Короткий

Вова весёлый, ему весело, он смеётся, допивает стакан и наливает ещё. Хесус тоже пытается, но сколько бы глотков не делал, веселье не появляется. Притворяться никто не отменял, и он смеётся от истории, рассказанной в шумной толпе, улыбается, встречая человека, с которым ещё не успел поздороваться. У Вовы волосы мокрые после бассейна, по обнажённому торсу с них льются целые струйки воды. И он словно знает, что в этот момент нужно бросить взгляд на Хеса, который и так закусывает до крови губу, но от довольной ухмылки и небрежно скользнувшей по волосам ладони, оторвать взгляд уже невозможно, а губа теперь будет щипать от поцелуев по солоноватой от пота коже. Хесус резко мотает головой и хлопает себя по лбу, вот же придумал ерунду. — Сука. — Ты чего? — удивлённо спрашивает Илья, неизвестно когда оказавшийся рядом с ним на диване. — А? Да это я вспомнил, что зарядку не взял. — отвечает Хесус. — Так у кого-нибудь точно есть. — Да, пойду спрошу. Хесус проходится по огромному залу, старательно обходя бассейн стороной, а то ещё навернётся или толкнёт кто-нибудь. В конце концов он возвращается на то же место, где уже никого нет. Веселье продолжается. Братишкин запыханный, пьяный и, весело смеясь, садится рядом, спустя несколько минут, вытирает мокрый лоб об руку и тяжело дышит, смотря куда-то в сторону. Хес недоверчиво прищуривается, если раздвинуть ноги чуть шире, их коленки соприкоснуться, а близость и без того кружит голову и дыхание спирает. Он опускает руку на его ладонь, сжимает холодные чуть влажные пальцы, но даже если Вова сжимает в ответ, этого недостаточно, и его наглейшая из всех улыбочка распаляет. Хесус тогда фыркает, а ладонь перекладывает на его бедро, ведёт вверх, задирая шорты, соскальзывает на внутреннюю сторону к мягкой коже. Никто этого тут не увидит, а сейчас они соврут что-нибудь, скажут, что срочно нужно уехать, кто-то что-то забыл, что-то нужно, и уедут в маленькую снятую на пару дней питерскую квартирку. Не соврали. Братишкин тискает Хесуса уже у двери в спальню, выбирают специально самую дальнюю, незанятую. Никто внизу ещё не напился так, чтобы завалиться спать, но достаточно, чтобы не заметить исчезновение пары человек. Так легче, без разговоров, без вопросов, намёк и мгновенный ответ. Дверь в комнату надёжно запирается. Хесус гладит Вовину спину, согревает горячими ладонями, отрывается от губ, переходит поцелуем на шею, грудную клетку. — Хес… — с придыханием зовёт Вова, вцепляясь в его плечи, и стягивает ненавистную толстовку, ненавидит её, подаренную чужим человеком, и валит его на постель. Хесус не хочет его сейчас слушать, он хочет веселья, он тоже хочет веселиться, он хочет целоваться. Братишкин его желание определённо разделяет, потому прижимается, настойчиво проталкивая язык в рот, и вжимается пальцами в тонкую кожу, проводя ладонями по спине вниз, прижимает к себе ближе и заставляет обхватить себя ногами. Они трутся обнажёнными частями тела, глотают вздохи между поцелуями, но не оторваться даже на пару секунд. Но первый порыв неконтролируемого желания проходит, поцелуи становятся медленными, вдумчивые и нежные. Хес больше не кусает Вовины губы, ласково переплетает их языки, гладит по щеке и зарывается пальцами в волосы за ухом, но в какой-то момент не может понять, что целовать хочется сильнее, губы или острые ключицы. Братишкин мажет языком по его щеке, щекотно, опускается ниже, поцелуи влажной извилистой дорожкой спускаются вниз до самого пупка. И Хес выгибается за его прикосновениями, а потом помогает стянуть с себя штаны и бельё, хватает припухшими губами воздух. Его уносит, разъёбывает безвольной массой, и стон он ловит своей ладонью. Вова так внимательно смотрит, облизнувшись, сжимает его член в руке, не чтобы доставить удовольствие, а дразнить, доводить, и как бы не смотрелся умилительно румянец на его щеках, по сути он чёрт, сам дьявол. Хесус закрывает глаза, хватая его за запястье, и пихает коленкой в бок. — Хес… Скажи что-нибудь. — заплетающимся языком просит Братишкин. — Вова долбаёб! — выкрикивает Хес, чужой голос пускает жаркую волну по всему телу и жестоко палит это в каменеющим всё сильнее стояке в Вовиной руке. Вова запрокидывает голову, смеясь, и этот звук тоже нещадно заводит. А уж очередной поцелуй в шею, заставляет скулить от нетерпения. Хесус в долгу не остаётся, сжимает ладонь, накрывая его пах, цепляется зубами за ухо и стискивает не слишком сильно волосы на его затылке. Они как дикие звери, сцепившиеся в драке, царапаются, кусаются, двигаются неистово, никто бы не посмел подойти близко, они лишь друг для друга. Пальцы Вовы внутри и привычны, и непривычны одновременно, несмазанные они двигаются грубо, нетерпеливо. Хес на них насаживается с таким же рвением, как они в него проникают. Вову в себе хочется больше, но сказать ему об этом, показать последние сорванные тормоза. Целуй, кусай и глубже, глубже еби. Хесус бы рассмеялся, если бы не распирающий изнутри чужой член и развратно звучащее мычание. За него Хес держится крепко, на то как Вовины бёдра прижимаются к его ягодицам, он смотрит сам, пока они касаются лбами и делят воздух, один на двоих. Братишкин двигается резко, свои стоны заглушает сначала поцелуем в губы, а потом на его груди, и кусает соски и ключицы так сильно, что останется непременно след, метка, что будет напоминать об этом плохом решении ещё несколько дней после. Но сейчас безумно хорошо, так что можно было об этом прокричать, только Хесус не станет, не первый всё же раз. В награду оставляет царапины от ногтей на лопатках, не забывай с кем тебе бывает так хорошо. Они синхронно выстанывают последнее, и колотит ещё с минуту, если не больше. Братишкин вытягивается рядом, его грудная клетка ходуном ходит. И Хесус ёжится от холода и резкой боли в пояснице, но поворачивается, касается его груди ладонью, потому что обвести пальцами соски, поцеловать в плечо и уткнуться носом в шею — жизненно необходимо. И Вова нежно накрывает его ладонь своей, чмокает в лоб и успокаивается. Прижавшись друг к другу тепло, а насладиться этим чувством удовлетворения хотелось бы подольше. Не говорить, не двигаться, ничего не портить. — Ты в этот раз такой страстный. — не портить — это не про Вову. — Это всё из-за воздержания? — Всё потому что ты бревно. — сонно отвечает Хесус. — Чего? Кто это тут бревно? — возмущается Братишкин, за какое-то ебучее мгновение нарушив всё спокойствие, он прижимает Хеса снова к постели и едва ли его ноги к его же груди не прижимает. — Ну ты и пиздабол. — Да ты охуел, что ли? Отпусти! Они заглядывают друг другу в глаза, замирают, только лёгкие воздух быстро-быстро всё ещё качают. Хесус ёрзает и отводит взгляд, когда ему в задницу снова начинает упираться чужой стояк. — Ты пизданутый. — ворчит он, обхватывая его плечи, чтобы ёрзать ещё активнее. — Вов. — Скажи, если больно будет. — просит Братишкин серьёзно, оттого звуча так невероятно нежно и заботливо. Они никогда не делали этого повторно с таким минимальным интервалом. Член проскальзывает особенно легко, с хлюпающим звуком, но вся неловкость пропадает в поцелуе. Сейчас и Вова двигается особенно, так медленно, осторожно, так пиздец необычно. Но Хесус извивается под ним даже больше, потому что чувство щемящей нежности убивает, поцелуи не горячие больше, а тёплые, родные. Теперь они двигаются в унисон, ощущают друг друга каждой клеточкой тела, дрожат, плавятся. Словно бы любят друг друга. И Хесу становится ужасно страшно, но, заглядывая в сверкающие глаза Братишкина, этот страх растворяется, и он тянется вверх, губы ложатся друг на друга естественно, объятия крепкие, движения плавные и ускоряются постепенно, так медленно, что выть охота. Когда Вова сцеловывает влажные дорожки с его щёк, он даже не понимает, с чего это они появились и когда вообще это случилось, но не стесняется почему-то, лишь шмыгает носом и крепче обхватывает руками. Вова раскачивается, той грубости, что была несколько минут назад, не остаётся совсем, и он утыкается носом в его шею, обхватывает рукой член и толкается глубже. Они кончают так сладко, хоть и второй раз за вечер, оторваться тяжело, двигаться, разорвать объятия. — Хес… Это… — шепчет Вова в полнейшей прострации. — Блять… — Ага. — просто соглашается Хесус, тыкается носом в его висок и вдыхает запах такой родной, что снова на глаза слезы наворачиваются. — Как в тот первый раз. — Блять. Братишкин улыбается, перекатывается, укладывая его на себя, чмокает в лоб и щёки. О слезах они не заговаривают, вообще ни о чём больше не заговаривают, лишь завернувшись в одеяло, всё так же в объятиях лежат, почти засыпают.

***

Хесус снова сидит на том диване, обстановка немного изменилась, многие уже прибухнули неслабо, ряды поредели. А когда он пересекается взглядом с Вовой, они едва заметно улыбаются друг другу. И кажется будто всё наладилось, что не будет после этого похмельного отчуждения. Они веселятся до самого утра, а в Москву возвращаться хочется всё меньше. Хес слушает крики чаек, пристань безлюдна в такую рань, а рядом Братишкин, но не только он, потому взять за руку слишком опасно. Но когда они остаются наедине, Хесус подходит ближе, почти касается его руки. — Эй! Ты чего это? — спрашивает Вова, отстраняясь. — А? Ничего. — отвечает Хесус, отводя взгляд. — Если ты хочешь повторить, то уже в Москве можем встретиться. — шепчет Братишкин на ухо и уходит, оставляя его одного со своими мыслями. — Не хочу. — вдогонку, уже пустоте отвечает Хесус.