Нерабочие отношения

Когда холодный язык прижимается к только что сделанному небольшому надрезу на тыльной стороне ладони, Алан вздрагивает, хотя должен был уже привыкнуть. Но невозможно привыкнуть к могильному дыханию, опаляющему кожу. И к холодным губам, бледным и обескровленным, которые нетерпеливо обхватывают зону вокруг раны. Получаемые ранения совсем незначительные, их легче назвать царапинами, чем ранами. И даже шрамов не остается. Но получать их было все-равно немного больно, Доктор не любил эти неприятные ощущения. Ему платят за то, что он хреново готовит, а не за это…  — Не трепыхайся, Док, — выдыхает Цезарь. Говорит совсем не грубо, а в привычной манере, но в его голосе парень слышит легкое беспокойство, что не свойственно их боссу. Во всяком случае на людях он никогда не показывает свой страх или беспокойство. Только раздражение и мрачный энтузиазм.  — Я в норме, сэр, — отмахивается Алан, смотря в желтые глаза, которые, казалось, мерцают в полумраке закусочной, словно флуоресцентной пудрой посыпанные. И Цезарь вновь подносит его руку к своему рту, что очень напоминает парню те нелепые сценки из фильмов, когда мужчина в приветствии целует руку девушки. Только вместо поцелуя влажный язык вновь прикасается к поврежденной коже, выдавливает несколько кровавых капель и слизывает их. Цезарю этого достаточно, он отрывается от руки и вновь устремляет взгляд блекло-светящихся глаз на повара.  — Не знаю, что ты ешь, но добавь это в меню.  — Я рад, что Вам по вкусу, сэр, — растягивая слова, произносит Доктор, думая о своей неспособности даже нормально картошку пожарить, чтобы не сжечь ее почти всю. И невольно испытывает радость, что его кошмарные поварские качества нашли свой шесток.  — Боже, Доки, сделай лицо попроще. Повар только разводит руками, выставляя напоказ свои зубы. Это смотрится довольно странно, учитывая, что на его лице грим имеет рисунок зубов. Двойная улыбка. Цезарь готов взорваться от восторга, так ему все это нравится. То, как Алан отыгрывает свою роль перед клиентами. То, как он говорит, слегка растягивая слова с горделивым тоном, словно аристократ дающий указания своим вассалам. То, как вкус его крови каждый раз меняется, в зависимости от того, что он ест. Они оказываются очень близко друг к другу, настолько, что Доктор мог бы почувствовать дыхание Цезаря, если бы тот дышал. Холодные руки проникают под желтый плащ, заставляя теплую кожу покрыться мурашками даже под футболкой, скользят вниз, пока не упираются в край штанов.  — Сэр, Ваш фудтрак не предназначен для этого, — в голосе Алана слышится власть, и Цезарь отрывает руки от штанов в нелепой полосатой раскраске, чтобы устремить на парня взгляд, полный негодования. — Приглашаю доехать до моего квартала и зайти на чашечку омерзительного крепкого кофе.  — Не бывает такого кофе, — фыркает Цезарь, привычно изогнув брови и забывая напомнить, что человеческую пищу он вообще не ест.  — Бывает, если сжечь зерна. Цезаря почти трясет от возбуждения. Он уже готов заставить Дока выпить не одну чашку такого пойла, а потом с удовольствием ощутить этот вкус в его крови. Бледные пальцы сами тянут за желтый воротник и синие губы накрывают чужой рот. Поцелуй нетерпеливый и страстный. Грим размазывается и теряет свой рисунок. Под бледными пальцами, опустившихся на теплую кожу, учащенно пульсирует жила.  — Цезарь, — тихо выдыхает Доктор, когда его губы отпускают, желтые глаза напротив сияют совсем ярко, и хозяин фудтрака разворачивается, чтобы занять водительское кресло. Фургончик стартует с места так резво, что повар едва успевает вцепиться в край плиты, чтобы не упасть. И чувствует, как возбуждение накрывает его с головой — когда Цезарь ведет себя так за рулем, говорит о том, что он не даст ему спать до самого утра. Такие ночи самые сладкие. После таких ночей Фрэнсис любит хвалить его грим, не зная, что дело в простом недосыпе. Конрад никогда ничего не замечает, поскольку его линзы попросту мешают ему нормально видеть. Зато клиенты обожают наблюдать за громоздкой неуверенной, словно у ожившего мертвеца, походкой здоровяка. Цезарь знает, как сделать его фудтрак популярным. Он знает, как подступиться к каждому из своих работников. И он знает, что Доктор тянется к нему так же сильно, как и он сам к нему. Возможно это временное помешательство на общих вкусах, но тогда Цезарь не бесился бы, когда щебечущие девочки (да и мальчики тоже) забирают его повара для совместных фото. Уже не говоря о том, что временное помешательство не может длиться так долго. Алан едва успевает закрыть дверь своей маленькой квартирки, как его уже чуть ли не кидают на жесткую кровать. Нос щекочет неприятный запах сгоревшей картошки, которую парень решил выбросить после работы, и теперь она «благоухала» со сковородки своей гарью. Цезарь неистово целует теплые губы и что-то мычит, когда чужие пальцы пробираются под его черную одежду, отсчитывают ребра, выпирающие под кожей, словно у дистрофика. Тихо шуршит ткань, стянутая с бледного тела и сброшенная на пол. Доктор помогает раздеть себя и по его коже привычно бегут мурашки, стоит Цезарю придавить его к кровати. Его тело не такое уж и холодное, но парень разгорячен настолько, что ему кажется, будто бледная кожа обжигает его. Как ни странно, ему это нравится, и напряженный стояк красноречиво подтверждает это. Цезарь устремляет руку между его бедер, обхватывает пульсирующую плоть и слышит негромкий стон. Этого хватает, чтобы крышу снесло окончательно. Алан смотрит, как Цезарь выпрямляется, пронзая его светящимся взглядом желтых глаз. И улыбается. Почти безумно, когда раздвигает его ноги устраивается между бедер. Думать больше не хочется. Ни о чем. Поэтому парень обнимает бледные плечи, жарко целует синие губы и пытается прижаться, потереться о живот любовника. Цезарь не медлит и входит чувствительно, возможно, даже болезненно, если судить по закушенной нижней губе парня. Мужчина с наслаждением мычит, чувствуя, как его сжимают. Так сладко, горячо и мозговыносяще. Чужие руки с силой обнимают, прижимают, и Цезарь награждает холодными поцелуями доверчиво открытую шею. Снова чувствует, как живое сердце гоняет кровь по жилам. Был бы Цезарь вампиром, давно бы уже запустил зубы в эти пульсирующие артерии. Кровать скрипит громко, словно стонет, при каждом движении людей. Но никто из них этого не слышит. Цезарь полностью поглощен страстью, с которой вжимает парня в матрас. Алан почти забывает, как правильно дышать, кода внутри так хорошо, и с каждым толчком все слаще. Напряжение в теле растет до дрожи, до стискиваемых челюстей. И Доктор не выдерживает, лаская слух любовника громким стоном. Он изливается между телами, цепляется пальцами за бледные плечи и с удовольствием подается навстречу ласкающим поцелуям. Цезарь достигает пика следом, теряя ритмичность и плавность в своих последних движениях. Он слушает, как шумно дышит парень под ним, и проводит ладонью по судорожно вздымающейся груди. Пальцам горячо и мокро от пота. Цезарь ложится на Дока, прижимается ухом к грудной клетке и слышит его частое сердцебиение. На его голову тут же ложатся чужие пальцы.  — Вы, как всегда, потрясающий, сэр, — шепчет парень, едва справляясь с дыханием. — Цезарь, — поправляется он, вспоминая, что не на работе.  — Я знаю, — просто отвечает мужчина, не сумев заставить себя оторваться от теплой груди. — Я могу доказывать тебе это всю ночь, если бы твоему телу не нужно было спать, — фыркает он напоследок и целует теплую кожу. Алан снова улыбается, гладит черные волосы, вновь вспоминая те мыльные оперы, которые любила его бывшая. Впрочем, Цезарь не возражает, он продолжает целовать его грудь, но потом начинает спускаться ниже, из-за чего парень в предвкушении облизывается, чувствуя на языке вкус краски. До утра еще долго.