юный, что скулы сводит. Что они делают, это же ничем хорошим не закончится. Она садится, выбирая между двумя парами абсолютно разных туфель. — Красные лучше, — подает голос Макс, все еще не вылезая из-под одеяла. — У тебя тут нет права голоса, — красные туфли она отставляет в сторону и надевает черные. Не назло, ей в самом деле кажется, что черные смотрятся лучше с сегодняшним платьем. Его смех ласкает слух. — Хочешь поехать со мной? — уточняет она, пряча крестик под ворот платья. — Хочу, но не поеду. Поработай, не отвлекаясь на меня. — У тебя есть дела в Киеве? — спрашивает она прямо. — Угадала, — соглашается Макс. — Они не важные, но ты ведь все равно будешь занята. Я приеду к твоему возвращению. Они разъезжаются в разные стороны, их утро так зарядило ее энергией, что Алла излучает ее на репетиции. Кто-то из музыкантов узнал Макса, когда тот заходил к ней в номер, ее спрашивают о нем, и она со смехом соглашается. Какой смысл отпираться? Она неприлично счастлива, и скрывать это не хочется, тем более перед своими. Краем глаза она замечает, что Джон от услышанного не в восторге, но очередной скандал ее вообще не пугает. Такая глупость это все, истерики из-за Макса ей закатывает бывший муж, а не нынешний. Они возвращаются в гостиницу, и Джон заходит в номер вместе с ней. Макса нет еще, и хорошо — с Джоном она разберется сама. Алла чувствует себя уверенно сейчас, приезд Макса добавил ей сил, и кажется, что абсолютно все ей по плечу. Она проходит в комнату, небрежно бросает сумку в кресло. — Своих фаворитов держи подальше от гастролей. Теперь он просто смешон, невозможно воспринимать это все всерьез. — В контракте нет условий о том, с кем мне спать, — резко возражает Алла. — Ты, кстати, помнишь, что мой муж не ты? Так что, будь добр, закрой рот. — Смелая стала? — Джон подходит ближе. — Только попробуй от него залететь, ты отлично знаешь, что в декрет тебе нельзя. На аборт пойдешь как миленькая, я организую все как в прошлый раз, пикнуть не успеешь. Она отшатывается, к горлу подступает тошнота, и ничего ответить ему Алла не может, ее словно оглушило. В висках кровь стучит, она бы села на диван, но комната как будто кружится, и страшно промахнуться. — Что? Ну сколько можно ныть из-за этого, какая из тебя мать в любом случае? Кристину не ты воспитывала, думаешь, в тот раз было бы иначе? Ничего ответить ему она не может. Просто никак не получается взять себя в руки, все силы уходят на то, чтобы устоять на ногах. Как он вообще посмел затронуть эту тему? — Пошел отсюда. Макс. Это Макс, как давно от здесь стоит, что слышал? — Что ты сделаешь, сопляк? — морщится Джон. Надо вмешаться в этот разговор, выставить Джона, заступиться за Макса, но ей кажется, что ее действительно может вырвать сейчас, она не в силах выдавить из себя ни слова. — Я — ничего, папе позвоню. Он генерал в КГБ, и если ты еще раз повысишь на нее голос... Или ей покажется, что ты повысил на нее голос... Думаешь, кто-то в Киеве будет расследовать твою неожиданную гибель, скажем, на трамвайных путях? Любой может поскользнуться, человек смертен. Даже сквозь шок и растерянность Алле кажется, что эта угроза пахнет Булгаковым, но Джон Булгакова не читал. Дверь хлопает, и Алла чувствует на своей спине руку Макса, они вместе опускаются на диван — как раз вовремя, потому что ноги совсем ее подводят. — Ты давно там стоял? — спрашивает она едва слышно. — С начала, видел, как вы заходили. Не хотел оставлять тебя с ним наедине. — Макс держит ее в объятиях не меньше получаса, дает время взять себя в руки, и только когда она почти расслабилась, приподнимает ее лицо за подбородок. — Это то, что он сделал? Алла, он заставил тебя сделать аборт? — Мы были женаты, — говорит Алла ровным, не своим голосом, как будто сипло. Глаза закрывает, она просто не смогла бы все это вслух, глядя ему в глаза. Но нужно рассказать, давно нужно было хоть кому-то рассказать, не носить это в себе столько лет. — Я так хотела... По контракту я не могла не работать так долго. Был тур, съемки клипа, договоренности со студиями и площадками. Если бы я взяла даже месяц или два, были бы огромные убытки, и Джон... все сделал быстро, нашел клинику, платил им наличными, мое имя нигде не значилось. Она переводит дыхание. Это ведь не все, нужно рассказать ему остальное — то, что она никогда еще не говорила вслух. — Он зря болтал, что я могу снова... Тогда срок был большой, я не смогу больше выносить после такого прерывания. Макс большим пальцем стирает слезы с ее щек, а Алла ведь даже не заметила, что плакала. Открывает глаза наконец, и видит перекошенное от ярости лицо Макса, хотя его касания такие же нежные, как всегда. — Я убью его. — Твой отец правда генерал КГБ? — нервно спрашивает она. — Да нет, конечно. Просто генерал, военный. А КГБ уже лет семь как по-другому называется, просто хотел его напугать. — Напугал. — Не надолго. Нужно разорвать этот контракт, Алла, любой ценой нужно избавиться от него. — Я же говорила, это невозможно, — тянет она отрешенно. — Сделаем так, что он все подпишет. Все, что ты ему дашь. Алла не представляет, что он задумал и как планирует помочь ей с контрактом. Но Макс зол, она ни разу его таким не видела. Вообще по их общению он производит впечатление нагловатого, но спокойного нежного мальчика. При виде Джона в него словно демон вселяется. Макс убеждает ее позвонить юристам, составить соглашение о расторжении контракта, и Алла не спорит. Вреда от этого не будет, ну, проваляется этот черновик без дела и все. Максим Очень неподходящее время для отъезда. Максим не хочет уезжать, но выбора нет, у него съемки передачи завтра с утра, не появиться там просто невозможно. Алла... Алла обещает, что справится, что не позволит больше так с собой разговаривать, что позвонит ему при первом же намеке на конфликт. Это обещание он берет с нее трижды, она повторяет устало, а в третий раз даже огрызается, но Максим уверен, что звонить она не будет. Только надеется, что расскажет ему, если он сам позвонит. Оставить бы с ней кого-то, а кого? Он не знаком ни с кем из ее друзей, а она — с его. Уезжает Максим с тяжелым сердцем, звонит ей ночью, после концерта, но она не берет трубку. Он надеется — спит. Самому Максиму этой ночью не спится, в голову лезут отвратительные сюжеты, все касаются Аллы и ее бывшего мужа. Это даже странно, что муж нынешний его совершенно не волнует. Открытым текстом они это не обсуждали, но ему все же показалось, что между Аллой и Филиппом давно ничего нет. Рано с утра Максим уезжает на съемки, оставляя маме подробные инструкции по ответу на телефон. Та смеется, выпроваживает его, а потом звонит на съемочную площадку, точно в перерыве, наверняка выжидала удобного времени, когда его смогут позвать к телефону. — Она звонила?! — тут же выпаливает Максим. — Только о звезде своей и думаешь, а вдруг дома случилось что-то? — укоризненно произносит Наталья Григорьевна. — Звонила. В этот раз даже трубку бросать не стала. Он смеется невольно. В этот раз Алла не думала, что говорит с его любовницей, с чего бы ей бросать трубку, действительно. — Сказала, что все хорошо, что вечером улетает в Лондон. — Это хорошо. А, ты ей что-то сказала? — спохватывается Максим. Мать молчит, и он сильнее сжимает трубку. — Что ты ей сказала, мам? — Что люблю ее песни. Что-то подсказывает ему — это далеко не все, сказанное. Но не устраивать же допрос, тем более вокруг слишком много людей, и он надеется, что Алла ему сама расскажет. Но этот звонок все же немного его успокоил, он не верит, что она позвонила бы чтобы соврать. Алла бы скорее молчала, чем обманывала его. Остатки съемок идут легче и домой он возвращается в приподнятом настроении, что не скрывается от внимания родителей. — Это утренний звонок тебе так настроение приподнял? — спрашивает мама, и Максим медлит, прикидывая, как ответить. Звонок сам по себе — нет. Он просто надеется, что его угроза сработала, Хаммерсон больше не будет ее мучить. Пусть хоть на немного отстанет, чуть-чуть, слегка. Можно попросить отца найти компромат на него, наверняка это возможно сделать как-то. Вряд ли человек, который принудил жену сделать аборт и угрожает повторением этой истории все остальное в жизни делал правильно. Нарушил закон, ударил кого-то, что-то украл. Должно быть что-то. Но если попросить отца, то пришлось бы рассказать про Аллу, ее контракт, что с ней сделали. Об этом и речи быть не может.. Он вздыхает и качает головой. — Не только звонок, просто день удачный. Так о чем ты с ней все-таки говорила? — Штирлиц, — вздыхает Наталья Григорьевна. — Ничего не утаишь. Твоя Алла спросила, не против ли я ваших взаимоотношений. Ну, а как я могу быть против? Это твоя жизнь, так я ей и сказала. То, что мать называет ее «твоя Алла» почему-то греет сердце, сам Максим давно уже мысленно зовет ее своей. С Аллой они теперь созваниваются дважды в неделю, и по ее голосу он начинает чувствовать, как прошел ее день, даже если она не рассказывает. Понимает по тому, как громко она говорит, улыбается ли сразу, сколько сигарет выкуривает за их разговор, как шутит. В конце концов он даже перестает задавать вопросы, просто предпочитает поговорить подольше. Счета за международные переговоры приходят космические, и Максим оплачивает их с особенным удовольствием. — Последний концерт тура в Лос-Анджелесе, — говорит Алла в очередном их разговоре, и Максим улыбается. — Я купил билеты на самолет, прилетаю в день концерта, — признается он. Хотел сделать сюрприз, но просто не может удержаться. — Правда? Ее радостный голос что-то переворачивает у него в груди, и Максим прикрывает глаза. Она ждет его. Ждет, а он ничего не может сделать для нее, кроме как доехать до США, и это выводит его из себя. — Я так и не знаю, что делать с Хаммерсоном, — признается Максим неохотно. — Прости. Я придумаю. — Я и не ждала, — Алла перестает курить даже. — Выброси это из головы, ничего тут не сделаешь. — Ты не можешь вечно так. — Так я и не вечная, — шутит Алла. Максиму эти шутки совсем не нравятся. Она на полном серьезе собирается до конца жизни оставаться в рабстве? Это злит. Что он может сделать? Подраться с ним просто? Максим здраво себя оценивает. Он выше Джона, моложе, и наверное мог бы надрать ему задницу, только от этого наверняка будет больше проблем, чем пользы. Его за такое поведение могут не пустить больше в Штаты, и тогда он Аллу никогда не увидит. Значит, драться не вариант. Подставить его? Это не честно, Максим не готов идти на такое. Остается поймать его на чем-то настоящем, на чем только? — Не молчи, ты меня пугаешь. — Задумался, — Максим выныривает из размышлений. — Он нарушал закон при тебе? — Вроде нет. — Ты не подумала. — От того, что я подумаю, ничего не изменится. Я бы запомнила. Максим вздыхает. Если поймать его не на чем, то придется решать вопрос иначе. Как, как? У него в голове крутится сотня вариантов, он думает о них по пути на съемки и домой, думает, когда едет в аэропорт, и на протяжении всего трансатлантического перелета. Максим приезжает впритык к концерту, его сразу проводят за кулисы. Из зала бы посмотреть, цветы подарить, но времени на это уже не хватит, а пропустить часть концерта — немыслимо. Он хочет слышать каждую песню, ее голос, голос совершенно чарующий. Он стоит, как и в прошлый раз, не двигаясь весь концерт, только отступает в сторону, когда Алла заходит за кулисы переодеваться — не хочет ей мешать. Краем глаза он замечает Джона, тот уходит к гримеркам, и у Максима что-то дергается внутри, почему-то кажется, что надо прогуляться следом за ним. Необходимо. Трудно сказать, было ли это желание поймать ее менеджера и по совместительству отвратительного бывшего на чем-то неприглядном или простое любопытство, но он следует за Хаммерсоном беззвучно, сильно отставая, чтобы не выдать себя. Тот заходит в кабинет с каким-то мужчиной, затем, почти сразу, они выходят, пожимая руки, незнакомец заталкивает в портфель бумаги с плотно напечатанным на них текстом. Едва они скрываются из вида, Максим проскальзывает в освободившийся кабинет и сразу видит такие же бумаги на столе. Второй экземпляр? Он листает страницы — вообще не существенный договор со звукозаписывающей компанией — и собирается уже бросить бумаги назад, но видит еще блестящую от пасты роспись Аллы внизу. Раскрывает договор снова, трогает подпись пальцем, и синяя паста отпечатывается на коже. Только что подписали — сейчас, когда она на сцене. Он складывает договор вчетверо и прячет во внутренний карман пиджака. Аплодисменты и крики слышно отсюда, давно уже слышно, и Максим наконец спешит обратно к сцене. Добирается он только когда Алла уже заходит за кулисы, она поднимает на него удивленный взгляд. — Ты только приехал? — Нет, почти все слышал. Идем, у меня очень важный вопрос. — Он протягивает ей ладонь и смотрит в глаза, взволновано и нетерпеливо. — Очень. Алла хмурится, и собирается было возражать, но вокруг так много людей, Максим видит по ее взгляду, что она просто хочет остаться сейчас в тишине, и только поэтому бросает ему короткое «идем». В гримерке Максим первым делом запирает дверь, дает ей закурить и вытаскивает договор, раскрывает на второй странице. — Твоя подпись? — Моя, — почти не глядя соглашается Алла. — А что? — Ты не поняла. Ты ставила эту подпись? — с нажимом спрашивает Максим. Она берет бумаги, подносит к глазам, разглядывая. — Нет, это Джон, наверное. Он подписывает за меня иногда, но это же просто звукозапись, ничего страшного... Я бы и сама подписала, — отзывается она непонимающе. — Алла, это фальсификация документов. Преступление. Или ты его просила? — Да не просила конечно, зачем? Он сам решил, и как-то... — Алла смотрит на него пристально. — Ты думаешь, что угрозой экспертизы и суда ты заставишь его подписать расторжение контракта? Именно так он и думает. Кивает, обнимая ее одной рукой, и Алла тушит сигарету, прижимается к нему крепче. — Я даже не подумала об этом... — Я же обещал придумать что-то. Если не сработает, придумаем другое. Ты не останешься под его властью, ни за что. Алла прикрывает глаза, молчит она долго, отстраняется и снова закуривает, и Максим наблюдает за ней, стараясь не вмешиваться в ее раздумья. Мысли ее угадать не сложно, они все о контракте — и еще немного о том, как она будет жить, когда этого контракта не станет. Эту часть он предпочел бы обсудить, потому что искренне надеется, что она касается их обоих. — Я должна поговорить с ним наедине. — Нет, — тут же возражает Максим. — Тебе нельзя, он... — Он ничего не сделает. Я поговорю с ним наедине, — твердо говорит Алла, и это не просьба — она ставит его перед фактом. Сложно спорить с тем, о чем тебя только информируют, и Максим вздыхает. Ее можно понять, она так настрадалась с этими зверскими условиями, что хочет своими руками от них избавиться. Она договаривается о встрече с Джоном на завтра, у нее дома. Максим обещает не высовываться, хотя это ужасно раздражает. Раздражение он не прячет, и Алла словно старается его успокоить, она такая нежная этим вечером, целует его много и долго. Ее мягкие губы заставляют его совершенно забыть обо всем. Дом, в котором она живет здесь, просто огромный, и Максим думает, что когда-нибудь он тоже сможет позволить себе такой большой дом, только в России. Огромный, с десятком спален, со стеклянной стеной и башней, чтобы смотреть на лес или поле. Огромный дом, старинные картины в нем и люстра с сотней лампочек, почти замок, какие он видел в детстве в Германии. И в этот дом он обязательно приведет ее. Вслух он об этом не говорит, конечно же, но спрашивает Аллу, могла бы она жить когда-нибудь в другой стране, не в США. — Не знаю, — Алла лежит обнаженная в постели и впервые за все время не накрывается, позволяя ему смотреть. Максим считает это огромной победой. — Моя работа здесь, я в любом случае всегда буду поводить тут несколько месяцев в году, а что? С другой стороны, заводить этот разговор, когда она лежит перед ним голая, было довольно амбициозной идеей. Максиму нужно несколько секунд, чтобы перестать любоваться ее грудью и вернуться к разговору. — А другие несколько месяцев, — он касается ее шеи, отодвигая волосы, гладит кончиками пальцев нежную кожу, — ты могла бы проводить их в России? — Зачем ты хочешь, чтобы я жила в России? — тихо спрашивает Алла, неотрывно глядя ему в глаза. Она не хочет узнать ответ, понимает вдруг Максим, она его уже знает. Она хочет, чтобы он сказал это вслух, и все стало реальным и осязаемым. — Потому что я хочу жить с тобой. С женщиной, которую люблю. Ее глаза так блестят, он почти уверен, что сейчас увидит слезы, но Алла смаргивает, подается ближе, целует его и едва слышно говорит ему прямо в губы: — Люблю. Он не уверен, слышит он это слово или читает губами по ее губам.

***

Максим выхаживает в гостиной от стены к стене. К счастью, комната огромная, он считал было шаги, но все время сбивается, мысли о происходящем в кабинете за закрытой дверью не дают ему покоя. Алла заперлась там вместе с Джоном тридцать минут назад. Он слышал, как оба они кричали, слышал, как что-то разбилось и хотел уже ворваться внутрь, но чудовищным усилием воли заставляет себя этого не делать. Он пообещал ей, вчера он ей пообещал, что ни в коем случае не войдет в этот кабинет, пока они не закончат, и намеревается сдержать слово. Все-таки он не стерпел утром, поцеловал Аллу в щеку при нем, как раз перед тем, как они скрылись в кабинете. Алла ему то, конечно, припомнит, но Максиму показалось очень важным обозначить свое присутствие. Ее есть кому защитить. За стенкой словно все молчат, но шепот он бы и не услышал. Что можно делать там так долго? По крайней мере, больше не кричат. Наверное, это скорее хорошо, но неизвестность просто убивает. Максим проходится до противоположной стены в очередной раз и почти утыкается носом в бутылку коньяка. Как удачно, она здесь наверняка именно для таких тяжелых случаев и стоит. Он берет бокал, плещет немного, на самое дно, несколько секунд задумчиво смотрит на блестящую в стекле жидкость и доливает еще столько же. Вот теперь полегче должно быть. Коньяк одновременно и обволакивает горло, и обжигает рот, но зато время словно начинает ползти несколько быстрее. Сидя перед большим окном он наблюдает, как приблудившаяся кошка играет с кустом у бассейна, и совершенно не замечает, что дверь кабинета открылась, а за ней и входная. Алла проходит в гостиную, кладет ладони ему на плечи — это так неожиданно, что Максим вздрагивает, вскидывая голову. Что-то шуршит в ее руке рядом с его ухом, Алла роняет аккуратно сложенные бумаги на его колени. Подписанное соглашение о расторжении контракта. Именно это и было ожидаемым исходом сегодняшней встречи, но все равно радость захлестывает с головой, он встает, обнимает ее и кружит в объятиях, какое-то запредельное пьяное счастье разливается по телу. Алла обнимает его, но немного неуверенно, и Максим останавливается. Она напряжена так, это всегда его беспокоит. — Что, Аллусь? Все же нормально? — Да. Да, я просто... поверить не могу, что все кончилось. Он прижимает ее к себе крепче, гладит по волосам. Все кончилось, теперь точно. Он никому больше не позволит причинять ей боль, слишком много она уже натерпелась. — Ммм, Макс? — Да? — он целует ей пальцы. — Я, наверное, могла бы несколько месяцев жить в России. Только не зимой.