Приезжай хотя б на миг

Максим Дни до концерта он методично вычеркивает в календаре. Билет давно куплен — первый ряд, конечно же. След от сигареты на запястье зажил не до конца, и маленький круглый шрам служит напоминанием о том, что все это произошло на самом деле, он действительно познакомился с ней в Нью-Йорке, ездил к ней на концерт в Чикаго, целовал ее безупречные губы. Он звонил ей четыре раза за прошедшие месяцы, но ни разу она не ответила, и Максим не питает иллюзий на этот счет. Но, может быть, он будет дарить ей цветы, и она улыбнется. Хотя бы улыбнется. В день концерта он нервничает так, словно это его выступление. Приезжает заранее, и его узнает один из работников сцены. — По публикациям в журналах я думал, ты вместе со звездой приедешь, — смеется Андрей, хлопая Максима по плечу. — Да ну, какое там, — вздыхает он. Публикации в журналах все еще выходят, кто-то из соотечественников узнал его, пока он пол дня ждал своего рейса в аэропорту Чикаго, и журналисты без труда сложили два и два. Разубеждать их Максим не стал. — Слушай, а проведи за кулисы после концерта? — Ты больной, Галкин, меня ж уволят. — Никто не узнает, я клянусь тебе. Слушай... что для тебя сделать? — Максим в самом деле готов сделать почти что угодно, только бы увидеть ее наедине еще один раз. В глаза ей заглянуть, сказать, что он ее любит. С этим он уже перестал спорить сам, перед собой нет смысла отпираться. Он любит ее. — Два билета на ближайшего Задорнова и познакомишь нас. — Задорного за Аллу? — Максим смеется облегченно. Он уже был готов горы сворачивать. — Как скромно. Не вопрос, завтра привезу билеты. — Поклоны не смотри тогда, подходи к служебным дверям сразу как допоет. Максим кивает с удовольствием. Как просто договариваться с приятными людьми. Он держит цветы в руках, поднимает взгляд на балкон и видит, что туда заходит, весь в стразах и какой-то бахроме, ее муж. Садится, что-то шепчет ассистенту, и тот уходит, оставляя Филиппа одного. Она приехала в Москву с мужем. Максим закрывает глаза. В гримерку можно не целиться даже, судя по всему. Она же знала, что он тут будет — если, конечно, помнит о его существовании — и приехала вместе с мужем. Он немного забывает о нем на концерте, потому что едва Алла выходит на сцену, забывается вообще все, остается только она, только ее музыка, ее неподражаемый голос. Максим дарит цветы одним из первых, даже до середины концерта — просто хочет, чтобы она его увидела, чтобы знала, что он здесь. Они встречаются глазами, Алла отводит микрофон подальше от лица. Что-то в ее взгляде неуловимо меняется, когда она выдыхает едва слышно: — Пришел. — Я же обещал. Максим смотрит на нее зачарованно, чуть обнимает за плечи, и Алла касается губами его щеки. Он отступает, и глупое решение не ходить в ее гримерку тут же вылетает из головы. Она его не забыла, и смотрела также, как первым утром в Чикаго, до того, как он все испортил своим желанием забрать ее себе. Такую женщину нельзя «забрать», да и завоевать ее тоже по большому счету невозможно, она может позволить быть рядом с ней или нет, и пока что она позволяла это каким-то совершенно недостойным идиотам, которые причинили ей много боли. Он будет лучше, чем они. Уже вернувшись на место он чувствует ее взгляд на себе, и Максим бесконечно доволен, что вышел с цветами именно сейчас. Весь концерт она будет знать, где именно в зале он сидит. И Алла не просто знает — она поет ему. Смотрит на него и поет ему, но почему-то именно самые тяжелые песни, так, что Максима прибивает к креслу чувством вины. Нужно было приехать к ней на гастроли снова. Что этот ублюдок делал с ней два месяца? Она сейчас еще стройнее, чем была, когда они виделись, и это красиво, конечно, но Максим слишком хорошо понимает, что стоит за этой тонкой талией. Едва музыка стихает, он выскальзывает из зала и спешит к служебным коридорам, выискивая взглядом Андрея. Тот затаскивает его за сцену очень быстро, снова предупреждая, что в случае увольнения убьет. Максим не возражает — ему уже все все равно, только бы увидеть ее. А Филипп ведь в зале остался, значит попадет сюда еще не скоро, у них будет несколько минут. Время тянется невыносимо медленно, Максим проскальзывает в гримерку, пока там никого нет, и стоит у стены, стараясь сосредоточиться на собственном дыхании. Гримерка уже готова к появлению звезды — на столике бутерброды, вода и шампанское в ведерке со льдом, сигареты лежат на диване, видимо там же, где она бросила их перед концертом. Здесь все выглядит точно также, как было в Чикаго. Дверь открывается, Алла заходит, запирает за собой дверь и только теперь замечает его, охает, отступая, но Максим оказывается рядом в один шаг. — Не выгоняй меня. — Он смотрит на нее внимательно, вглядывается в ее невероятные глаза и проваливается в них. — Ты была восхитительна. Она несколько секунд словно выбирает, что сделать — закричать, выставить его отсюда со скандалом или просто попросить уйти, но Алла неожиданно опускается на диван и зажигает сигарету. — Публика легкая, приятно работать. Максим выдыхает облегченно и без приглашения садится рядом, касается ее свободной руки своей, гладит запястье. — Как ты? — Ничего... — Алла выдыхает сигаретный дым в сторону. — Правда, в порядке. Привыкла к ритму. — Ты хотела, чтобы я показал тебе Москву, — напоминает он, переплетая их пальцы. В дверь стучат, и Алла подается вперед, чтобы открыть дверь, но Максим не отпускает ее руку. — Я открою, если хочешь. Или, хочешь, никому не будем открывать? — Там Джон. — Не будем открывать, — резюмирует Максим. — Пошел он к черту. Алла утыкается ему в плечо вдруг, и Максим прижимает ее к себе, стараясь в этот раз не задеть сигарету. Сердце сжимается от одной мысли о том, с каким трудом даются ей эти гастроли. — Все в порядке, хорошая моя. Пока ты здесь, он тебя не обидит. — Мне не шесть лет, — бормочет Алла. — Мне все равно, сколько. Я отвезу тебя в гостиницу, тебе не надо с ними никуда ехать. Да? — Автографы еще... Максим улыбается, он готов ждать ее, сколько будет нужно. Алла после концерта снова такая же, как в прошлый раз. Уставшая, но настоящая, сильная и знает, чего хочет. Он вдруг понимает, что удачный момент выбрал, именно сейчас она настоящая, именно сейчас открывается и подпускает ближе. Нельзя ей к Джону, когда она такая. Мягко касаясь ее волос, он ждет, пока она поест и покурит, переоденется. Помогает ей надеть шубу, не удерживается, целует в щеку, и ее ярко накрашенные губы трогает улыбка, за которую можно было бы пол царства отдать, если бы у него оно было. Максим открывает дверь, приобнимая ее за плечо, и тут же встречается взглядом с Джоном Хаммерсоном. Впервые в жизни очень хочется подраться, даже жаль, что им не по пятнадцать, и решать проблемы кулаками не по возрасту и не по статусу. Менеджер пытается перехватить Аллу, но Максим ловко закрывает ее собой. — Не беспокойтесь, я ее отвезу, — говорит он быстро, и Алла не спорит, позволяет заслонить себя ото всех. У выхода на них просто набрасывается толпа. Людей сдерживает охрана, но Алла спокойно подходит к ограждениям, расписывается снова и снова, говорит с поклонниками на русском, и те в восторге начинают скандировать «Алла! Алла!» еще громче. Максим старается держаться в стороне, а потом даже уходит, чтобы подогнать машину прямо сюда. Ни к чему маячить перед журналистами, он в своем темном костюме без труда сольется с охраной, к тому же стемнело уже давно. Ждать, пока общение с фанатами закончится, приходится долго, Алла садится на пассажирское сидение наконец, устало откидывается на спинку и прикрывает глаза, но все равно смотрит в окно из-под ресниц. — Гостиница «Россия»? — уточняет Максим, трогаясь с места. — Да. Ехать недалеко, и Максим молчит почти всю дорогу. Не хочет дергать ее, Алла явно устала. — Ты же хочешь что-то сказать? — говорит она, все еще глядя на огни ночной Москвы. Максима красоты не сильно интересуют. Красоты города то есть, красота его спутницы же захватила все его внимание, и за дорогой следить непросто. — Хочу, но сначала хочу дать тебе отдохнуть. — Я набираюсь сил на концертах, даже если с виду наоборот, — возражает Алла. — Я звонил тебе. Максим сжимает руль крепче. — Да, я заметила. — Ладно, попробуем по-другому, — вздыхает Максим. — Я не хотел тебя ни к чему принуждать. Не просил эксклюзивности. Просто мне не нравятся другие девушки. Какая тебе разница? Я не давлю, правда. Алла хмурится, поворачиваясь к нему. — Остановись. Где же тут остановишься? Максим прижимается к обочине и включает аварийку, искренне надеясь, что ГАИшники заняты где-то в другом месте, и штраф им не выпишут, иначе брат будет час на него орать, машина-то его. Едва он тормозит, Алла отстегивает ремень, чтобы повернуться к нему всем корпусом. — Ты думаешь, в этом дело? Что ты меня «принуждал»? Максим чувствует себя идиотом. Что же он сделал тогда, почему она его выставила? Но спросить он не успевает. — Прочитал про всех моих мужиков, уверился в том, что я сплю со всеми подряд, и любезно разрешил мне продолжать это делать. — Алла все смотрит на него, и, хотя голос ее звучит зло, в глазах этого нет, в глазах Максим видит что-то другое. Что? Отвращение к себе, стыд? Ему не по себе от ее слов, но она продолжает говорить, сбиваясь на английский. — Найди себе другую шлюху, не меня. Или не шлюху, кого-нибудь. Максим прокручивает в голове слова, сказанные в Чикаго. Вот что она подумала? Вот это? Это? Он так зол на себя, что орать хочется, и требуется нечеловеческое усилие, чтобы взять себя в руки. Как бы он мог такое о ней подумать, как вообще можно подумать такое? Особенно зная, какая она в постели. Да, страстная, но все равно неуверенная, с каким-то смутным очарованием молодой девчонки — такой он ее запомнил, а отнюдь не распущенной. — Алла. Я не имел ввиду ничего подобного и никогда не стал бы осуждать тебя за отношения с кем бы то ни было, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Просто ты замужем. Я не знаю, какие у вас отношения, я не думаю, что вправе что-то требовать от тебя. Где ты и где я... Она закусывает губу, и Максим теперь тоже отстегивает ремень, притягивает ее к себе, утыкается носом в волосы. Так странно видеть ее такой, особенно после концерта, где она без труда подчиняла себе многотысячный зал. — Я не могу больше, — говорит Алла шепотом. — Не хочу снова... — Я не обижу тебя. Эй, посмотри на меня, пожалуйста. — Максим берет ее лицо в ладони. Какая же она красивая, и как же это отвлекает. — Я никогда не сделаю тебе больно. Поехали, я отвезу тебя в отель, а утром покажу тебе Москву. Она совсем теряется под его напором, и Максим удовлетворено улыбается. Он защелкивает сначала ее ремень безопасности, потом свой, и только после трогается с места, мысленно радуясь, что обошлось без ГАИ. Даже поразительно, все же центр города. Алла Она все еще дрожит внутренне, но держится спокойно рядом с ним. Парнишке двадцать два года — она уже успела разузнать его возраст — и можно было подумать, что он точно осудит ее за всех ее мужчин, за брак с Филиппом, за Джона, но каким-то чудом Макса это не волнует. Он еще сказал так «где я и где ты», как будто она хоть чем-то лучше него. Она богаче — но она богаче большинства людей на свете. И вряд ли лучше, чем все они. Макс провожает ее до номера, а она с сожалением думает, что для близости сегодня день не подходящий. Низ живота болезненно тянет, и видимо что-то отражается на ее лице, потому что Макс осторожно притягивает ее к себе, обнимает за талию. — Как ты себя чувствуешь? Она смотрит на него и почему-то не может ему врать. — Живот болит. Мелочи, через три дня пройдет. Макс усмехается, обнимает ее крепче. — Как изящно ты мне отказываешь. Тогда план такой: я немного поласкаю тебя в душе, уложу спать и заеду за тобой утром. — Ты можешь остаться, — говорит она неуверенно. Он хочет ее ласкать сегодня? Может быть, он неправильно ее понял, но Алла не знает, как снова поднять эту тему и нужно ли. — Поверь мне, твоей репутации это на пользу не пойдет. Она только вздыхает. Ее репутации уже хуже не будет, но Макс прав, особенно учитывая, что она сюда приехала с мужем, который будет ночевать в номере через стенку. Никому не нужны эти заголовки местных газет. Она-то уедет, а вот ему еще в этой стране жить и работать. Макс увлекает ее в ванную комнату. Места здесь полно, есть и ванна, и душевая кабина. Он целует ее в шею, Алла поднимает волосы, закалывает на затылке, чтобы не намочить. Макс касается ее плеч, расстегивает платье, сжимает грудь через белье, и Алла стонет тут же. Из-за месячных соски слишком чувствительные, любое давление почти болезненное, и Макс понимает это моментально, избавляет ее от лифчика и дует на напряженные соски, едва ощутимо касается языком. — Так? Алла кивает только, не в силах вымолвить ни слова. Макс сам включает душ, раздевает ее полностью и раздевается сам. Она шагает было под воду, но Макс мягким жестом ее останавливает, касается пальцами ее между ног, нашаривая веревочку от тампона. — Не надо... — в глазах почти испуг, никогда в жизни никто не делал этого с ней, а сейчас он так просто собирается сам его вытащить. Дыхание учащается, но не от страха, скорее какого-то непонятного волнения и неуверенности. — Расслабься. Все хорошо. Чтобы расслабиться, приходится приложить усилие. Макс целует ее живот, разводит ноги, придерживая за бедро, и плавно тянет за веревку. Зрелище Макса, кажется, вообще не смущает, он выбрасывает тампон в ведро и теперь первым шагает под воду, протягивает ей руку. Алла шагает в душевую, льнет к Максу, больше всего желая вычеркнуть эти несколько секунд из памяти. Ей все еще не по себе, неловкость мешается с возбуждением, и она совершенно не может разобраться в ощущениях. Приятно ей это было или нет, стоило ли его остановить — она не знает. — Зачем ты... — Что, душ? Хотел тебя видеть. Соскучился. — Я не про душ. Про... — Ты же не принимаешь душ с этим всем? Алла усмехается, касается ладонью его живота, но Макс перехватывает ее запястье, поднимает руку вверх, целует. — Не надо. Сегодня только ты. Хочется спросить, почему, но Макс уже касается ее между ног, и она не может больше вымолвить ни слова. Ласка такая приятная, Алла позволяет развернуть себя, Макс пожимает ее спиной к своему животу, давая возможность расслабиться, откинувшись ему на грудь. Он гладит ее клитор, целует в шею, и она тихо стонет в его руках. Свет такой яркий, вода шумит, почти заглушая стоны. К соскам Макс больше не прикасается, обнимает ее за талию второй рукой, удерживая почти на весу, потому что ноги подводят ее, колени слабеют, когда она дрожит в оргазме. Максим шепчет что-то ей в ухо, но она не понимает почти. Нужно время, чтобы отдышаться, прийти в себя, и только когда она уже твердо стоит на ногах, он первым выходит из душа. — Тебя оставить одну? — уточняет Макс, и Алла с облегчением выдыхает. Да, это то, что нужно. Она приводит себя в порядок в одиночестве, смывает с лица сценический макияж, смотрит на себя в зеркале. Почему этот мальчик тратит на нее свою молодость? Ей сорок девять, и выглядит она не намного моложе своих лет, зачем это ему нужно? Он русский комик, она даже с карьерой ему никак не поможет, он не вынесет из этих отношений никакой пользы, а вот проблем с репутацией отхватит немало. Так зачем, зачем? Через несколько минут она набрасывает халат и выходит, Макс сразу же заключает ее в объятия. — Я заказал тебе чай и печенье. А потом спать, хорошо? — Он целует ее в губы нежно, медленно, и Алла охотно отвечает. Она так соскучилась по его губам, что на глазах едва слезы не выступают. Когда она успела так привязаться к нему, что от мысли об отъезде из Москвы горло сжимается от тоски? Обнимаются они долго, она переплетает их пальцы и видит вдруг круглый шрам на его запястье. Шрам, который она оставила здесь сигаретой. Касается его ногтем, разглядывая, и внутри что-то болезненно давит. — Все хорошо, — шепчет он. — Я же говорил, это на память. Не такую память хотелось бы ему оставить. — Позвони мне, как проснешься, — просит Макс, оставляя свой номер на столике у телефона. — И я за тобой приеду. Договорились? Она отпускает его, хотя ужасно не хочется. Но будет лучше, если он уедет. Пресса облепила отель со всех сторон, Максу лучше уехать на ночь. Как много здесь журналистов, едва ли не столько же, сколько в Нью-Йорке. Утром она звонит ему, едва проснулась, но отвечает какая-то женщина. Алла быстро поверяет номер — правильный, именно эти цифры он записал вчера на листке бумаги. Пауза затягивается. — Можно услышать Макса? — спрашивает она все-таки. — Максим не может подойти, ему что-то передать? — голос женщины спокойный и уверенный, она явно не случайно этот телефон схватила, а отвечает по нему каждый день. Алла хмурится, прикидывая, стоит ли представляться. Ее имя на афишах по всему городу, стоит сказать «Алла» с ее акцентом, сомнений на том конце провода точно не будет. Может быть, это девушка Макса, так к чему усложнять ситуацию? — Нет, не нужно. Спасибо. Она отключается, прижимает ладонь к горячему лбу. Дура, дура. Не стоило ему звонить, съездила бы на экскурсию, которую ассистентка подобрала, и дело с концом. Телефон звонит через десять минут, и Алла просто берет трубку, не говорит ничего, только слушает. — Это же ты звонила? — спрашивает Макс бодро. — И не представилась, хорошо что я ничьих звонков больше не жду. — Звонила, — соглашается Алла. — Я не знала, что ты не один. Макс смеется. — Ты ревнуешь? Правда? — Разумеется, нет. Разумеется, да. И это странно так, она в последний раз ревновала... когда? Когда Джон в первый раз ей изменил, лет десять назад. С тех пор никогда, ей всегда было наплевать, путаются ли ее мужчины с кем-то еще, насколько они вообще ее мужчины. Но с Максимом у них вчера было что-то особенное, до такой степени особенное, что делить это не хочется ни с кем. Где-то на подкорке бьется «Просто Макс — особенный», но она гонит эти мысли. Не хватало еще влюбиться. В глубине души она понимает, что уже поздно, уже влюбилась, но сказать это даже мысленно, даже вскользь она не решается. — Аллусь, это мама моя. — Мама? — переспрашивает Алла совершенно растеряно. Такого ответа она не ожидала совсем, и теперь не понимает, как реагировать. — Ну да. Она тебя очень любит, кстати, была на твоем концерте. — Вчера? — бездумно спрашивает Алла, все еще переваривая мысль о том, что это не была другая женщина. Другой женщины нет. — Не вчера, давно. Мам, когда вы с папой на концерт Аллы ходили, в Германии? Вот. В семьдесят девятом, — сообщает Макс. — У них и фотография оттуда есть. Алла растеряна совсем. Его родители были на ее концерте когда, двадцать лет назад почти? Их разница в возрасте неожиданно накрывает ее совершенно отчетливо. — Ты что, сказал ей про нас? — Ну в общих чертах, — подтверждает Макс. — Не волнуйся, никто ничего не узнает. — Если «никто» это журналисты, то мне все равно, — вздыхает Алла. — Что тебе родители сказали? — Давай не по телефону, что ли, — слышно, что Максу неловко, видимо мать так и стоит у него над душой. — Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться? — Час, — прикидывает Алла. — Буду через час. Целую. Она вешает трубку, усмехаясь. Зачем он такое при родителях говорит? Неловко до одури, она никогда в жизни не была еще в такой ситуации. Да, Стив был моложе, как и Филипп, но никто из них с родителями не жил. И никто никогда не говорил ей «Мои родители были на твоем концерте, когда мне было три года». Как неправильно это все. Она старается одеться неброско, черное пальто, шапка, ботинки на устойчивом каблуке и джинсы. Все так одеваются, она не должна привлечь много внимания. Макс забирает ее на машине, и только отъехав от гостиницы целует ее в щеку. — Прекрасно выглядишь. — Ты всегда так говоришь. — Ты всегда так выглядишь, что я могу поделать? — смеется Макс. Алла качает головой только. Они должны поговорить, но она медлит. Хочется видеть его лицо, а не вот так, пока он за рулем. По пути Макс рассказывает ей про каждое здание, мимо какого они проезжают, а тормозит недалеко от парка. — Не против прогуляться? Она не против, даже рада. Подышать воздухом и покурить, за их поездку она соскучилась по сигаретам, но в машине закуривать не стала. Макс иногда совсем растеряно что-то здесь ищет и несколько раз поправлял зеркало заднего вида, так и не сумев настроить его удобно, вполне очевидно, что это не его машина. На улице солнечно, и холод чувствуется не так сильно, но Алла все равно немного жмется к Максу, тот улыбается. — Скажи, когда замерзнешь, — просит он. — Ладно. Так... поговорим? Макс вздыхает, но не спорит, только обнимает ее за плечо. — Спрашивай. — Что тебе родители сказали? — Что ты уедешь в Америку и не вспомнишь про меня, — пожимает плечами Макс. — Что еще они могли сказать? Волнуются, они же родители. Алла смотрит на него снизу вверх. Надо было каблуки повыше выбрать, такой маленькой рядом с ним она себя чувствует. — Это их волнует? — А что их еще может волновать? — пожимает плечами Макс. — Глупости, не бери в голову. Мама боится, что ты разобьешь мне сердце, у меня своя голова на плечах есть. Алла вздыхает. Что ж, он, очевидно, не хочет ей помочь. Под ногой трескается ледяная корка на луже, она притормаживает, глядя на паутину трещин, разбегающуюся от каблука в разные стороны. — Их может волновать, что это испортит твою репутацию. Что после связи со стареющей звездой поп-музыки ты не найдешь себе нормальную девушку. — Я нашел себе нормальную девушку. — Макс снова притягивает ее к себе. — И не называй ее стареющей, пожалуйста, никому нельзя так про нее говорить. Дурак, вот как с ним серьезные вещи обсуждать? Алла сдается. Если Макса эта разница в возрасте не смущает, то ее тем более не должна. В конце концов, если у них все зайдет слишком далеко, его родители вряд ли станут с этим мириться, и все закончится. Уже ближе к вечеру он отвозит ее обратно в гостиницу, но так не хочется его опускать. Завтра утром у нее самолет, на очереди Европа, и мотаться по ней они будут хаотично, непоследовательно. Берлин, Лиссабон, потом вдруг Киев. — Хочешь, приеду к тебе в Киев? — предлагает вдруг Макс. — А ты можешь? — Есть два дня между съемками, на концерт не попаду, правда. Алла расплывается в улыбке. Все это словно сказка, в которую она попала по какой-то ошибке. Макс нежный, заботливый, не хочет ее отпускать, и отказать совершенно невозможно, кончено же, она хочет, чтобы он приехал в Киев, еще два дня вместе, она и не надеялась, что они так скоро увидятся опять. Она думает о том, что Филипп улетит в Штаты после Берлина. Нужно как-то рассказать Максу, что у нее с мужем уже давно ничего нет, но она не представляет, как это сделать. Может быть, как раз в Киеве. Она расскажет ему в Киеве, что с тех пор, как он появился в ее жизни, она ни с кем больше не спала. Просто незачем, никого другого она не хочет.