Проще любви

Порой излишним вниманием людей ранят больнее, чем молчанием и безразличием. И иногда так не хочется быть уязвленным, что ты до последнего бежишь от всего, что может задеть, пока не оказываешься в глухом тупике. Отрицаешь свою боязнь боли, но не останавливаешься, чтобы взглянуть в зеленые глаза страху. Ты, блять, лишь добавляешь газу, и на всех парах мчишься подальше от всего этого дерьма, именуемого любовью. Ты терпишь. С последних ебанных сил стараешься терпеть ее выходки ровно до тех пор, пока не застаешь эту самую любовь в подворотне с расширенными зрачками, дрожащими пальцами и белым порошком на ладони. Пока отвратительная смесь чувств, которую ты видишь в ее глазах, не начинает разъедать мозг, крича, что это, сука, ты причина ее жизненного пиздеца. Именно ты — мудак, убивший в этой милой и улыбчивой девушке наивного ребенка, в которого влюбился. — Ей будет лучше без меня, — говоришь своему другу, поджигая ментоловую сигарету. — Она подсела на наркоту, Иккинг, — отвечает он, и ты понимаешь, что весь пиздец только начинается. Мою жизнь условно можно поделить на два этапа. Первый — «до встречи с Астрид Хофферсон». Время, когда я трахал все, что двигалось, и целовал все, что напивалось. Второй — «после встречи». Период существования, когда я поверил, что могу быть искренним с кем-то. Время, когда я был готов трахать и целовать только одну девчонку в каком бы, блять, состоянии она не была. Впрочем, недавно нарисовался самый жесткий, третий этап. Период, когда Астрид Хофферсон перестала присутствовать в моей жизни. Когда вернуться назад невозможно, а спокойно дышать дальше нет смысла и сил, единственное о чем ты думаешь: «зачем?» Зачем оставлять человека, которого любишь?.. — Иккинг? Почему ты так рано? — даже ласковый голос матери не приглушает мой гнев, не притупляет гребанное отчаяние, которое нагло оккупировало каждое нервное окончание тела. Начинает казаться, что моя злость осязаема, и вот, стоит захотеть — прикоснусь к ней кончиками пальцев. Как касался подбородка Астрид Хофферсон в том зловонном переулке сегодня вечером. Сержусь на ебанного себя, на Берсерков, на весь мир за то, что произошло. Злюсь на Астрид, которую довел до иглы, растоптал, а потом бросил на холоде среди заброшек… Ненавижу себя. Она никогда не простит, потому что Иккинг, мать вашу, Хэддок умеет выискивать болевые точки людей, и давить на них, с наслаждением упиваясь результатом. С Хофферсон было проще простого. Ее слабым местом был я сам. Слишком поздно понял, что шутки, блять, закончились. На кону не разбитое сердце — жизнь. Мама смеется чему-то на кухне. Ее мягкий смех остается самым прекрасным звуком, что мне доводилось слышать. Особенно сейчас, когда я чувствую себя настолько уязвленным. А стоны Хофферсон под тобой?.. — Дорогой? — не заметил, как мать покинула кухню и вышла ко мне. На ее красивом лице играли эмоции: беспокойство и страх. В этом вся Валка — никогда не скрывает истинных чувств. И это оправдано. С таким сыном нужно всегда, блять, ожидать худшего. — Что у тебя случилось? Сжимаю скулы, чтобы не сорваться на женщине. Не хочется грубить и нахальничать, а отшучиваться не осталось сил. Все-таки именно мама — человек, который вытаскивает меня из всякого дерьма. Она не виновата в том, что ее сын мудак. В несвойственном мне жесте, я подхожу к Валке и несильно обнимаю ее, жадно вдыхая ягодный аромат ее мягких волос. Без слов… Она удивленно охает мне в грудь, но не отстраняется. И на гребанную, блять, минуту мне становится хорошо. Нет ни проблем, ни Астрид с наркотиками. Только маленький мальчик, который запутался — и его мама, пахнущая специями и лавандой. Она не спрашивает ровным счетом ничего даже тогда, когда я отпускаю ее. Валка ведет меня на кухню и заваривает наш любимый травяной чай. Ставит на стол две чашки, наполняя их до самых краев дымящейся жидкостью. Тогда я решаюсь. Не знаю зачем, но что-то во мне требует этого. Хочу поделиться с матерью болью. — Есть одна девушка, мам, — в ее глазах мелькает удивление, но оно слишком быстро сменяется понимаем. Она коротко кивает. — Она не такая, как все. Во всех существующих смыслах. — Валка ставит свою чашку на стол, хмуря брови. — И я сильно ее обидел. Из-за меня… у нее проблемы. Назвать наркозависимость обычной проблемой? Ты еблан, Хэддок. Выдыхаю и опускаю взгляд. Но, когда смотрю на Валку, жалею, что начал все это. Странное ощущение, словно она знает обо мне что-то такое, о чем мне самому неизвестно. — За девятнадцать лет, Иккинг, ты впервые говоришь мне о девушке, — она молчит некоторое время. — Скажи, дорогой, ты влюблен? Я без раздумий киваю, но сразу же хмыкаю, потому что, блять, ты серьезно сейчас кивнул, Хэддок? Валка не смеется, хотя почему-то я ожидал смеха и некого подтрунивания со стороны своей всегда позитивной матери. — Если и она влюблена в тебя, — говорит мама, слабо улыбаясь, — то простит все. Чтобы ты не сделал, Иккинг. Женщины такие странные существа. Мы прощаем все, когда любим. — Даже боль? Она вздыхает, а я вижу в ее глазах грусть. — Даже боль. И разговора с матерью мне достаточно. Она вселяет в меня удивительную веру. Прощаюсь с ней, говоря, что должен исправить свою ошибку. Жизнь, блять, только одна. А сегодняшняя ночь может стать в ней переломной. *** Люди, говорящие, что любовь убивает — правы. Люди, считающие, что нас убивает не только любовь — правы вдвойне. Лучше бы Иккинг действительно принес пистолет. Пуля — то, что нужно, когда твое сердце и, единственное, чем ты гордилась (сила) разнесены в пух и прах. Ебанная боль, которая уже заебала устраивать танцы на осколках моих чувств, стала невыносимой, когда он заявился ко мне домой. Ломит от нехватки тебя и наркотика в крови. — Зачем ты приехал? — голос больше не дрожит. Наверное, из-за выпитой бутылки вина я столь бесстрастна. — Хочу помочь тебе, Астрид, — говорит Иккинг, подходя ближе. Он закрывает дверь, а я дергаю рукав рубашки, чтобы скрыть вздувшиеся вены. Выглядит ужасно. — Помочь и извиниться. Меня, словно током ударяет от его слов. Ты, блять, серьезно? Наши недоотношения и без того напоминают остросюжетный триллер, в котором я — глупая блондинка, умирающая в конце. Не хочу, чтобы он вытаскивал меня с ямы, в которую сам загнал. Не вижу никакой логики в поступках этого парня. Или теперь просто не хочу видеть, потому что я, блять, слишком все усложняю. Больше не надо заставлять меня дышать в перерывах между поцелуями, шепча на ухо, какая я прекрасная. Не надо говорить, как хорошо со мной, а потом исчезать. Не надо меня спасать. Слова ничего не значат. — Можешь уходить. Мне не нужна помощь. Хоть выверни душу наизнанку, хоть вытащи сердце и сожги его на моих глазах, я больше не стану другой. Поздно, Хэддок. — Истерики кошмарно утомили. Иккинг медленно подходит, и хочется зарыдать от ярко выраженного чувства дежавю, расцветающего в моей груди. Он смотрит в глаза, нежно обнимает и притягивает для поцелуя. Даже если бы хотела отстраниться — не смогла бы. Желание умереть в семнадцать на полу ванной комнаты вдруг испаряется. — Ничего нельзя изменить только в одном случае, Астрид. Когда человек мертв. А ты не собираешься умирать. Слабость с привкусом слез на губах тоже своеобразный наркотик. Только героин убивает, а слабость ломает. Проще любви только падение.