Освобождение от оков

* Иногда в Хогвартс приезжает Гарри. В основном он читает старшеклассникам лекции по Защите от Темных Искусств или рассказывает аврорские байки, Невилл голову готов прозакладывать — предварительно отредактированные и отцензуренные Гермионой по меньшей мере пять раз. Две тысячи седьмой год не исключение. Старшеклассники смеются, в рассказах Гарри хватает нелепостей, а Невилл пытается угадать, сколько же доблестный британский аврор на самом деле бегал за вольнолюбивой мумией жреца из Британского Музея? Эти дети, пошедшие в Хогвартс после войны, воспринимают Гарри не как героя, он все для этого делает, а как старшего брата, вечно попадающего в передряги и с блеском выпутывающегося из них. — Нечего пугать детей моим светлым образом. Или, наоборот, вялой медийной рожей. Он чем-то встревожен, и Невилл предлагает выпить чаю. Молчание отвратительно. У Невилла… если уж на то пошло, то у профессора Лонгботтома особенно близких отношений не сложилось ни с кем. Сначала мешала робость, а затем привычка переживать все свои неудачи глубоко внутри. К его пятнадцати годам, когда он, наконец, набрался смелости, все мальчики уже дружили между собой. Но зато у него была Джинни. Была, пусть и редко, Гермиона. А в Отряде Дамблдора слегка сумасшедшая, или, как ее звали, «чокнутая» Лавгуд первой подошла к нему и спросила: — Ты ведь их видишь? Речь шла о тестралах. Невилл кивнул. Гарри и близко ему не друг, но свой. Их обоих укусила одна и та же змея. О пророчестве Гарри рассказал ему на третий год после войны. О том, что под те проклятые условия подходили они двое, но Волдеморт выбрал лишь одного, а со всем остальным отлично справилась Беллатрикс. — Знаешь, что я тебе скажу, — тогда тоже было первое мая, но солнце палило, как на экваторе, — все эти пророчества — игра с большой кровью. — Трелони была в трансе. — Я ее и не виню. Ее поломал собственный дар. Дело в другом. — В чем? Лицо у Гарри было, как на чтении приговора. — В том, что стремясь сбежать от пророчества, человек не думает в свою собственную голову, и попадает в миф. А любой миф — это кровь и гадость. Вот, например, послушай. Жил-был в древности царь, не вполне человек. Ему предсказали, что его убьет седьмой сын, рождённой его сестрой. Нет бы подумать, что шестеро для него безопасны, что детей можно воспитать, но этот царь посадил сестру в тюрьму, на цепь, и принялся разбивать головы ее детям. Сестре это не понравилось и, когда родился седьмой ребенок, она сказала: «Пусть мой сын остановит его». Они оба тогда выпили две бутылки огневиски, и Невилл, ни черта не соображавший, вдруг за дурацкими очками и вечно взъерошенными волосами увидел ни черта не доброго пса. За прошедшие годы пёс заматерел и научился отлично прятаться за лицом благодарного ученика, верного друга, следователя-аврора, хорошего отца и человека, привыкшего вертеть на хвосте чужой авторитет. Собака умная, собака очень хочет жить и защищать. Собаке очень нужны свои люди. Невилл тоже собака, только не служебная, а пастушеская, вроде бордер-колли. Кто поймет собаку, как не другая собака? — Что у тебя случилось? — спрашивает Невилл, когда третья попытка завязать разговор заканчивается болтовней о том, как Гарри и Кингсли прислали очередной громовещатель из-за убранных из Азкабана дементоров. Гарри отвечает до крайности удивлённо: — Джинн ждёт ребенка. Говорят, в этот раз будет девочка. Меня переводят на должность начальника Департамента Магического Правопорядка. Снейп жив. Я в ужасе. — Поздравляю. Поздравляю. Что?! Теперь уже Невиллу приходится сидеть со сложным лицом. Это у Гарри есть оправдание из романтической истории и неслучившийся великой любви. Это Гарри считает их покойного директора героем и самым храбрым человеком в мире. Невилл считает Северуса Снейпа ублюдком. Даже хуже: мстительным говнюком, который выслуживался перед своим господином. Хоть как-то этот человек начал шевелиться только тогда, когда оказалось, что убить могут женщину, к которой у него были нежные чувства. Мать Невилла, отец, Гарри, его отец — в самом деле, какое это имеет значение перед тем, что блестящий молодой человек шел к успеху, но не получилось, а лошадь сдохла за поворотом? Признание храбрости и заслуг не означает прощения. Равно как и благодарность не означает любви. Невилл не простил ни насмешек, ни травли. Да Мерлина ради, с чего его вообще должны волновать чужие раскаяние и стыд? — Это точно? Гарри кивает. Невилл идёт и открывает окна. Сегодня необыкновенно душно. — Я видел его. Живёт в Берлине под чужим именем, публикует в научных журналах статьи по Защите от Темных Искусств. Он хорошо меня провел. Впрочем, чего ещё ждать от взвинченного и сентиментального мальчишки, который собрался умирать... — Что ты будешь делать? — Оставлю покойников лежать в гробу, но с пользой для себя. У Гарри сейчас очень, очень неприятное лицо человека, который научился работать с теми, кого терпеть не может. Лицо политика и собаки, умеющей хватать медведя за горло. — Не хочу тратить три года на доказательства того, что Себастьян Спенсер — это Северус Снейп. Его долг передо мной закрыт и выплачен. Они оба — и профессор Дамблдор, и Снейп — сделали все, чтобы я выжил. Человек захотел свободы — пусть будет свободен. Но помнит, что я рядом, и у меня на него пачка уголовных дел. В его интересах вести себя хорошо и не связываться с криминалом. Как это благородно и как расчётливо! Иногда Невилл не знает, кого в его однокласснике больше: гриффиндорца или слизеринца. Невилл зол. Невилл очень зол. На него разом обрушиваются утрата, тоска и вся та невысказанная к родителям любовь, что жила в нем всегда и обратилась не то в яд, не то в камень. А ещё страх перед чужой жестокостью и свое бессилие. Вина — гадкое чувство. Прожить его до дна и не отравиться может лишь тот, кто любит людей, но, что важнее, любит и себя. Куда проще внушить себе, что это не я принял решение, от которого пострадали, по меньшей мере, шесть человек, а что вот эти двое мальчишек никчемны, посредственны и бездарны, и напоминать им об этом каждый божий день. Это не я захотел власти над чужой жизнью и смертью, а меня, бедного и несчастного, семь школьных лет травили, унижали и только что не насиловали. В самом деле, чего только не сделаешь, лишь бы не платить собой за совершенный выбор! Не видеть и не признавать его последствий. …Это неправда. Даже мудакам следует отдавать должное. Снейп многое сделал для них и для Хогвартса. Человек, что спокойно и прямо смотрит Невиллу в глаза, не собака, совсем не собака, а зверь-медоед. Гарри за них все решил. — А обо и моей бабушке, о тех, кто потерял родных из-за Снейпа, ты подумал? Как и прежде, Гарри ненавидит оправдываться. — Подумал, — говорит он и кладет перед Невиллом папку с научными статьями. — Я знаю, что ты и Падма занимаетесь исследованием восстановления личности и памяти после Непростительных. С моей стороны было бы большой глупостью не сорвать джек-пот. — И зачем ты это сделал? — Затем, что этот старый черт тебе должен. И затем, что вы с Падмой мне свои. Ну, ещё затем, что у меня с две тысячи пятого пылятся три нераскрытых дела. Свидетели и потерпевшие сошли с ума под пытками. Может, у вас получится их вылечить? Кто там говорил про благородное безумие? Невилл бьёт кулаком по столу. — Ты спятил. На клинические испытания может уйди от десяти до пятнадцати лет! Я не могу ничего обещать! Мерлинова борода, первый год большого исследования — это всегда этап накопления материала, проб и ошибок, когда вы тычетесь в проблему, как слепые котята! Беспредметный разговор разбивается о чужое железное чувство правоты: — Я в вас с Падмой верю. Если что, я согласен на роль лабораторной крысы. Дать тебе адрес? Совершенно сбитый с толку, Невилл кивает. В борьбе с собой проходит почти два года. Зимой две тысячи девятого он едет в Берлин и находит в магической его части лавочку с артефактами и зельями. Хозяин ее ощутимо постарел и прикрывает шрамы на горле шарфом, но жало у Снейпа по-прежнему полно яда. — Мистер Лонгботтом, вы никак взорвали очередной котел? Злые языки утверждают, что Минерва назначила вас на мое место! Неужели она хочет таким образом добиться капитально ремонта? В первый миг… в первый миг Невилл очень хочет вывернуть прямо на сальную голову Снейпа булькающее тут же в котле зелье. По счастью, Невилл давно вырос. И когда из запыленного чемодана в углу магазина вырывается еще и боггарт, он знает, что делать. — Ридикулус! Призрак в черной мантии тщетно пытается отшвырнуть ковровую сумочку и шляпу с чучелом грифа. Невилл оплачивает на кассе покупку и отвечает с интонациями образцового англичанина у гриндилоу на рогах: —Профессор Снейп, сэр, вы ничуть не изменились. Как были мудаком — так и остались. И уходит, напевая себе под нос: «Там, выше, за радугой». Из груди как будто достали толстый железный штырь. Здесь и сейчас Невиллу довольно знать, что он лучше. И как преподаватель, и как человек.