Проще любви

========== -В Д О Х- ========== Мы внушаем себе веру в сказку и вечную любовь, хотя нет в мире ни первого, ни второго. Тяжко жить, понимая, что каждый день — жестокий урок, который, конечно, пригодится в будущем, но сейчас, в эту минуту, представляет из себя всего лишь очередное падение, шаг назад. Ошибку, которую слишком сложно исправить. Не сказать, что он моя ошибка. Иккинг — временное увлечение и первая любовь. Он человек, воспоминания о котором будут тревожить меня еще очень долго. Он — парень, сделавший меня тем человеком (стыдно признавать), которым я являюсь сейчас. Он заставил меня поверить в себя. Распиздяй с прекрасной душой и большим сердцем научил меня любить. Мне ни разу не было страшно обжечься, потому что с Иккингом Хэддоком я с самого первого дня находилась под опасным прицелом снайперской винтовки, что вот-вот могла выстрелить и прохуярить мою плоть, оставив, как память, лишь дыру в бездыханном бледном теле, которое позже зарыли бы в землю, поставив каменное надгробие поверх еще свежей земли. С ним я была готова ежесекундно подпитываться болью, как наркозависимая слабовольная сука, которой только и надо для жизни — принять дозу. На самом деле теперь, благодаря тому же Хэддоку, чтобы и дальше беззаботно существовать на гребанной планете, мне правда требовалась доза… Особенно, после того, как подонок с прекрасной душой и большим сердцем ушел… без зазрения совести забрав с собой частицу моего рассудка. — О, какие люди! Хофферсон! — Будь тише, — шепчу, боясь, что нас могут увидеть. Страшно, блять, подумать, что будет, если кто-то из наших заметит Берсерков на своей территории. Я не хотела кровопролитных драк. Пришла за другим, более необходимым. — Принес? Дагур усмехается, и по моей коже бегут сотни мурашек от его звериного оскала. Это совсем не то приятное покалывание в кончиках пальцев — нет. Самый настоящий крик об опасности, что пульсирует в голове, отдаваясь отвратительной тягостью в висках. — Для малышки Хофферсон хоть звезду с неба, — парень отталкивается от своей машины, покусывая нижнюю губу. Вижу, что внутри тачки сидит еще один Берсерк. Его друг — Сем. Эти двое своеобразный прототип Хэддока с Торстоном. Только страшнее, безжалостнее, опаснее. — Ты знаешь цену, детка. Предвкушение скорейшего полета лишает остатков самоконтроля. Спокойно киваю, пытаясь унять ломку в конечностях. Достаю из кармана деньги и передаю их Дагуру. Не хочу смотреть в его почти черные глаза, поэтому отвожу взгляд в сторону. Парень пересчитывает купюры и мирно цокает языком, видимо соглашаясь с предложенной суммой. Он вынимает из внутреннего кармана своей кожанки пакетик с белым порошком, и без тревоги (не впервой ведь) вкладывает его в мою ладонь. Коленки дрожат, блять. И моя нервозность не скрывается от его внимания… — Эта территория чиста, детка. Можешь прямо здесь, если не терпится. Думаю всего секунду. Мне нечего терять. Киваю парню и благодарно улыбаюсь, подходя к его машине. Разумеется, меня не пугает перспектива быть изнасилованной двумя сумасшедшими в темноте пустующих зданий. Сем внимательно наблюдает за мной из переднего сидения автомобиля, а я только улыбаюсь и киваю ему в знак приветствия, оставаясь невозмутимой. Меня выдают лишь дрожащие пальцы, когда я раскрываю краешек пакетика и, блять, не успеваю опомниться, как слышу душераздирающий скрежет шин по асфальту. Бросаю короткий взгляд на Дагура, но, кажется, он в таком же замешательстве. Впрочем, уже через минуту ситуация набирает ясности. Иккинг с Рафаэлем и еще несколькими парнями появляются в поле нашего зрения. Его взгляд заостряется на мне, и я даже думать не хочу о том, какого хуя он здесь забыл. — Подставная сука, — шипит Дагур, резко толкая меня за землю. Удержать равновесие трудно, потому, как не удивительно, я падаю. В области позвоночника неприятно щемит, но я преодолеваю зуд, и приподнимаюсь, становясь свидетелем самой настоящей драки. Мне довольно часто приходилось залечивать шистадовские раны, но никогда ранее я не видела самого процесса их получения. Лишь разгребала последствия… И сейчас, кажется, я конкретно попала. Он не заставляет ждать себя слишком долго. Иккинг поднимает меня с земли, отбирает наркотик и тащит нахуй отсюда, пока его парни разбираются с Дагуром и, подоспевшим на помощь товарищу Семом. Не знаю, что страшнее: находиться с Иккингом здесь и сейчас, или дальше безвольным овощем наблюдать за мордобоем слегка сдвинутых парней. Хэддок, словно безвольную куклу, ни капельки не сдерживая сил, ведет меня в неизвестном направлении. Такое чувство, словно прошла целая вечность с тех пор, как мы покинули «поле битвы». Хотя, на самом деле, всего-навсего минуты три. Оказываемся в плохо освещенном переулке. Иккинг отпускает мою руку, смотрит в небо, и со всей дури, в то же чертово мгновение, хуярит по гребанной стене из белого кирпича. Раз. Второй. Третий. Устаю считать. — Иккинг, пожалуйста… Перестань. — Капли его крови красят участки стены в алый. Парень поворачивается и смотрит на меня, как на последнее ничтожество. Словно я, блять, детоубийца или маньяк-насильник из детективных хроник. Он плотно сжимает губы, достает из кармана «нечто», и уже секундой позже прямо в мое лицо бросает этот злосчастный пакетик с героином. Смотрю на рассыпавшийся по земле порошок. Жмурюсь, боясь заплакать. Не уверена почему в глазах выступили слезы: из-за того, что мой наркотик испорчен, или из-за разъедающей боли в грудной клетке. Безвольно сжимаю и разжимаю кулаки. Ломка не ушла, только стала сильнее. А Хэддок снова все испортил. — Давай, Хофферсон, хули ты просто стоишь на месте? — открываю веки, смаргивая соленые слезы. — Вот он, у твоих ног, бери и глотай. А хочешь я принесу пушку и ты пустишь себе пулю в лоб? — он срывается на крик. — Хочешь, Хофферсон? Или каждый день медленно умирать тебе больше по кайфу? Я никогда не видела в его глазах такого гнева и откровенного презрения. Сейчас мне кажется, что Иккинг способен ударить меня. Разъебать лицо и сломать челюсть, как делал это со многими людьми ранее. И я не против. Знаю, как тяжело ему контролировать ярость. Не могу произнести и слова, потому что в горле стал большущий ком, который грозится вырваться наружу необратимыми рыданиями. — Ты не вправе говорить мне, что делать, Иккинг… — хриплю чересчур тихо, но он слышит, и я понимаю это по рычанию, которое срывается с его губ. Но я же бессмертная, поэтому набираюсь смелости, вдыхаю холодный воздух, и плюю ему, блять, прямо в лицо следующее: — А может, я хочу сдохнуть? Может, мне правда нравится медленно подыхать? Какая тебе нахуй разница, Хэддок? Он толкает меня к стене, которую еще недавно долбил кулаками. Сердце замирает, а, когда Иккинг сжимает мои плечи до ебанной боли в костях, я стискиваю зубы, но молчу, не показывая, как мне хреново на самом деле. — Ты свихнулась, Астрид? — хорошенько встряхивает. — Я смирился с твоими пьяными выходками на вечеринках. Принял то, что ты трахаешься со всеми подряд. Хотела вызвать ревность, Хофферсон? Я, блять, тебя ревную, не сомневайся. Но наркотики, Астрид… — он чуть разжимает пальцы. — Один из способов привлечь мое внимание? Какая же ты дура, блять. Свои зрачки видела? — отворачиваюсь, и он хватает пальцами мой подбородок, принуждая смотреть ему в глаза прямым взглядом. Шипит что-то нечленораздельное и достаточно сильно ударяет кулаком по пространству рядом с моей головой. Выпускаю судорожный вздох. Меня знобит. — Ты конченная наркоманка. Страшно и до головокружения плохо, но я держусь. — Ты возомнил себя хуй знает кем, Хэддок, — шепчу. — Помнишь, что ты сказал в ту ночь, Иккинг? Когда… — я запинаюсь и всхлипываю. И, сука, как же мне противно принимать собственную слабость. — В ту ночь, когда бросил меня, ты сказал, чтобы я жила в свое удовольствие. Что мне будет лучше без тебя, — выпускаю неконтролируемый смешок. — Я пользуюсь советом. Живу так, как мне хочется. Да, трахаюсь. Да, напиваюсь. Да, принимаю наркотики. Ревнуешь, Хэддок? Вау! Но тебе же похуй, не так ли?! Он смотрит вниз несколько долгих минут. Поднимает на меня свои глаза, и я вижу в них столько необъяснимых чувств, что хочется, подобно волку — пойти на холм, и мучительно завыть на ебанную Луну, которая, блять, может, все-таки сжалится надо мной, и разгребет все дерьмо, в котором я увязла. — Хоть подохни от передоза в подворотне, хоть сдохни от СПИДа в собственной ванной, Хофферсон. Вперед, все в твоих руках. Мне действительно похуй, видишь? — Иккинг больно ранит, прекрасно понимая, что делает. Он полностью отстраняется и идет прочь, оставляя меня одну в гнетущей темноте переулка. Нет. Он, блять, не может так просто уйти. Нет, нет, нет. Иккинг не оставит меня. Не сейчас. Именно об этом я думаю, когда бегу за ним, не чувствуя ног. Когда унизительно хватаю парня за рукав куртки, принуждая остановиться на месте. Когда вываливаю на него всю свою боль. — Не исчезай снова, — не скрываю своих чувств, потому что заебалась это делать. Мне слишком плохо. Мне слишком, блять, хуево без него. — Я ведь правда не выдержу, Иккинг. Ты не просто так оказался здесь сегодня, да? Он не оборачивается, не смотрит на меня. Хэддок сует руки в карманы джинсов, опуская голову. Ветер играет с его волосами, и я корю себя за желание податься вперед и поправить растрепанную челку. — Сегодняшняя встреча не случайность, ты права. Это просьба Хедер. Она увидела сообщение от Дагура на твоем телефоне и сказала Рафаэлю, — каждое слово щемящей пощечиной бьет по лицу. — Все как всегда просто, Хофферсон. Ты любишь усложнять. А я никогда не обещал тебе ничего кроме секса. Мы выяснили это. Размазал по асфальту, как последнюю грязную шлюху. Хотя шлюхам хоть платят, а меня даже жалеть не стали. Резанули правдой, использовали и выбросили, как ненужный аксессуар, который осточертел, вышел из моды. Губы сходятся в тонкую линию, а блядские легкие, прокуренные до уродливых трещин, сжимает в приступе агонии. Это, наверное, похлеще операции без наркоза. Тебе будто вынули сердце, а потом, поиздевавшись над чувствительной плотью, вставили жизненно необходимый орган назад. Хочется ударить Хэддока. Хочется сбежать отсюда сейчас же, провалиться под землю, сдохнуть — похуй что, лишь бы исчезнуть. Но сил хватает только для того, чтобы молча развернуться и медленно пошагать в противоположную от Иккинга сторону. Он прав. Наверное, я действительно слишком сильно все усложняю. Приду домой, наберу ванную, наполню бокал и упьюсь полусладким нахуй. Хоть что-то в этой жизни крайне просто. ========== -В Ы Д О Х- ==========