И снова

      — Боги, которых встретишь ты и он… совсем разные.       Если приглядеться, то Вайолет была всего лишь девушкой, которая казалась взрослой. Она была чуть старше детей Чейзер. Хотя она и производила впечатление «взрослой женщины», её тело, стоящее посреди падающего снега, казалось крохотным.       — Разве?       — Да. Это то, что я думаю о тебе. Я ничего не знаю о твоём прошлом, но ты… присматривала за мной, пока мы поднимались по лестнице, и не дала мне упасть вниз. Я обычный человек и верю, что счастье заключается в том, что люди, о которых я беспокоюсь, должны быть в безопасности… Так что когда придёт время встречи с Богом, я встречу Его первая. И если Он даст возможность выговориться, я скажу Ему, что ты позаботилась обо мне. Ты хороший человек, поэтому Он не должен тебя забывать. Я скажу Ему об этом! — произнеся такие слова, Чейзер гордо выпятила грудь.©

Глава первая. Конец и новое начало

      — А теперь можете поцеловать невесту…       Не успели слететь с губ эти слова, как Ходжинс обнял её, подхватывая миниатюрную прелестную девушку на руки, и, прежде чем она успела возмутиться, что она в буквальном смысле перестала чувствовать почву под ногами, он её поцеловал. В этот чудесный солнечный день свершилось невероятное: самый неуловимый холостяк Лайдена женился. Знал ли он, что однажды Вайолет приведёт её в компанию «С.Н.», держа крепко за руку, дрожащую от страха пред большим миром? Впрочем, отказывать своей подопечной он тогда не собирался, наматывая круги вокруг них и искренне волнуясь. Единственное, что сегодня посетило его с утра, как только он открыл глаза, это легкое беспокойство: а что если разверзнутся небеса, и сойдет с них разгневанная мать? Ведь он покусился на маленькую розу, сорванную из райского сада. В конце концов, он даже переплюнул лучшего друга в соблазнении юных дев. Но, довольствуясь нектаром с мягких губ, от этих мыслей в нём не осталось и следа. Пчела уже не могла оторваться от своего цветка. Когда раскрасневшуюся невесту, наконец, поставили обратно на землю, она что-то пробормотала, спрятав свои очаровательные гетерохромные глаза под ресницами и слыша счастливый беззлобный смех своего избранного.       Это была маленькая свадьба в кругу семей: немногочисленной семьи Хожинса, их друзей и, сотворенной им же, семьи основателей «С.Н.». И хоть компания разрослась после того, как был устранен самый главный конкурент, а страна придала почте государственный характер, отчего друзья так или иначе сменили свои места работы, они не смогли избавиться от этих драгоценных уз. Бенедикт, Каттлея и Вайолет принялись поднимать на ноги новый филиал, Люкс осталась с Ходжинсом. Слова: «Выйдешь за меня?» — брошенные через неловкую улыбку, сильно заставили её задуматься. Тогда она дала ему категорический отказ, но смягчилась, сделав поправку, как истинный секретарь, что согласна заботиться о нём до конца его дней. Безусловно, «старик» расстроился — в который раз бесчувственные молодые люди напоминали ему, что он уже далеко не так юн. Он отомстил, согласившись, что будет ждать ответа ещё пять лет, раз уж она так непримирима, только вот песок с него начнёт сыпаться больше. Конечно, пяти лет они не выдержали. Под привычные театральные слёзы Ходжинса, рассказывающего своему строгому секретарю, что даже брат Гилберта Дитфрид Бугенвиллея женился на некой маринистке, она прошептала ему на ухо: «Да». Совершенно не готового к подобному повороту «старика» хватил удар. По крайней мере, он очень качественно на протяжении нескольких минут имитировал поражённого купидоном в сердце юношу.       Местом проведения выбрали зону отдыха за городом. Это было побережье с прекрасным видом на море, но если этого зрелища было недостаточно, то люди могли подняться на маяк и с его верхушки насладиться не только игрой волн с лучами солнца, но и буйством зелёной рощи, раскинувшейся за каменистым утёсом.       Именно на этой упомянутой точке стоял белый маяк и одноэтажный дом с красной черепицей. Желающим искупаться нужно было спуститься с утёса по каменной лестнице, так что настоятельно рекомендовалось не употреблять спиртного, чтобы избежать трагических исходов. Однако люди всегда славились своим бесстрашием, да и какую свадьбу можно было представить без крепкой воды?       Спустя миг, когда жених и невеста стали мужем и женой, Ходжинс закружил Люкс в танце. Следуя за ними, присоединились и остальные. Бенедикт, который уже успел от счастья за «старика» опустошить парочку стаканов с коньяком, бесцеремонно протянул руку к Каттлее, в то же время Гилберт весьма деликатно поцеловал ладонь Вайолет, молчаливо спрашивая согласия только взглядом. Несмотря на различные подходы к приглашению, оба кавалера получили согласие. В конце концов, Каттлея Блу выбрала именно такого колючего дикобраза, не представляя больше своей жизни без него. Больше всего она ненавидела одиночество, а время, когда он исчез на три месяца со словами об увольнении, было самым тёмным в её жизни.       Гилберт с Вайолет порой не нуждались в словах, ощущая полное единение душ. Строго следуя в жизни по четко выверенному графику, когда они могли побыть друг с другом, они ценили каждую секунду, разделённую вместе. Полковника Гилберта могли бросить в любую точку страны для устранения локального конфликта, а легендарную автозапоминающую куклу, казалось, любил весь мир. Не ограничивая друг друга в собственной индивидуальности, они нещадно жертвовали общим временем, оттого все встречи были бесценными, но иногда их обоих во снах посещал призрак прошлого, где один искал другого. Это были страшные сны, полные боли, вины и тоски. И, наверное, как любого сломанного войной человека, они будут преследовать их вечно, как не дадут забыть механические пальцы, сплетающиеся друг с другом, но не чувствующие ничего от прикосновения. Тем не менее, находясь друг с другом, они словно оказывались в своей тихой гавани, где нет никакого шторма. Их осень оставалась за горизонтом мира сновидений, их весна приходила с первым лучом солнца и теплом тел. Так и теперь, ощущая дыхание друг друга, они были по-своему счастливы. Вайолет прикрыла глаза и положила голову на плечо Гилу, продолжая вальсировать.       — Майор… — лишь это сорвалось с её губ, заставляя его улыбнуться. Сколько бы времени ни прошло, это звание стало его вторым именем. Впрочем, он сам позволил себя так называть, дав ей её собственное.       Вальс сменился задорной мелодией, и меланхоличные влюблённые, переглянувшись, сошли со сцены. Бенедикт вовсю отплясывал с Каттлеей, Ходжинс скорее танцевал за двоих, опять подхватив Люкс на руки. От этого его собственный старший брат, не уступающий младшему ни в росте, ни в лохматости гривы, всё же сделал ему замечание по поводу, не боится ли тот на самом деле, что невесту кто-то снесёт. Ходжинс не остался в долгу и с полной серьёзностью ответил, что так оно и есть, ведь это у них в крови.       Солнце клонилось к закату, но смех, разносящийся по всей местности, не стихал. Казалось, даже океан не был способен заглушить человеческие голоса. Молочно-лазурные волны мягко целовали камни и песок у берега, а также ступни незнакомца, медленно приближающегося к маяку. Он совсем недавно поселился здесь рядом, пытаясь свыкнуться с обычной жизнью рыбака. Не будь сумерек, то, возможно, кто-то смог бы разглядеть, что его чёрные волосы у самых корней отрасли и имеют пепельно-серый оттенок. Так близко он поселился к Лайдену в связи с одной знакомой, которую очень хотел найти, однако просто так заявиться на её работу не мог, а вычислить её дом оказалось непростой задачей из-за её супруга. Последнего он люто ненавидел. Сперва он не мог понять, куда делись вести о ней, но вскоре нарвался на эту мерзкую цветочную фамилию в газетах. Он не любил ни эти цветы, ни период цветения. Всё это напоминало о человеке, который всецело владел совершенным оружием и больше никому не давал к ней приближаться. Быть может, если бы однажды не его товарищ, а он, решил проникнуть к ней, то это он бы не вернулся…       Свет маяка манил, как и огни от фонарей, как и живая музыка от хрустальных скрипок до варварских барабанов. Он бы прошёл мимо в тени, не подымаясь на утёс, но столкнулся с рыжеволосым мужчиной средних лет.       — Хей, — позвал он. — Вы местный?       — Да, — ответил просто прохожий.       — Мой брат наконец женился, — зачем-то продолжил осведомлять незнакомца порядком опьяневший мужчина. — Я так счастлив, что это наконец случилось. Не хотели бы вы посмотреть на его невесту? Мой брат отказался таким затворником. Это самая крошечная свадьба, на которой я бывал! Наверное, он очень её любит, не допуская никаких лишних глаз, — хохотнул рыжий. — Кто-то ж должен мне помочь её украсть.       — Украсть?       — Именно!       — Но зачем?       — Да традиция такая. Я слыхал, что на севере она набирает обороты.       — Мне кажется, вы ошибаетесь. Подобное считается преступлением.       — Да вольно вам, это же не по-настоящему, а понарошку.       — Но вы даже меня не знаете.       — Ах да, мы ведь не познакомились… Ходжинс…       Дальше уже мимо проходящий мужчина не слушал. В нём словно кто-то ударил по включателю, и яркий свет вспыхнул в его голове. Клаудия Ходжинс — звезда и главный заводила в военной академии. О его авантюрах слышали абсолютно все, начиная с первого курса. Он лично видел первый бой старшеклассника с дерзким первокурсником, защищавшим чью-то честь.       Кажется, тогда он поставил на Клаудию, так как мало кто мог бы помыслить, что коротышка — а таким казался мальчишка по сравнению с почти двухметровым Ходжинсом — сможет оказать хоть какое-то сопротивление более опытному бойцу. Статус и само за себя говорящее имя его семьи тогда скорее вызывало у учеников предубеждение, что данный малец уже выше всех их на ступень, и все двери ему открыты заведомо, а в этом мало чего было справедливого.       Однако тот бой слишком затянулся. Ходжинс не выражал никакого почтения аристократу, а тот в свою очередь оказался выкованным из стали и не подавал признаков, что вот-вот пойдёт на попятную. Букмекеры настолько устали ждать развязки боя, что объявили ничью. О событии дня узнали инструкторы и отправили бойцов в лазарет. Наказание обоих ждало позже, но вскоре эти двое стали друзьями. Даже девчонки уже не так интересовали Клаудию Ходжинса, как неприступная Бугенвилльская Стена. Знал ли Гилберт Бугенвиллея, что в узких кругах о нём ходили довольно оскорбительные истории? Но, помня о первой демонстрации силы, больше не находилось храбрецов, что пожелали бы узнать на собственной шкуре всю силу школы его семьи. Теперь все понимали, что академия ему нужна скорее только для приобретения офицерского статуса, а не получения каких-либо знаний, как защищаться или атаковать.       — Так ваш брат президент компании «С.Н.»? Я наслышан о ней.       — Вот как? — впервые в голосе старшего из семьи Ходжинсов проступило неудовлетворение. Кажется, семейный бизнес уже не мог справиться с успехами младшего брата.       — И об автозапоминающих куклах. Весьма благородное дело. Что ж, должен отказать вам. Я обычный рыбак, и в столь чудесном обществе мне не место.       — Мы все обычны. Вы так и не представились, — бросил в след уходящему мужчине старший Ходжинс.       Тот же, мягко улыбнувшись и прищурив и так лисьи глаза, кажущиеся в темноте двумя чёрными бусинами, ответил:       — Эдвард.       На этом рассказ незнакомца о себе закончился. Имя ровным счётом ни о чём не говорило, фамилия осталась тайной. Только вот уходить на самом деле Эдвард уже не собирался. Получив сведения, у какой семьи сегодня праздник, он мог предугадать состав гостей. Он не мог упустить такой шанс встретиться с ней. Вскоре он скрылся от глаз, провожающих его.       Тем временем Гилберт в который раз отбивался от нападок Бенедикта. Его допрашивали о каждой мелочи, подвергали сомнению каждое слово и напоминали, что Ви под его защитой навечно. Молчаливо про себя взвыв в конечном итоге, Бугенвиллея отобрал бутылку коньяка у защитника и с горя сам приложился к горлышку. Легче особо не стало, но голос рядом заметно стал меньше давить на уши. Он недоумевал, почему ему опять приходится проходить через это испытание, если свадьба не его. Гилберт огляделся в поисках Вайолет, что покинула его в связи с призывом Каттлеи. Видимо, от этого и Бенедикт, отпущенный на свободу, начал искать жертву, которой теперь по классике жанра всегда становился Гил. Девушки, в том числе со счастливой невестой, о чём-то весело щебетали и уплетали сласти с устрашающей трёхуровневой подставки для торта. Словно почувствовав умоляющий взгляд мужа, Вайолет оглянулась и, оценив обстановку по загнанному в угол полковнику, что-то молвила подругам и вскоре оказалась рядом, положив руку Бенедикту на плечо.       — Ви?       — Бенедикт, — в её голосе не было ни угрозы, ни насмешки, лишь сама Вайолет и её невозмутимое спокойствие.       — А, спасать его пришла… — хмыкнул Блю, строго глянув на Гила, однако на губах проскользнул намёк на улыбку. — Я ещё не закончил. Продолжим позже, — и вернул обратно бутыль, ею же отсалютовав.       — Спасибо, — незамедлительно поблагодарил Гилберт, притягивая Вайолет к себе. Коснувшись губами её лба, он вдруг сказал: — У тебя нос холодный. Замёрзла?       — Нет, вовсе нет… — покачала она головой, мягко улыбаясь в ответ на тихо смеющийся изумруд рядом.       — Ты всегда была врушкой по этому поводу, — цокнул языком Гил, сняв с себя пиджак и накинув ей на плечи.       — Я никогда не вру, Майор.       — Неисправимая, — вздохнул Гилберт, возвращая Вайолет в свои объятия, на этот раз откровенно зарываясь в её волосы и мечтательно закрыв глаз.       — Меня необходимо исправить?       — Ну вот опять ты о себе как об оружии?       — Я всегда буду твоим инструментом.       — Тогда будь моей скрипкой, — вновь вздох, тихий смех, скрытый поцелуй в макушку. В темноте не видно, лишь звезды свидетели.       — Мне научиться на ней играть?       Гилберт не выдержал и засмеялся.       — Глупышка.       — Но я действительно не понимаю.       — В самом деле? Ты пишешь такие невероятные письма и не понимаешь?       — Так ты опять о любви?       — Угадала. Я люблю тебя, Вайолет. Теперь ты моя скрипка, играй и исполняй свою волшебную музыку, но без крови, пороха и дыма. Больше никогда и ни при каких обстоятельствах.       — Поняла. Я буду твоей скрипкой.       И, словно подслушав их, музыканты подняли свои смычки.

***

      Найдя укромное место за домом, будто тайные любовники, Гилберт и Вайолет стали обмениваться поцелуями. То ли в хладнокровном Бугенвиллеи взыграла кровь из-за выпитого алкоголя, то ли они оба вовсю истомились друг по другу. Последняя поездка Вайолет затянулась на несколько недель, и, как назло, сам Гилберт был в командировке. И сейчас это время можно было назвать их совместным отдыхом. Конечно, так долго они жить не могли, так или иначе, Вайолет начала задумываться о смене приоритетов и смены привычной работы автозапоминающей куклы на что-то иное на почте, хотя Гилберт никогда не поднимал этой темы, полностью считая, что именно Вайолет имеет право принимать собственные решения. Но она прекрасно понимала, что такое семья: из книг, что читала ранее, от людей, которым помогла в прошлом. Однако сейчас это влюблённых не волновало. Всецело поглощённые друг другом, они не слышали ничего, кроме собственных сердец, не видели ничего, кроме лиц друг друга, от черт которых сходили с ума. То, что раньше они никогда бы не допустили, как майор Гилберт и его подчиненная Вайолет, сейчас свершилось. Они напрочь не замечали врага, что пожирал их взглядом. Тот тихо подкрался и спрятался за углом дома.       Эдвард Джонс. Так его звали ранее. Он тоже был совершенным оружием Лайденшатфлиха. По крайней мере, он таковым себя считал. Когда Юг и Север рвали себе глотки за ресурсы, а Восток и Запад утверждали свою религию, его богиней была девочка, расцветающая на полях сражения хищной хиганбаной. Никто не мог выжить под ударами жницы, и если смерти её врагов были безобразными, то сама она танцевала в брызгах крови и звуках боли грациозно, безошибочно, божественно. Ему было, с кого брать пример. Он хотел, чтобы и о нём говорили так же, как о ней. Но этого не происходило… никому не было дела до теневых подвигов Эдварда Джонса, через какую грязь он переступал, сколько ужасных поступков совершал ради Лайденшатфлиха. Он был просто инструментом без имени, в отличие от неё. Враги называли её дьяволицей, союзники девой-воительницей. А какое звание было у него? Погибни, о нём бы написали хоть строчку? Кто всплакнул бы о нём? У него никого не было. Только он сам. Его воля и сила. Эдвард сам не заметил, как ему надоело воевать за Лайденшатфлих, приближать его к победе. Он жаждал только одного, чтобы его заметили! Чтобы его признали, чтобы о нём говорили. Заражённый этой идеей, он стал дезертиром, затем фанатиком… Людей, что устали от войны, оказалось не так уж и мало. Но они были слабы, а он силён. Он знал, к чему стремился. Разве он не вправе был распоряжаться их судьбами и телами, как ему заблагорассудится? Они пожелали умереть и умерли. Эта была их судьба, чтобы каждый из них стал ступенью его пирамиды. Ему было весело на той вершине. О, мир заговорил о нём. Ему дали имя! Ему нравилось, нравилось, нравилось! Когда люди шептали со страхом о его деянии, как даже бледный судья зачитывал ему приговор. Он хохотал, смеялся над всем миром. Но после его заперли, отправили в склеп, заклеймили, надели ошейник.       О нём больше не говорили… …а о ней?       Хиганбана стряхнула кровь со своих лепестков? Стала белой и невинной? Перед казнью он жаждал вновь её увидеть. Убедиться, что это не сон. Разве может богиня смерти так измениться? И увидел. Такую непорочную, такую фарфоровую, тихую, безгрешную. Пустую. Кажется, он рыдал? Кричал? Порезал руки наручниками? Разочаровавшись и одновременно словно освободившись, он тогда прошептал ей совсем недлинное письмо, а после она ушла. Быть может, та кукла помнила бы ещё Эдварда Джонса, но с каждым днём он всё меньше и меньше верил в это. Время его приговора становилось ближе, но никто не сообщал об этом. Ему суждено было уйти в полной тишине среди чужих людей. Разве этого он желал? Побег был нереален. Невозможен… Ха! Если бы только люди не были так тупы и уверенны в своём превосходстве только от того, что стены темницы нерушимы, а адский котёл в бездне. Он убил глупых чертей без всякого сожаления. Его имя должно было вновь прогреметь на весь мир, но трусливый Лайденшатфлих даже не пискнул. Как же… сказать о таком, что неприступная тюрьма оказалась картонной?       И вот теперь разве не сама судьба дала ему известие, что она здесь? Что он может увидеть её и спросить, помнит ли она о его письме. Но вместо этого увидел обыкновенную женщину, трепещущую в руках другого. Тогда она была холодна и пуста, но всё равно божественна! На войне она была кровавым дождём, в мире — ледяным озером, в котором Эдвард тонул и захлебнулся бы, останься она с ним рядом больше, чем на ничтожный час! Он не мог выбросить её из головы ни на миг. Эта девушка-смерть будоражила его сны, наполняя смыслом и жизнью. Но кем теперь она была? Просто женщиной? Ничего больше не жаждущей, кроме внимания этого мужчины? Он… он и тогда был рядом с ней. Эта тварь! Он… он был способен подчинять хиганбану. Неужели он и тогда купался в её любви? Чем он заслужил такое? Да разве она будет помнить о письме Эдварда Джонса, когда это существо рядом с ней? Присосался к ней как пиявка. Она больше не хиганбана, больше даже не прекрасный зимний сад, она… обыкновенная. Вскоре он набьёт её живот своими отпрысками, и от неё самой ничего не останется. Как Эдвард может позволить такому случиться?       Навык не пропал. Он никогда не промахивался, но сейчас мешала ночь, и лунный свет лишь слегка освещал пару. Тем не менее его глаза словно больше не принадлежали ему. Вся его ярость ушла в этот взор, желание прострелить голову самому ненавистному человеку, который так мешал быть Вайолет свободной. Когда-нибудь она поймет, что Эдвард желал снять с неё кандалы, подобные тем, что были на нём. Она же не сойдёт с ума только от вида крови? Вкус её на губах должен отрезвить оружие. Она вновь станет алым цветком! Да, да, да! Пусть даже если тут же набросится на него и отправит его к Нему. Что ж, тогда он сам доставит своё письмо. Первым.       Выстрел.       Громко, так громко. Хотелось бы тише.       А после покой: музыка умолкла, свет в доме замерцал, насекомые стихли, даже океан замер.       Неужели промахнулся?       Нет.       Отчаянный крик, прогремевший в этой могильной тишине, внезапно заставил сердце Эдварда Джонса сжаться в ужасе. Этот крик не принадлежал ни девушке, ни женщине, ни человеку. Завороженный, он совсем забыл, что ему надо бежать. Он никак не мог свести глаз с картины, художником которой был сам. Он не промахнулся, хотя смазал выстрел и прострелил цели горло. И вдруг Эдвард расхохотался, одновременно безумно пуская слёзы. Он был в восторге от того, что подлая тварь, которую он подстрелил, теперь не способна ничего сказать, что она корчится на земле и захлебывается в собственной крови. Так получилось даже лучше: менее милосердно, но именно такую казнь заслужила гончая Лайденшатфлиха. Эдвард так был зациклен на собственном творении, что слишком поздно увидел совсем рядом другие зимние глаза, так невероятно похожие на те, которые он любил. Их холод он почувствовал во вспышке огня.       Как и его жертва, Эдвард Джонс ничего не успел сказать перед смертью. Бенедикт Блю выстрелил ему в голову без промедления и не промахнулся.

***

      Спустя то время Нить и Игла потеряли всю свою силу. Та страшная ночь уничтожила Клаудию Ходжинса. Время не вылечило потерю друга. Если бы это была война, быть может, он справился бы, но это был самый счастливый миг его жизни и самый страшный сон. Он любил Люкс, но её ласка и забота не могла справиться с той депрессией, что охватила его после. Он безудержно курил. Заключал сделки без бывшего ощущения фортуны. Ему всё это было безразлично. Он всерьёз рассорился со старшим братом, который, как выяснилось, встретился с этим человеком на побережье и заговорил с ним. Хоть тот не мог знать, кто он, тем не менее всё, скорее всего, обернулось так именно из-за этого разговора.       Вскоре Ходжинс начал задыхаться, а при кашле в мокроте часто присутствовала кровь, но он ждал конца своей болезни, как освобождения, чтобы больше не отягощать Люкс. Она ещё была довольно молода и могла найти себе другого. Но самым страшным было то, что такая стойкая и сильная ко всему Вайолет опередила его. Она слегла от обычной простуды.       Знакомая комната, стены и письма… Нет, не совсем знакомые. Они были написаны не ей. Как оказалось, Гилберт писал их практически сразу, как смог встать с постели в лазарете и покинуть его. Наверное, он хотел от них избавиться, чтобы это грузом не легло на Вайолет, но по каким-то причинам не успел. Она нашла их и читала по одному каждый день. Так она ощущала его рядом с собой. Ходжинс еле спас её от ярости Дитфрида, который, похоже, был способен убить её после оповещения о кончине Гилберта. Дитфрид выкрикивал несправедливые обвинения, что она должна была сделать. Называл бесполезным оружием… Она не отбивалась. Даже не пыталась, смотря на Дитфрида с надеждой, что он накажет её. Решит её судьбу, словно все эти годы она прожила зазря. Стоит ли говорить, что она больше не писала писем? Семейство Эвергарденов взяло на себя полную заботу о ней. Джулия, вопреки крикам старшего брата, обнимала Вайолет и уверяла, что та может на неё положиться. Младшие сёстры же молчали, сильно переживая потерю Гила. Боль матери тем более была непередаваемой. Именно Джулия дала доступ к комнате в родовом гнезде, выступив против Дитфрида, чтобы Вайолет смогла взять что-то из вещей своего возлюбленного.       Только те письма закончились, и Вайолет резко ощутила, что одна. Тиффани рассказала, заламывая руки, что увидела босоногую Вайолет под дождём в саду ночью. Конечно, её сразу отвели обратно в дом, но она была неотзывчива. Будучи ледяной на ощупь, она не тряслась от холода и не тянулась к огню в камине. Ходжинс кивал, слушая предысторию вполуха, когда же вошёл в комнату Вайолет, то ощутил дежавю. Только на этот раз ему не хотелось рассказывать о Гилберте, чтобы убаюкать больную девушку и наполнить её сны красочными событиями. Теперь упоминание о нём наносило ему самому глубокую рану. Да и рассказывать было некому, так как она даже не была в сознании. Вайолет пылала от жара и порой во сне что-то шептала. Доктор, который приходил к ней и оказывал помощь, сегодня подошёл к Патрику и сообщил неутешительную вещь. Собственно, именно поэтому Ходжинса пригласили в дом Эвергарденов. Попрощаться…       Совсем не тихо за ним прибыл Бенедикт. После посещения он, как мальчонка, рыдал на груди у Ходжинса и постоянно спрашивал: «Ви ведь выкарабкается, правда?» На это ответа у того не было. Им всем оставалось молиться, чтобы этого не случилось. И тем временем, даже если бы воспаление лёгких как-то излечилось, кто мог помочь излечить её душу? Ходжинс был слаб, Бенедикт неумел, Люкс и Каттлея, которым не было сказано о состоянии Вайолет сейчас, тем более не могли заменить Гила.       К рассвету она умерла.

***

      Белые стены, пол, потолок, скамейка. Последнюю заметить оказалось не так-то и просто. Впрочем, как и перрон, рельсы. От бьющего по глазам цвета Вайолет ощутила себя ослепленной и беспомощной.       — Присядь, пожалуйста, — кто-то обратился к ней, тронув за руку. Как и ожидалось, незнакомка была одета в белоснежные одеяния, с молочной кожей, белыми ресницами, бровями, волосами и совершенно серебряными, как у зеркальной глади озера, очами.       — Можешь звать меня Галэя, я проводница.       — Проводница куда?       — В мир после, разумеется, дитя.       — Я умерла?       — Верно.       — Значит, мне предстоит суд?       — Суд? Ах, да, во многих верованиях вы называете это часом распределения в Рай или Ад? На самом деле все несколько сложнее и проще. Узнаёшь это место, на что оно похоже?       — Нет. Я здесь впервые. Всё слишком нереалистично.       — Разумеется, ведь всё здесь построено из эфира, но тем не менее на что это похоже?       — На железнодорожную станцию?       — Да, пожалуй. У тебя ведь были приятные воспоминания с ней?       — Не припомню…       — Правда?       — На станции человек, который был мне дорог, чуть не покончил с собой.       — Но ведь там произошло что-то и другое?       — Да, мы стали называть друг друга друзьями, впоследствии он с убеждением начал звать меня своей сестрой.       — Ещё?       — Мой… любимый человек встречал меня и хотел тронуть меня за руку, но забыл, что она в починке. Он тогда замер и посмотрел на меня как-то… как-то…       — Любя?       — Да, наверное… Я почувствовала себя счастливой.       — Вот, уже теплее. Может быть что-то ещё, связанное с поездами?       — Поездами?.. Та ночь была самой счастливой в моей жизни. Он спас меня. Он пришёл. Я чуть не потеряла изумруд. Мне казалось, что нет ничего дороже того камня. Я не могла позволить ему упасть, но пришёл он… Он, настоящий. Камень ни разу не мог бы передать того, что я видела рядом. Я была самым счастливым человеком в этот миг.       — Итак, ты была счастлива. Теперь ты понимаешь, почему мы здесь?       — Нет.       — Потому что эфир создал это место, руководствуясь твоими счастливыми воспоминаниями. Учитывая, что были выбраны счастливые моменты, то у меня хорошие новости. Ты явно не пойдешь в Ад, как это у вас называется в твоём мире, но есть и плохой момент. Здесь нет красок, кроме этой ослепляющей белизны. Белый цвет порой кроме непорочности и чистоты знаменует пустоту. Ты ведь это ощущаешь душой?       — Да.       — Печально. Но ведь у тебя есть счастливые воспоминания, почему же…       — Потому что его нет рядом. Я смогу его увидеть?       — Тише, не так быстро, Вайолет. Мы ещё не перешли к сути, что тебя ждёт.       — Так значит, меня ждёт суд?       — Суд? Нет. Ты сама накажешь себя.       — Как это понимать?       — Так же, как это место. За тобой придёт поезд, полный воспоминаний твоей жизни. Ты будешь сходить с него и вновь садиться. Этот поезд не пропустит ни одного твоего греха, заставляя твою душу гореть, чтобы избавить тебя от этой пустоты, но там будет то, что будет бороться за тебя. Или ты в самом деле думала, что где-то будет сидеть уставший старик, который выслушает тебя и простит? Люди, вы так эгоистичны. Неужели создатель, который вручил вам мир и сказал вам жить и любить, настолько должен страдать, чтобы ни разу не сомкнуть глаз после сотворения и исцелять все ваши раны, прощать вам грехи, которые вы делаете порой без сомненья? Разве несчастный тогда не станет безумным, проникая в каждый разум?       — Я не хотела бы никого ранить, но мне нужно передать послание.       — То самое? От того, кто отнял у тебя самое дорогое?       — Я обещала.       — Но те слова заслуживает ли создатель?       — Я… не знаю.       — Ты ощущаешь обиду на него, ведь так?       — Я…       — Винила за то, что отнял у тебя.       — Нет, я…       — Ведь он бы мог спасти его.       — Нет, я не виню!       — Нет? Но людям же нужен создатель, чтобы даже одиночке всегда можно было спросить у него, за что такая кара несчастному.       — Я никогда не винила создателя!       — Знаю. Так было всегда, пока не прогремел тот выстрел.       Вайолет промолчала и только спустя несколько минут спросила:       — Когда придёт поезд?       — Когда ты будешь готова.       — Я готова.       — Нет. Ты не готова. И есть ещё один момент, который я хотела бы тебе осветить.       — Какой же?       — Ты говорила о письме, что должна была передать. Был ещё один человек, который расстроился, узнав, что не сможет замолвить слово.       — Я его знаю?       — Да, ты её знаешь. Её звали Чейзер.       — Чейзер? — взволнованно переспросила Вайолет. — Неужели она тоже уже умерла?       — Увы, ей пришлось выступить его конвоиром, как представительнице от Альтаира. Не одна она пострадала в тот день... но она проявила небывалое упорство, чтобы остановить преступника. Исключительное...       — Эдвард Джонс?       — Эдвард Джонс. Всё ещё желаешь передать его послание?       И на этот раз Вайолет смолчала.       — Итак, Чейзер. Она умерла мученической смертью. Всё, что имеет насильственный характер, попадает под эту категорию. Смягчающее обстоятельство, за исключением убийц. Им это не особо помогает.       — А война?       — Да, дитя, война не оправдание в этом мире… ведь, как я и говорила, там, на том пути, ты вспомнишь всё и будешь гореть.       — Значит, и я убийца.       — Да.       — И майор… — на глазах у Вайолет проступили слёзы.       — И майор… — вздохнула Галэя. — Но… однажды его поезд остановится на станции, где ты будешь ждать его.       — Поезд?       — Да. У него были те же счастливые воспоминания, хотя… эфир перепутал станцию с поляной из фиалок.       — Правда? — вскинула голову Вайолет.       — На нас, проводниках, заклятие, не позволяющее врать, а порой так хочется.       — Ваша работа тяжела.       — О, ничего страшного. Среди нас, проводников, тоже свои уровни. Я работаю не с таким безнадёжными людьми, как некоторые мои на самом деле проклятые коллеги. Но давай всё же вернёмся обратно к Чейзер. Она очень хотела повстречать создателя, рассказать ему о тебе, что ты очень хороший человек. А так как она была мученицей, то у них есть одна привилегия. Что-то наподобие одного желания, что обязательно должно быть исполнено. Сев в свою лодку, а у неё вместо поезда была именно она, она подумала о тебе. Наш податливый мир принял её пожелание. Проигнорировать его я не могу и должна осведомить о его содержании.       — Я слушаю.       — Собственно, я уже передала суть. Её желанием было донести, что ты заслуживаешь лучшего, а вот реализация на усмотрение этого пластичного мира, конечно, с рассмотрения того, кто за это ответственен. Однажды один учёный умер за свою мечту. Его идеи не совсем понравились обществу. Тем не менее, погибнув из-за них, он всё равно пошёл по своей дороге с мыслью, как было бы хорошо, исполнись его мечта. В итоге в вашем мире появился редкий металл, способный к симбиозу с живой плотью. Немыслимо! Не правда ли? Чистая магия. Несмотря на то, что ваш мир крайне отстаёт по прогрессу и науке в данной технологии, некоторые счастливчики перестали считаться инвалидами только из-за того, что потеряли руку или ногу. Конечно, позволить это в твоём мире может не каждый. Тебе очень повезло получить это в той жизни. И, порой, если мечта несёт в себе любовь к кому-то, этот мир принимает это и дарует миру испытаний. Ведь Бог — есть любовь. Запомни это.       — Любовь?       — Любовь. Ты ещё не познала все её значения. Но, возвращаясь к теме нашего разговора, у тебя есть шанс выбрать два пути. Первый — остаться здесь, дождаться своего поезда и пройти через всю свою жизнь, другая же дорога вон там, — Галэя встала со скамьи и указала за спину Вайолет. Та обернулась и заметила на стене часы с золотыми стрелками, ведущими подсчёт серебряным цифрам. Они шли неправильно, в обратном направлении. Вдруг Вайолет разглядела в стене ручку. Она была чуть более ослепительно белой, отчего сразу увидеть её было нереально.       — Это путь обратно в тот мир, который принёс тебе боль. Наши судьи, скажем так, посчитали, что нести ответственность за свои действия ты начала с того момента, куда сейчас стремятся эти часы. Требовать с тебя разума, когда ты была вынуждена подчиняться воле людей в том земном аду, бессмысленно, тем более тебе постоянно стирали память. Пытались стереть. Ты была стойкой девочкой. Тебя не осуждают за то время. Однако, забыв всё и начав с пустого листа, ты осознавала, что делаешь. Что убивала тех, к кому сама же потянулась в поисках защиты. Тебе даётся второй шанс поменять свою судьбу и судьбу других людей. Ты оставила глубоко несчастными тех, кто остался. Они очень любят тебя. Ты можешь избавить их от страданий.       — Я не понимаю.       — Это дорога в прошлое.       — Разве подобное возможно?       — А механические руки, выполняющие функции утерянных без каких-либо проблем, реальны?       — Я в самом деле могу изменить прошлое? Разве это не повлияет на многих людей?       — Безусловно.       — И разве это справедливо по отношению к ним только из-за меня?       — Хм, интересный вопрос, но они не узнают об альтернативе.       — В самом деле? Нет ли в этом какого-то подвоха? Не создаст ли это двух линий времени, где кто-то будет несчастен, а кто-то получит приз?       — Нет, время не терпит хаоса. Оно будет переписано. Ты боишься быть ответственной за изменения?       — Я никогда не чувствовала страха.       — Пожалуй, не соглашусь с тобой. Ты большая трусиха.       Вайолет постояла, смотря то на дверь, то на рельсы.       — Я согласна.       — Согласна на что? — мягко переспросила Галэя.       — Войти в ту дверь. Я хочу жить и хочу любить. Но… не забуду ли я всё, о чём мы здесь говорили?       Галэя улыбнулась, зашагав к двери. Та откликнулась на её приближение и отворилась сама. За ней ничего не было видно, только туман неопределенности.       — Я не знаю, с чего ты начнёшь, не знаю, какие воспоминания тебе будут оставлены. Я всего лишь проводница.       — Хорошо. Я согласна и на такие условия.       — Что ж, тогда удачи, Вайолет. Живи и будь счастливой! Но помни, уже изменив хоть что-то, ты станешь беспомощна пред настоящим и будущим.       — Я поняла.       — Прощай, быть может, больше не увидимся. Твоё место счастливых воспоминаний, быть может, в следующий раз будет полно цвета? Я очень хотела бы этого.       — Я буду помнить твою доброту.       — Благодарю тебя, Вайолет.       Вскоре дверь закрылась. Душа, получившая второй шанс, исчезла бесследно в тумане.

***

      Голубые глаза открылись.       Холод, голод, одиночество. Она проснулась с этими чувствами. Её самодельный дом из палок и листьев развалился. Кругом бушевал ливень, завывал ветер. Все звери спрятались по своим норам, но только двуногая белая пантера оказалась под открытым небом. Что-то на этот раз с ней было не так. Все живые сущности, свыкнувшиеся с её присутствием, могли бы отметить, что её взгляд изменился, её движения стали более человечными. Очень долго она рассматривала свои руки, будто видела их впервые. Вскоре стихия утихомирилась, а та вскочила и понеслась к океану. Она долго всматривались в даль, пока радостно не вскрикнула. Белая пантера увидела севший на мель корабль и одинокую шлюпку с людьми, гребущими к острову. Она определённо точно не могла их упустить.       Время начало свой новый отсчёт.