Короткий

Хесус лишь на секунду закрывает глаза, наконец, после такого тяжёлого дня, и тут же ему по башке кувалдой звонок на телефоне. Какой-то урод решил позвонить в четыре часа утра. Он удивлённо смотрит на абонента, прежде чем взять трубку. — Вов? Ты чего ёбнулся? — спрашивает даже без приветствия. — Хе-е-ес. Солнышко! — пьяно тянет Братишкин. — Ты пьяный что ли? Вов, тебе не надоело? — Ну чего ты сразу злишься? — Вот кому ты звонишь? Нормальные люди набухиваются и звонят бывшим, а ты кому? — Тому, кому на меня не всё равно. — отвечает Вова, переходя на шёпот. — С чего ты взял? — А с того, Хес, что ты всегда меня забираешь. Не бросаешь, домой довозишь. Хесус вздыхает, можно до бесконечности спорить, но сейчас в этом нет никакого смысла. — Адрес?

***

Братишкин тянет руку, улыбается как истинный придурок и шатается на нетвёрдо стоящих на земле ногах. Хесус уворачивается, опускает его ладонь вниз, не позволяя коснуться своего лица, его пьяными улыбками не пронять. Привыкший уже. — Отвези меня домой. — просит Вова, делает пару шагов и качается, отчего приходится его ловить, и он нагло пользуется возможностью прижаться ближе. — Хес. — Мой дом не твой, и ты же знаешь, сейчас у меня нет для тебя места. — Всегда было, а сейчас нет? Ещё на прошлой неделе было. Кому ты пиздишь? — И как я это Косте объясню? Ну вот знаешь, наш шеф, когда набухается, не хочет возвращаться домой, а ещё может… В общем, это тупо. — Похуй на него, ты сам говоришь, что это твой дом, а значит ты можешь приводить, когда и кого хочешь, и даже может… — Вова поднимает голову и хитро пошло улыбается, играя бровями. — Даже не думай, не когда за стенкой кто-то спит. — Ой, да за стенкой всегда кто-то есть, и под полом, и за потолком. Но… Если никого нет, то можно? — Я не это имел в виду… Блять, всё закрыли тему, там машина уже подъехала, пошли. — Хесус отстраняет Вову, не слишком резко, чтобы тот не потерял равновесие, и ведёт за собой, придерживая за плечо.

***

Хесус прислушивается, но в квартире тишина, сосед должно быть уже уснул, он вздыхает с облегчением и тут же дыхание перехватывает, стоит шеи коснуться горячим губам, прижимается к стене, всё ещё в одном кроссовке. — Вов, прекрати. — просит Хес, прикрывая глаза, и дёргает его за капюшон толстовки. — Хватит. Вова горячо, слишком горячо, выдыхает ему в ухо, обводит языком и прижимается губами к щеке, почти что аккуратно скользит в направлении губ, оставляя влажные следы. — Блять. — Хесус резко отталкивает парня от себя и вытирает лицо рукавом. — Мы же договорились, что этого больше не будет. — Ещё один разочек. — просит Братишкин, хорошенько приложившись спиной об угол шкафа, и от боли и возбуждения его совсем разъёбывает, по лицу видно и прикушенным до крови губам. — Всего один, в последний раз, Хес. — Не хочу поддерживать твоё безумие. Это ненормально, набухиваться и искать поддержки в чужих объятиях. — Ты мне не чужой. — Ты понял меня. Ты и сам знаешь, что это так не работает. Тем более… — выдержать совершенно ничего не соображающий взгляд у Хеса не получается, он отворачивается и качает головой, делая шаг от стены мимо Братишкина. — Пошли в зал, мы слишком близко к спальне Кости, не хотелось бы, чтобы он услышал. Тебе же это в первую очередь не нужно. Вова цепляется за край его кофты и идёт словно бы утёнок за мамой, такими же преданными глазами смотрит и с перьями вместо мозгов. Хесус посреди комнаты останавливается и прижимает к лицу ладони, а Вова к его спине и трётся об загривок носом, прижимается поцелуем к открытому участку кожи. — Ты не умеешь отказывать. — заявляет Братишкин, забираясь руками ему под кофту и оглаживая тощий живот. — И снова ты нихуя не ешь. — Ещё и не сплю, потому что кое у кого зудит. — фыркает Хесус, хватая его за локти. — Так остуди мой пыл. — И не проси. — А я прошу. Хесус тянет его за руку, ставит перед собой, рассматривает наглую рожу и проводит нежно по щеке ребром ладони, после чего резко хватает за плечи и толкает на диван. Перелетев через подлокотник дивана Вова утопает в мягкой обивке и тихо охает. — Хуя у тебя страсть проснулась, Хес. — Братишкин отползает назад, забираясь на диван с ногами неуклюже из-за опьянения, скидывает обувь и ухмыляется. Хес только поджимает губы, набрасывая на него плед с кресла, и подбирает его ботинки, собираясь отнести их в коридор. — Спокойной ночи, Вов. — совсем недружелюбно говорит он и разворачивается. — Стой… Хес? Да погодь же ты! — Не кричи, ты тут не один. Один раз, может два, три, но больше это уже отношения, это уже привязанность. Так что, прекрати уже это делать. Вова обиженно сопит, пряча нос под пледом и вздрагивает, понимая, что если сейчас Хес топнет ногой, накричит, пошлёт и будет ещё говорить таким властным голосом, то он за себя не отвечает. — Хес, ты сексуальный сейчас пиздец. — всё же произносит вслух Вова. Хесус удивлённо округляет голубые глаза и отступает назад, не ожидая такой реакции на свои слова, смущается потупившись. И таким милым, застенчиво отводящим глаза, нравится тоже, вообще любым заводит Вову, и когда такой, что хочется ему подчиняться, и когда как сейчас, нежный и требующий одним своим видом завернуть его в плед с чашкой какао. Безнадёжно, но только когда он так пьян, может позволить себе целовать, трогать, гладить, когда за спиной всегда алкогольная спасательная подушка, можно и упасть в омут с головой. Жестоко, улыбаться и врать из раза в раз: это ничего не значит, не меняет между нами. Мы друзья. — Хес, мы же друзья? — спрашивает Братишкин и не сводит с его лица взгляда. — С таким другом и врагов не надо. — Хесус ведёт плечом, будто что-то мерзкое его коснулось, и снова разворачивается. — Спи, Вов, мне сейчас не до тебя. — А до кого? — До себя, я спать хочу. — А больше никого? Хес оборачивается через плечо и уходит, так ничего и не ответив на ревнивые реплики. Куда-то девается то желание уснуть моментально бывшее у него какие-то пару часов назад. Сколько ни ворочается, заворачиваясь в одеяло, ни согреться, ни успокоиться не выходит. Хесус зажмуривается, когда темноту спальни разрезает полоска света из-за приоткрывшейся двери и тут же исчезает. За спиной прогибается упругий матрас, а под поднятое на мгновение одеяло задувает прохладный воздух. Вова горячий словно печка, его руки по телу обжигают, дыхание шевелит волосы на затылке, но ступни ледяные, когда он обхватывает ими щиколотки. И Хесус протестующе мычит и дёргается, но не отстраняется. Сколько не бегай, от себя не убежать, но и отпустить ситуацию, как и во все прошлые разы глупо. — Ты даже не спал. — подмечает Братишкин, и каждое слово, произнесённое шёпотом, вызывает мурашки по спине Хеса. — Уснёшь тут… — ворчит Хесус. — Я тебе нужен, только когда ты пьян. — Когда мы оба пьяны к делу переходим куда быстрее. Это же… — Ничего не значит, лишь желание, инстинкты, чистое удовольствие без чувств. Я знаю, но найди себе уже кого-то на постоянку, и чтобы заливаться каждый раз не приходилось. — Как будто тебе самому не нравится то, что мы делаем вместе. Хесус двигается вперёд, выскальзывая из его объятий, сжимает в руках подушку, утыкаясь в неё носом. — Можешь остаться, но не трогай меня. Вова хлопает ладонью по простыне и тоже поворачивается спиной к нему. Им обоим не спится теперь, непривычно всё, вплоть до стороны кровати, неудовлетворённость и ужасное чувство после разговора. Но больше говорить ничего не хочется и видеть друг друга не хочется, а засыпать упрямо пытаются в одной постели будто женатые старики после ссоры. Хесус хмыкает невольно, представляя это. — Очень смешно. — откликается Братишкин. — Знаешь, кто ещё посравшись может всё равно остаться спать в одной комнате? — спрашивает Хесус, ложась на спину, и смотрит в потолок. — Долбаёбы? — Не, это про нас, а ещё? — Не знаю. Ну? — Вова, обнимая подушку, поворачивает голову, лёжа на животе. — Те, кто очень сильно… — Хесус вдруг смущается своих же эпитетов и снова поворачивается к нему спиной. — Ну, впрочем, у нас с ними нет ни единой общей черты. — Может так только тебе кажется? — Что? — переспрашивает Хес, обернувшись, но Вова уже отвернулся. — Я сплю.

***

Хесус не выспался, а похрапывающий на другой стороне кровати Братишкин, вызывает желание хорошенько хлопнуть его по заднице обтянутой одними трусами. Вместо этого Хес пихает его в плечо, а то уж слишком сладко дрыхнет. — Пошёл нахуй. — отвечает на это Вова и натягивает одеяло на макушку. — И тебе доброе утро. — хмыкает Хесус и всё же хлопает его легонько по ягодице. — Тебе пора домой. — Руки! Хули распустил. — Ои, какая недотрога вдруг. — У тебя был шанс, но ты его проебал. Хесус фыркает и встаёт, ему срочно нужно умыться или в душ, или поесть, или всё и сразу. Он застывает в дверях, уставившись, на лохматого ещё больше обычного Плохого парня, который оборачивается с кружкой кофе в руках, стоя перед кухонным островком. Услышав шаги за спиной, Хес выскакивает из комнаты и захлопывает дверь, действуя на панике, но манипуляцию Вова совершенно не поняв начинает дёргать дверь, пытаясь её открыть. — Открой, блять, шутник хуев! — кричит Братишкин из-за двери, и, краснея, врать, что он вчера девчонку в клубе подцепил, уже не выйдет. Вове похуй, он выходит даже в лице не поменявшись, кивает, не здороваясь, Косте и идёт за своими шмотками к дивану. — А я понять не мог, чьи это штаны валяются. Привет, Вов. — ухмыльнувшись, говорит Костя, стреляет взглядом в Хеса и поворачивается к Вове, который неуклюже натягивает джинсы. — Чего это вы вдруг из одной комнаты выходите? — Диван ваш новый хуита. — заявляет Братишкин. — А у Хеса всё равно кровать большая. Пиздец, береги его, Костян, кто ещё заберёт тебя пьяного из бара, ещё и приютит. Хотя тебя же и так приютили. — Точно. Рубаха парень. — соглашается Плохой парень и обхватывает растерянного Хесуса за плечи. Конечно, Вова всегда так, знает, что сказать, когда, — вам показалось, вы не так поняли, убедительно кроет. Пиздит и не краснеет, хотя краснеть умеет. — Что за хуйню вы несёте? — бурчит Хесус, вырываясь, и проходит на кухню в поисках хоть чего-нибудь, чем можно себя занять, но не оставлять их двоих наедине. — Ну, спасибо этому дому, я пойду к своему. — говорит Братишкин, натянув толстовку, и машет им рукой, проходя к выходу. — Там не так говорится. — Да похуй. Выпускайте меня. — Давай я. — оживляется Костя, так и светит загадочной улыбкой. Хесус выдыхает, только когда дверь закрывается, но это лишь начало. Костя возвращается в комнату, ставит полупустую кружку на кухонный островок. — А вы прям лучшие друзья, я и не знал. — замечает он. — Ага, давно знакомы, всякое бывает. — как можно беззаботнее отвечает Хесус, ничего не найдя в холодильнике. — Поддерживаем друг друга в трудные моменты. — Завидно даже. Вова выглядит тёплым. — Чего?! — Я бы поприжимался к нему во сне. — смеётся Костя и уходит на диван, не забыв свой кофе. Хесус устало трёт лоб и решает, что есть сейчас он не будет. — Пойду я в душ. И прекращай хуйню какую-то выдумывать. — Как скажешь. Это ж, не проверишь, не узнаешь. Слишком много остроумных шуток за утро. Ни горячая вода, ни холодная в чувства не приводит, особенно тяжело сосредоточиться, когда в голове всплывают воспоминания о поцелуях, объятиях, шёпоте на ухо. Хес прижимается лбом ко влажной от пара стене, дрочить на воспоминания он уже давно отказался, да и перекрывать то, что он наконец сдержался, не хочется. Разве он так старался, чтобы все старания спустить в водопровод? Слишком короткое утро, шутки в нём уже не помещаются.