Освобождение от оков

* В том же две тысячи девятом году в Хогвартс поступает Тедди Люпин, и для Невилла начинается ад. Если до этого дня он считал худшим днём своей жизни похороны матери, а до этого пытку водой в исполнении Алекто Кэрроу, то первого сентября до него доходит ужасающая в своей реальности мысль. Клан Уизли-Поттер-Грейнджер и примкнувшие идёт в школу. Тедди Люпин, про которого Распределяющая Шляпа сразу и радостно вопит: «Хаффлпафф», очень хороший ребёнок и внимательный ученик. Настоящий барсук, который будет целеустремлённо копать нору к центру земли, если это ему надо. Но для него, как и для всего клана Уизли, декан Гриффиндора не профессор Лонгботтом, не преподаватель гербологии, не герой войны, а дядя Невилл. Это ужасно. Невиллу охота сбежать на Северный Полюс, а лучше — в Антарктиду. Желательно, лет на десять. К счастью, он хорошо умеет разделять личное и рабочее. И не даёт сесть себе на шею даже тем, кого очень любит. Тедди Люпин приходит к нему на Хэллоуин, после уроков, но ещё до пира. — Сэр, а каким человеком был мой отец? Вы учились у него. — Разве крестный тебе не рассказывал? — Про шляпу с чучелом грифа? Рассказывал. Но его история будет отличаться от вашей. Расскажите. И Невилл рассказывает про лучшего учителя Защиты от Темных Искусств, который у них был. На второе место Невилл ставит Гарри, на третье лже-Моуди и на четвертое, так уж и быть, Северуса Снейпа. — Он помог мне поверить в себя. Помог научиться давать отпор тем, кто сильнее. Профессор Люпин был очень хорошим человеком, потому что сам это выбрал. Со временем Гарри расскажет крестнику своего отца о том, хочешь ты того или нет, а твой волк всегда грызет тебя изнутри, о том, что, подумать только, профессор Люпин так ненавидел себя, что чуть не сбежал от жены и ребенка. Это будет потом. Лет через пять. Волосы Тедди Люпина становятся ярко-розового цвета. — Спасибо. Сэр, можно ещё один вопрос? У Невилла стопка непроверенных эссе по гербологии. И пора пересаживать лилейник памяти. — Хорошо, но только один. Тедди Люпин начинает запинаться. Но не останавливается. — Каково вам было учиться у того, кто… кто сделал с вашими родителями… вот это?! Невилл не хочет отвечать. Для него весь четвертый год до сих пор одно слепое пятно. Тедди Люпин чувствует себя не в своей тарелке. Это ещё не нарушение границы, но близко к тому. — Почему ты спрашиваешь? Тедди почти сливается с серой стеной. — Из-за бабушки. Мне… мне сказали, что она похожа на Беллатрикс Лестранж. Я все время думаю об этом. Что, если… что, если я такой же? Ах, вот оно что! — Твоя бабушка ушла из семьи, когда поняла, что несовместима с тем, что от нее хотят родители. Твоя бабушка никого не оставила сиротой. Если уж на то пошло, то твоя бабушка приняла зятя-оборотня. — Да, ба крута. Дядя Невилл, а ты знаешь, что она купила мотоцикл и собирается поехать в Уэльс? — Нет, но у меня тоже крутая бабушка. Тедди, это Хогвартс. И здесь я… — Профессор Лонгботтом, я помню! Но бабушка! Мотоцикл! Она! Она! Она татуировку на спине набила! И на концерты «Judas Priest» ходит в кожаной куртке, а мне не разрешает, говорит, рано ещё! Ну, учитывая, что творится обычно на рок-концертах, и как себя ведёт Хэллфорд по отношению к басисту — на редкость мудрое решение. — Татуировка какая? Тэдди Люпин понижает голос. — Грим. В розочках. Невилл долго кашляет. Да уж, конечно, Блэки — это такое семейство благороднейших шизофреников. Всех их рано или поздно накрывает сдвигом по фазе. — Тедди, иди-ка ты готовься к контрольной! — Но она же через неделю! — И что? Оставшись один, Невилл подходит к зеркалу. На него смотрит круглое, как у мамы, лицо и слегка лопоухие уши. С этим надо что-то делать. Хорошо Гарри, у него достаточно квадратная начальственная челюсть. Хорошо Падме, она может построить аврорат и половину британской армии. А ему как быть? И как не превратиться в дядю Невилла? В оранжерее он быстро приходит в себя, готовит кадку и инструменты. Лилейник памяти за последний год разросся и, если его не обманывает опыт, расцветёт через три месяца. Но запах, характерный запах мяты в сахаре идёт от цветка уже сейчас. Невилл надевает перчатки. За пересадкой он отлавливает на краю сознания очень назойливую мысль, которую гонял от себя уже больше половины жизни. До него доходит, что весь четвертый курс лже-Моуди, Барти Крауч то есть, пытался перед ним извиниться и исправить причиненное зло. Как мог, криво и через задницу, но пытался. Да, в рамках роли. Да, этот сукин сын использовал их, но… воспоминания встают перед Невиллом необычно яркой и четкой толпой. «Сынок, твой отец был отличным парнем даже тогда, когда у нас в отделе творилась полное дерьмо. Он не распускал руки. Не пытал подследственных. И слал Крауча-старшего в жопу, где ему, старому задроту, самое место». Еще и эти жабросли, эти чёртовы жабросли… «Ты ведь любишь растения? А хочешь помочь Гарри выиграть?» О, Невилл хотел! Невилл очень хотел! Да и хорёк из Малфоя вышел куда лучше, чем человек. «Я тебе покажу, как нападать со спины!» Никто и никогда не пытался на памяти Невилла показать профессору Макгонагалл язык. Аластор Моуди… нет, Барти Крауч стал вторым преподавателем Защиты от Темных Искусств, который отнёсся к вечному недотёпе с Гриффиндора по-человечески. Даже с учётом всего Невилл не может его больше ненавидеть так, как ненавидел ту же Беллатрикс. Бабушка говорила, что, когда нашла родителей, в мойке стояла гора немытой посуды, а мамину любимую чашку с белым кроликом они разгрохали. Ненавидеть с прежней силой не может. А вот печалиться о нем и злиться на конкретные поступки и дела — сколько угодно. — Знаешь что, — обращается он к лилейнику памяти, — я назову тебя Бартемиус. Лишь на следующий день до Невилла доходит, что это лилейник вызвал у него нужные воспоминания. После занятий он спешит в оранжерею. За одну только ночь в новой кадке цветок разросся и расцвел, а от густого сахарно-мятного запаха у Невилла что-то разжимается внутри.